Behind the Platinum

Воздух Лос-Анджелеса в этот февральский вечер 2004 года был прохладным, кристально чистым, но на подступах к Стейплс-центру он превратился в раскаленную, вибрирующую массу. Эта гигантская арена сегодня была центром вселенной. Гул многотысячной толпы фанатов, сдерживаемых металлическими ограждениями и кордонами полиции, сливался с воем сирен и рокотом низко летящих вертолетов новостных каналов. Черный, отполированный до зеркального блеска удлиненный «Майбах» плавно затормозил у самого начала стометровой красной ковровой дорожки. Внутри салона было тихо, работала климат-система, но Ниа чувствовала, как вибрирует пол от басов, доносящихся снаружи. Она сделала глубокий, медленный вдох, чувствуя, как прохладный шелк платья скользит по коже. — Готова? — напряженно спросил Брюс, сидевший напротив. Он теребил край своего идеального смокинга, потея от нервов. Для него это тоже был нервный момент. — Как и всегда, Брюс, — спокойно ответила она. Как только дверца машины распахнулась и лакированная туфелька Нии коснулась густого красного ворса, мир вокруг взорвался. Это был не просто шум. Это была физически ощутимая, плотная стена звука и света, которая обрушилась на нее со всех сторон. Сотни фотографов, выстроившихся в несколько рядов за бархатными канатами, одновременно нажали на спусковые кнопки. Вспышки слились в единый, непрерывный стробоскопический шторм, ослепляющий, выжигающий сетчатку, превращающий ночь в искусственный, резкий день. В воздухе отчетливо запахло озоном от перегретых ламп и статическим электричеством. — НИА! НИА, СЮДА! — НИА, ПОСМОТРИ ЧЕРЕЗ ЛЕВОЕ ПЛЕЧО! — В ЦЕНТР, МИСС БРУКС, ВСТАНЬТЕ В ЦЕНТР! — НИА, ЧТО ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ СЕГОДНЯ?! НИА, ЧТО С ТРЭВИСОМ?! Их голоса сливались в хищный, жадный рев. Индустрия ждала её. Таблоиды, до сих пор смаковавшие кадры её носилок и полицейских лент у её бывшей квартиры, сегодня жаждали увидеть сломанную девочку. Ждала святую мученицу, прячущую глаза под вуалью, ссутулившуюся, закутанную в глухое закрытое платье, чтобы спрятать шрамы и стыд. Но Ниа вышла из машины, выпрямила спину так, словно к её позвоночнику привязали стальную струну, и подняла подбородок. Она не стала прятаться. На ней было потрясающее, струящееся платье цвета глубокого изумруда от Тома Форда, который с радостью создал его для этого вечера. Ткань, похожая на жидкий металл, плотно облегала её фигуру, стекая к ногам тяