Behind the Platinum

Утреннее солнце Лос-Анджелеса, обычно воспринимаемое как благословение, сегодня казалось Ние жестоким и физически невыносимым. Его яркие, слепящие лучи резали сетчатку даже сквозь плотные, почти черные стекла огромных солнцезащитных очков, скрывающих половину лица. Она быстро, почти бегом шла по длинным, застеленным ковролином коридорам студии Encore, втянув голову в плечи. На ней была глухая, объемная серая толстовка. Капюшон был низко натянут на голову, несмотря на то, что мощные кондиционеры здания и так охлаждали воздух до температуры холодильной камеры. Она молилась только об одном: не встретить никого из знакомых саунд-продюсеров, менеджеров или, не дай бог, уборщиков. Ей нужно было укрытие. На безымянном пальце её левой руки мерцал огромный, безупречно ограненный бриллиант. Кольцо не ощущалось на коже как символ любви или драгоценность. Оно было холодным. Оно тянуло кисть вниз, словно свинцовая гиря. Оно ощущалось как тугая, медленно, но верно затягивающаяся удавка на её горле. Ниа влетела в свою крошечную студию-каморку, с глухим стуком захлопнула за собой тяжелую звукоизоляционную дверь, дрожащими пальцами повернула магнитный замок до щелчка и бессильно привалилась к ней спиной. Только сейчас она позволила себе прерывисто, со свистом выдохнуть. Она стянула очки и небрежно бросила их на край стола. Её лицо было пугающе бледным, заострившимся, а веки — воспаленными, красными и болезненно опухшими от многочасовых рыданий. Она не спала ни секунды после изматывающего перелета из Техаса. Стоило ей только закрыть глаза, как мозг, измученный адреналином и страхом, тут же подкидывал ей картины прошедшей ночи, прокручивая их снова и снова, как заевшую кинопленку. Она не стала оттягивать неизбежное. Как только Трэвис надел ей кольцо на палец, как только он, светясь от самодовольного триумфа, выпил бокал дорогого шампанского за свою победу — Ниа, сжимая дрожащие руки в кулаки, рассказала ему про ультиматум лейбла. Про три месяца грядущего тура с Маршаллом и парнями из D12. Реакция оказалась страшнее, чем она могла себе представить в самых мрачных сценариях. В этот раз Трэвис не ударил её. Он не оставил на её теле ни единого синяка, но эта физическая неприкосновенность сделала психологическую пытку еще более невыносимой. Вместо того чтобы сломать её, он методично, с ледяной яростью уничтожил всё вокруг неё. В ушах Нии до сих пор стоял звон бьющегося хрусталя — Трэвис со всей силы швырнул свой бокал с недопитым шампанским в стену, прямо над её головой. Осколки брызнули во все стороны, осыпав её волосы. Она помнила, как он перевернул тяжелый стеклянный журнальный столик, как с корнем, вырывая крепления из потолка, сорвал тяжелые портьеры. Он метался по гостиной, усыпанной лепестками роз, как разъяренный, сорвавшийся с цепи зверь, втаптывая свой собственный романтический сюрприз в паркет тяжелыми ботинками. Его слова до сих пор токсичным ядом жгли её мозг. «Ты эгоистичная дрянь, Вирджиния! Ты думаешь только о своих гребаных амбициях! Я делаю тебе предложение, я дарю тебе кольцо, я планирую нашу гребаную жизнь, а ты говоришь, что уезжаешь с этим белобрысым ублюдком?! В один автобус с чертовыми наркоманами?!» Он нависал над ней, пока она сидела на полу среди осколков, закрыв голову руками, ожидая удара, который всё никак не наступал. «Ты снаркоманишься там за неделю! Ты перетрахаешься со всей его командой, пока я буду сидеть здесь и ждать тебя, как идиот! Ты шлюха, Брукс, которой просто нужны камеры и внимание этих ублюдков!» Она плакала, задыхаясь от истерики. Она клялась ему в верности, глотая слезы, пыталась объяснить про деньги для них, про жесткие условия Дре, про то, что у неё нет выбора. Под утро Трэвис просто выдохся. Он бросил на неё полный презрения взгляд, сказал, что она испортила лучший день в их жизни, и ушел в спальню, заперев дверь. А Ниа, просидев на полу до рассвета, села в машину и сбежала сюда. Лишь бы не быть в этой разгромленной квартире, которая должна была стать их семейным гнездом. Ниа вздрогнула, выныривая из воспоминаний. Она потерла лицо ладонями, подошла к своему офисному креслу и тяжело опустилась в него, даже не сняв толстовку. Она вытащила из сумки толстую папку с документами, которые вчера передал ей Брюс — логистика тура, расписание саундчеков, утвержденный сет-лист. Она разложила листы перед собой на столе и уставилась в них. Черные буквы расплывались перед глазами в бессмысленную серую массу. Голова гудела. Дверь в каморку резко дернулась. Кто-то уверенно потянул за ручку снаружи. Замок лязгнул, не поддаваясь. Ниа подскочила в кресле, сердце ухнуло куда-то в желудок. Раздался тяжелый, требовательный стук костяшками пальцев по дереву. — Ниа? Открывай, я знаю, что ты там. Свет горит, и я видел твою машину на парковке. Голос Доктора Дре. Ниа запаниковала. Она судорожно вытерла глаза рукавом толстовки, пригладила растрепанные, несвежие волосы, сделала глубокий, рваный вдох, пытаясь натянуть на лицо маску нормальности. Она подошла к двери и повернула замок. Дре шагнул внутрь. На нем был привычный черный спортивный костюм, в его огромной руке была зажата папка с контрактами. Он начал говорить с порога, не глядя на неё: — Брюс сказал, что ты уже посмотрела черновик сет-листа для разогрева. Нам нужно обсудить тайминг третьего трека, там переход на гитару... Он осекся на полуслове, подняв глаза. Его проницательный, цепкий взгляд человека, выросшего на улицах Комптона, мгновенно просканировал её с ног до головы. Глухая, безразмерная толстовка. Сгорбленные, напряженные плечи. Бледная кожа и красные, воспаленные глаза, которые не мог скрыть даже тусклый студийный свет. И самое главное — ослепительный блеск на её левой руке, которой она нервно вцепилась в край стола. Дре замолчал. Он медленно закрыл за собой тяжелую дверь, отсекая шум коридора. Его взгляд переместился с её заплаканного лица на бриллиант, а затем обратно. В воздухе повисла плотная, звенящая пауза. — Я чего-то не знаю, малая? — его баритон стал тихим, но в нем зазвучали тяжелые, металлические нотки. Ниа рефлекторно попыталась спрятать левую руку в карман толстовки, но было поздно. Камень был слишком большим, чтобы его не заметить. Она сглотнула и выдавила из себя слабую, надломленную улыбку, которая больше походила на гримасу боли. — О чем ты, Дре? Я... да, мы с Брюсом закончили с сет-листом, я просто хотела пройтись по таймингу, как ты и сказал... — Я про этот булыжник на твоем пальце, Вирджиния, — Дре указал массивным пальцем на её карман. Он не повышал голоса, но каждое его слово падало как камень. — И про то, что девушка твоего возраста, получившая вчера вечером предложение, должна сейчас порхать по магазинам на Родео-Драйв. Она должна пить шампанское с подругами, хвастаться кольцом и не вылезать из постели со своим официальным женихом. Он сделал шаг ближе к ней. — А вместо этого ты запираешься в темной студийной кладовке, в растянутой кофте, и выглядишь так, будто ночью тебя переехал грузовик. Что происходит? Слова Дре били прямо в цель, расковыривая едва затянувшуюся рану. Ниа отвела взгляд, чувствуя, как к горлу снова подступает истерический ком. Ей так хотелось рассказать кому-то. Ей хотелось упасть в это кресло, закрыть лицо руками и выкрикнуть всё: про осколки, про крики, про то, что она до смерти боится возвращаться в ту квартиру. Но комплекс «правильной девочки», помноженный на вбитое Трэвисом токсичное чувство вины, намертво зашил ей рот. Она заставила себя посмотреть в глаза Дре. — Я просто... я очень устала после перелета, Дре, — она нервно передернула плечами, её голос звучал сухо и жалко. — Серьезно. Дикий недосып. А Трэвис... Трэвис всё равно с утра на работе. У него важные клиенты в спортзале, он не мог отменить тренировки. Я проснулась, поняла, что мне нечего делать дома, и решила, что лучше приеду сюда и доделаю бумажную работу до отъезда в промо-тур. Нужно столько всего успеть. Дре смотрел на неё тяжелым, долгим, немигающим взглядом. Он видел ложь. Он чувствовал её запах. Он тяжело, шумно вздохнул, признавая её право на это фальшивое алиби. — Поздравляю с помолвкой, Ниа, — сухо, без малейшей тени радости или праздника произнес он. — Надеюсь, твой парень понимает, как сильно ему повезло. — Спасибо, Дре, — прошептала она, опуская покрасневшие глаза на разложенные документы. Дре положил свою папку на край её рабочего стола. Он уже взялся за ручку двери, но перед тем как выйти, остановился и повернул голову в её сторону. — Изучи графики саундчеков. И, Ниа... — он сделал паузу, тщательно подбирая слова. — Если тебе вдруг понадобится... тайм-аут. Внеплановый выходной. Помощь с переездом. Или просто место, где тебя никто не найдет. Дай мне знать. Я решу любой вопрос. Никто не будет задавать вопросов. Поняла меня? Ниа закусила губу так сильно, что почувствовала солоноватый вкус крови. — Я поняла. Спасибо. Дре кивнул и вышел в коридор. Дверь закрылась, оставив Нию один на один с пугающей тишиной студии и ледяной, невыносимой тяжестью платинового кольца на её пальце. И это было только начало её персонального ада длиною в девять дней.

***

Гримерная комната в крыле стилистов Aftermath была залита холодным, безжалостным, почти хирургическим светом флуоресцентных ламп, вмонтированных по периметру огромных зеркал. Пространство пахло горячим паром от отпаривателей, лаком для волос и запахом новой дорогой ткани. На тяжелых металлических рейлах плотными, сверкающими рядами висели десятки нарядов, подготовленных для тура: расшитые кристаллами Swarovski микро-топы, джинсы с экстремально низкой посадкой, полупрозрачные блузки и кожаные куртки с заклепками. Это был гардероб поп-иконы 2003 года, дерзкий и кричащий. Джулиан, ведущий стилист лейбла, порхал вокруг Нии, как встревоженная, но предельно сфокусированная яркая птица. Из его губ торчали две портновские булавки, а на шее, как змея, висел желтый сантиметр. — Так, милая, а теперь давай примерим этот серебристый сет от Roberto Cavalli, — Джулиан ловко, с легким звоном снял с вешалки искрящийся кусок ткани, который держался буквально на честном слове и тонких металлических цепочках. — Для первого выхода на стадионах в туре нужно что-то, что будет ловить свет от пушек даже с задних рядов. Снимай халат. Ниа стояла посреди комнаты, глядя на свое отражение. На ней было простое белое бесшовное белье. Она двигалась механически, как кукла на шарнирах, у которой заканчивается завод. В её глазах, обычно загоравшихся при виде красивых сценических костюмов, стояла глухая, стеклянная пустота. Она находилась здесь физически, но её разум блуждал где-то в лабиринтах собственного страха. — Да, давай, — бесцветным, плоским голосом ответила она, поднимая руки. Джулиан аккуратно стянул с неё длинный шелковый халат, в котором она отдыхала между примерками. Ткань мягко соскользнула с её плеч и бедер, упав на пуфик. Стилист, уже занесший серебристый топ над её головой, вдруг замер. Яркий, не прощающий недостатков свет гримерной осветил её кожу. На левом предплечье Нии, чуть ниже плечевого сустава, четко, словно клеймо, выделялись четыре темных, наливающихся желто-фиолетовым цветом отпечатка пальцев. Свежие синяки. След от мужской руки, которая с неконтролируемой силой вцепилась в её кожу и рванула на себя. Еще один кровоподтек — темный, с неровными краями — красовался на верхней части её правого бедра. Последствия той ночи. Трэвис сдержал свое слово и «не бил» её. Он просто швырял её, как тряпичную куклу, когда она пыталась уйти от его криков в другую комнату. В ярко освещенной комнате, под гудение отпаривателя, повисла тяжелая, густая, удушающая пауза. Джулиан был в Голливуде больше пятнадцати лет. Он одевал актрис, переживающих грязные разводы с мужьями-продюсерами, певиц с тяжелыми зависимостями, пытающихся скрыть следы от уколов, и молодых звезд с жестокими менеджерами. Главное, неписаное правило его профессии гласило: ты ничего не видел. Стилист в этой индустрии — это священник, которому исповедуются кожей, а не словами. И он никогда не нарушал тайну исповеди. Ниа медленно опустила взгляд на свое бедро, а затем, затаив дыхание, посмотрела на Джулиана через зеркало. Её глаза были полны немого, затравленного, животного ужаса. Она сжалась, ожидая вопросов. Ожидая жалости или, что еще хуже, осуждения. У неё больше не было сил врать про танцы и строгих хореографов. Но лицо Джулиана не дрогнуло. Он не ахнул, не прикрыл рот рукой. Он лишь слегка поджал губы, мастерски проглотив вздох, и плавно опустил серебристый топ на её плечи. — Знаешь, милая, — его голос зазвучал ровно, профессионально, словно они всё еще обсуждали концертный свет. — Под жестким светом стадионных софитов кожа иногда выглядит тусклой. К тому же, от этих микрофонов-гарнитур и постоянных переодеваний часто остаются потертости на теле. Я положу твоей ассистентке по гриму пару банок профессионального водостойкого крема Dermablend. Для тела. Оттенок на полтона темнее твоей кожи. Он перекрывает абсолютно всё. Пигментные пятна, татуировки, любые... неровности тона. И не пачкает костюмы. Ты меня поняла? Ниа выдохнула так резко, словно до этого находилась под водой. Её плечи опустились. — Да. Спасибо, Джулиан. Спасибо, — прошептала она одними губами, чувствуя колоссальную, обжигающую благодарность за его деликатность и молчание. Она повернулась к зеркалу, пока стилист застегивал цепочки на её спине. Из отражения на неё смотрела совершенно чужая, незнакомая девушка. Серебристые цепи топа агрессивно облегали её грудь, низко сидящие концертные брюки с россыпью страз открывали плоский живот. На безымянном пальце, вступая в жесткий диссонанс с дерзким сценическим образом, холодно сверкал бриллиант. Это была идеальная, сексуальная R&B-звезда, мечта миллионов подростков. Но в голове Нии мгновенно всплыли слова Трэвиса, пропитанные ядом: «Ты перетрахаешься со всей его командой». Она представила, как эти прозрачные кофры с кричащими, откровенными нарядами курьеры привезут в их квартиру накануне отъезда. Представила, как Трэвис расстегнет чехол, увидит этот серебристый топ, едва прикрывающий тело, и те микрошорты. Представила его наливающиеся кровью глаза. Он сойдет с ума. Он просто не выпустит её из квартиры. Он разорвет эти вещи в клочья, а потом примется за неё. Паника, липкая и абсолютно неконтролируемая, сдавила её горло. Дышать стало тяжело. Воздуха в гримерке вдруг перестало хватать. — Джулиан, — Ниа резко обернулась и вцепилась ледяными пальцами в его запястье. Её глаза лихорадочно блестели, зрачки расширились. Профессиональная выдержка трещала по швам. — Послушай меня. Когда мы закончим примерку... я не заберу вещи с собой. Стилист нахмурился, осторожно похлопав её по руке. — Что? Но тебе вылетать в промо-тур через неделю. Нам нужно всё перепроверить, собрать аксессуары... — Я знаю. Я знаю! — её голос сорвался, она почти умоляла. — Пожалуйста. Упакуй всё сам. Возьми мою ассистентку, наймите грузчиков. Соберите кофры, опломбируйте их и отправьте сразу в грузовой терминал аэропорта. А те, что для второго тура... отправьте сразу в гастрольный автобус лейбла. Минуя мой дом. — Ниа, ты уверена? Обычно артисты любят иметь багаж под рукой... — Я уверена! — выпалила она, задыхаясь. И тут же попыталась взять себя в руки, понизив голос до жалкого, сбивчивого шепота. — Пожалуйста. Пусть всё сразу едет на площадки. Я не могу... я не могу везти их домой. Трэвису... ему не нравится, когда в квартире беспорядок. И эти стразы... они осыпаются на ковер, он потом ругается. Это было самое нелепое, самое жалкое и фальшивое оправдание, которое она могла придумать. Но её мозг, измученный страхом, недосыпом и жестоким контролем жениха, просто давал сбой. Она запуталась в собственной лжи. Джулиан смотрел на неё с глубокой, скрытой печалью. Он накрыл её дрожащую ладонь своей. — Не волнуйся, милая. Я всё сделаю сам. Комар носа не подточит. Твои наряды будут ждать тебя прямо в гримерке первой арены. Никто не увидит их раньше времени. А сейчас... давай выберем украшения. Он подвел её к длинному столу, застеленному черным бархатом. На нем сверкали десятки колье, массивных цепей, браслетов и колец. — Выбери то, что тебе по душе к серебристому сету, — осторожно предложил Джулиан, отступая на шаг. Ниа протянула руку к массивному браслету из белого металла, усыпанному кристаллами. Но её пальцы не слушались. Она не могла сфокусироваться. Координация покинула её. Браслет выскользнул из её слабеющих рук и с громким, режущим слух звоном рухнул на кафельный пол, разлетевшись на несколько звеньев. — Боже! Прости! — Ниа судорожно осела на пол, ползая на коленях в сценическом костюме, дрожащими руками пытаясь собрать блестящие осколки. Слезы, которые она сдерживала всё утро, предательски защипали глаза. — Я всё порчу. Я вечно всё порчу... — Ниа, оставь! Оставь это, — Джулиан опустился рядом с ней, мягко перехватывая её ледяные руки. — Это просто дешевая бижутерия. Посмотри на меня. Она подняла на него заплаканные, растерянные глаза. Она была похожа на потерявшегося ребенка, а не на суперзвезду, чей альбом через пару дней должен был взорвать чарты Billboard. Психика не справлялась с давлением. — Я просто устала, Джулиан, — прошептала она, и слеза скатилась по её щеке, размывая консилер. — Я так невыносимо устала. Стилист молча помог ей подняться на ноги, усадил на пуфик и подал стакан воды. Он не задавал вопросов про кольцо, про синяки или про ковры. Он просто стоял рядом, понимая, что индустрия прямо на его глазах перемалывает очередную красивую девочку, а он не в силах это остановить. Впереди её ждало полгода непрерывных гастролей, и Ниа искренне не знала, переживет ли она этот тур, или он станет для неё последним.

***

Пять дней до отъезда в промо-тур. Обратный отсчет стучал в висках Нии, как метроном, отмеряющий шаги до эшафота. В её крошечной студии-каморке пахло остывшим кофе и пыльным ковролином. Ниа сидела в офисном кресле, подтянув одну ногу к груди, и бездумно крутила колесико мышки, пролистывая на мониторе бесконечные списки радиостанций, которые ей предстояло посетить. Внезапно дверь распахнулась настежь, ударившись ручкой о стену. В комнату вместе с громким смехом и запахом дорогой калифорнийской травки ввалился ДеШон. За его широкой спиной, бесшумно, как тень, скользнул Маршалл. — Оу, кто тут у нас прячется от папарацци! — гаркнул Пруф, пересекая комнату в два шага. Он бесцеремонно схватил Нию за левую руку и поднял её к тусклому свету торшера, присвистнув. — Матерь божья, Техас! Да твой парень, должно быть, ограбил банк или продал почку! Этот булыжник видно из космоса! Ниа натянула на лицо дежурную, сияющую улыбку, мягко высвобождая руку из его горячей ладони. — Спасибо, ДеШон. Он... да, он постарался. — Постарался — не то слово! — Пруф плюхнулся на край её дивана, широко расставив ноги. — Но я вот чего не пойму. Твой техасский рейнджер надел на тебя этот ошейник с бриллиантом, а потом взял и отпустил в тур с нами? С нами, Брукс! Да мы же испортим тебя за первую неделю! Мы вытрясем из тебя всю твою баптистскую праведность на заднем сиденье гастрольного автобуса! Ниа выдавила смешок, чувствуя, как внутри всё сжимается от упоминания Трэвиса и тура в одном предложении. — Я буду запираться в своей каюте и читать Библию, ДеШон. — Ага, конечно! А Шейди будет читать тебе проповеди перед сном, — загоготал Пруф. Маршалл всё это время стоял у двери, прислонившись плечом к стене. Он не смеялся. На нем была черная футболка, открывающая татуированные руки, и светлые джинсы. Его глаза, холодные и пронзительные, не отрывались от её левой руки. Он смотрел на кольцо так, словно это было ядовитое насекомое, которое он хотел раздавить ботинком. У Пруфа в кармане зажужжал пейджер. Он вытащил его, глянул на экран и чертыхнулся. — Пол меня убьет. Я должен был подписать смету на охрану еще час назад. Ладно, невеста, готовь печень к гастролям, — Пруф подмигнул ей, хлопнул Маршалла по плечу и выскочил в коридор. Дверь закрылась. Смех исчез. Воздух в каморке мгновенно стал тяжелым, плотным, как перед грозой. Маршалл не ушел вместе с Пруфом. Он медленно отклеился от стены и, сунув руки в карманы джинсов, подошел к рабочему столу Нии. Он остановился слишком близко. Настолько близко, что его бедро почти касалось подлокотника её кресла. От него пахло сигаретами, кофе и тем самым резким цитрусовым парфюмом. — Ну и как прошли твои выходные в статусе счастливой невесты? — его голос прозвучал низко, ровно, но в нем скрывалась ядовитая насмешка. — Уже выбрали цвет салфеток на свадьбу? Ниа напряглась. Она попыталась откатиться на кресле чуть назад, но спинка уперлась в стойку с аппаратурой. Она оказалась зажата. — Отлично прошли, Маршалл. Мы ездили в Малибу, — солгала она не моргнув глазом, глядя в монитор. — Не начинай. У меня и так голова пухнет от этих списков для тура. Маршалл оперся обеими руками о край её стола, нависая над ней. — Зачем ты согласилась выйти за этого мудака? Вопрос ударил без предупреждения. Прямо в лоб. Ниа вскинула голову. Её глаза вспыхнули защитной злостью. — Не лезь мне в душу, Маршалл! Это не твое дело. Он не мудак. Он заботится обо мне, мы знаем друг друга целую вечность, и... Она не успела договорить. Маршалл не стал слушать её заученную ложь. Он смотрел на неё сверху вниз — на её идеальное, но измученное лицо, на её дрожащие губы, которые только что произносили фальшивые оправдания. Он видел перед собой молодую, красивую, абсолютно потерянную и глупую девчонку, которая добровольно заковала себя в цепи. Поддавшись резкому, животному импульсу, Маршалл перехватил её за подлокотники кресла и рывком, с глухим скрипом колесиков, придвинул её вплотную к себе. В ту же секунду он наклонился и накрыл её губы своими. Это не было похоже на поцелуи Трэвиса. В этом не было никакой романтики. Это был жесткий, горячий, агрессивный поцелуй-собственника, поцелуй-удар, которым он просто заткнул её правильную ложь. Ниа замерла, широко распахнув глаза. Мир вокруг остановился. Воздух выбило из легких. Первая мысль была оттолкнуть его, закричать, влепить пощечину. Но её тело предало её разум. Напряжение, копившееся в ней месяцами, страх, боль, удушье золотой клетки — всё это внезапно нашло выход в этом единственном, безумном касании. Она закрыла глаза, судорожно выдохнула ему в губы и... ответила. Поцелуй мгновенно стал глубоким, жадным. Маршалл с силой сжал её бедра, заставляя приподняться с кресла, и шагнул вперед, оказываясь прямо между её ног. Он прижал её к себе так тесно, что Ниа почувствовала каждый мускул на его теле. Его большая, горячая рука скользнула под её футболку, обжигая голую кожу на талии, грубовато, но властно притягивая еще ближе. Ниа задыхалась. Она вцепилась обеими руками в его плечи, комкая ткань его черной футболки. Она отвечала на поцелуй с такой же отчаянной, первобытной страстью, словно пила воду после месяцев жажды в пустыне. В её голове не было ни одной мысли. Только вкус его губ, смешанный с табаком, жар его рук на её коже и бешено колотящееся сердце, готовое проломить ребра. В этот момент не было никакой поп-звезды, не было чужих ожиданий. Был только этот темный, спасительный хаос. Маршалл с глухим рыком оторвался от её губ. Не давая ей опомниться, он начал целовать её челюсть, спускаясь ниже, к чувствительной коже на шее, жестко втягивая её губами. Её левая рука скользнула по его груди вверх, к шее. И тут, в тусклом свете торшера, платиновое кольцо на её безымянном пальце поймало блик. Оно сверкнуло ледяным, мертвым светом прямо перед её открытыми глазами на фоне черной ткани его футболки. Вспышка. Реальность обрушилась на Нию с силой бетонной плиты. Голос Трэвиса из их ночной ссоры взорвался в её голове оглушительным эхом: «Ты эгоистичная дрянь! Ты шлюха! Ты перетрахаешься со всей его командой!» Её вбитое пастором с самого детства религиозное воспитание, её понятия о чести, о долге, о правильности... всё это рухнуло, придавив её. Что она делает? Она помолвлена. На её пальце кольцо Трэвиса. Она дала слово перед Богом и семьей. А сейчас она сидит в грязной студии, раздвинув ноги, и буквально задыхается от страсти в руках другого мужчины. Рэпера. Наркомана. Она и есть та самая грязная, падшая дрянь, которой её назвал Трэвис. Он был прав. Он всегда был прав. — Нет! — Ниа вскрикнула, как от физической боли. Она со всей силы, в панике уперлась обеими руками в грудь Маршалла и резко, грубо оттолкнула его от себя. Кресло откатилось назад, ударившись о стену. Маршалл отшатнулся, тяжело дыша. Его глаза были темными, почти черными, зрачки расширены от возбуждения. Он смотрел на её искаженное ужасом лицо, на то, как она судорожно, трясущимися руками натягивает на себя футболку, словно пытаясь закрыться от всего мира. Он не стал извиняться. Не стал делать шаг навстречу. Он медленно провел большим пальцем по своим губам, стирая её розовый блеск. Посмотрел на размазанный след на своей коже. А затем на его губах медленно расплылась кривая, почти жестокая, торжествующая ухмылка. Он доказал то, что хотел. Её идеальная броня была пробита. — Увидимся в туре, невеста, — тихо, с издевкой бросил он. Маршалл развернулся и вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Как только его шаги стихли, Ниа сползла с кресла на пол. Её ноги просто отказались её держать. Она осела на грязный ковролин, подтянула колени к груди и обхватила голову руками. Её начало трясти. Крупная, неконтролируемая, лихорадочная дрожь била всё её тело. Воздух в каморке внезапно закончился. Она судорожно, со свистом хватала ртом пустоту, но легкие не наполнялись. Сердце билось с такой скоростью, что, казалось, сейчас разорвется. «Грешница. Шлюха. Предательница. Эгоистичная дрянь». Слова Трэвиса пульсировали в висках, смешиваясь с голосом её матери и проповедями из техасской церкви. Кольцо на пальце жгло кожу, словно раскаленное клеймо. Она с силой вцепилась в него, пытаясь стянуть, сорвать, но сустав отек от паники, и металл лишь больно впился в плоть. Ниа задыхалась. Первая в её жизни настоящая паническая атака накрыла её с головой. Она сидела на полу своей студии, свернувшись в комок, и плакала без слез, раздавленная чувством вины, страхом и абсолютным, тотальным отвращением к самой себе. Ловушка Трэвиса сработала идеально — он внушил ей, что она монстр, и она, поддавшись слабости, сама же это доказала.

***

На кухне пахло чесноком, жареным розмарином и дорогим оливковым маслом. Ниа стояла у острова, механически нарезая помидоры черри для салата. Вж-ик. Вж-ик. Лезвие ножа ритмично стучало по деревянной доске. День перед отъездом в её сольный промо-тур должен был стать праздником. Но Ниа была похожа на ходячего мертвеца. После того поцелуя в студии прошло четыре дня. Четыре дня абсолютного ада внутри её собственной головы. Она не смотрела в зеркало, потому что ей было физически противно видеть свое отражение. Тяжесть платинового кольца на пальце стала постоянным напоминанием о её предательстве. Она искренне, всем своим изломанным сознанием верила в то, что Трэвис был прав. Она чувствовала себя грязной, падшей женщиной, которая не заслуживает его любви. А Маршалл... Маршалл вел себя так, будто ничего не произошло. Она столкнулась с ним вчера в коридоре лейбла. Он просто кивнул ей, бросил какую-то едкую шутку про Пола и прошел мимо. Этот контраст сводил её с ума. Для него это была просто игра, провокация, способ потешить эго. А для неё это стало личной моральной катастрофой, разделившей жизнь на «до» и «после». Звук открывающейся входной двери вырвал её из оцепенения. Нож едва не скользнул по пальцу. — Я дома, детка! — раздался из прихожей бодрый, громкий голос Трэвиса. Он вошел на кухню, стягивая на ходу спортивную куртку. На его лице сияла широкая, техасская улыбка. Он чувствовал себя абсолютным хозяином положения. Ниа была пристыжена, подавлена, она постоянно извинялась за всё подряд последние дни, и его это невероятно устраивало. Власть была полностью в его руках. Трэвис подошел к ней со спины, обнял за талию и поцеловал в щеку. — Ммм, как пахнет. Решила порадовать своего будущего мужа напоследок перед отъездом? Его руки скользнули ниже, по её бедрам. Ниа замерла, подавляя инстинктивное желание отшатнуться. Кожа покрылась мурашками, но она заставила себя расслабиться и тихо ответить: — Да. Твоя любимая паста. — Умница, — он шлепнул её по ягодице, отстраняясь. — Я быстро в душ, смою с себя спортзал, и мы сядем ужинать. А потом я покажу тебе, как сильно буду скучать. Он подмигнул ей и скрылся в коридоре, ведущем в спальню. Вскоре оттуда донесся шум воды. Ниа осталась стоять у кухонного острова. Руки безвольно опустились вдоль тела. Она взяла стеклянную миску с салатом и пошла к накрытому столу. Её движения были дергаными, раскоординированными. Она расставляла тарелки, поправляла приборы, ставила бокалы для вина. Всё на автопилоте. В её голове стояла звенящая, ватная пустота. Она была оглушена. Завтра утром она улетит в Нью-Йорк. Там её будут ждать вспышки камер, сотни интервью, вопросы о её прекрасном женихе и блестящем будущем. Она будет улыбаться, будет рассказывать о своих баптистских корнях и правильных ценностях. А потом, через месяц, она сядет в автобус, где её будет ждать человек, который знает её самую грязную тайну. Ниа посмотрела на свою левую руку. Бриллиант сверкнул в свете кухонных ламп. Она машинально покрутила его на пальце, чувствуя себя куклой, у которой внутри выскребли всё живое, оставив только страх и чувство вины. И с этой пустотой ей предстояло выйти на крупнейшие стадионы мира.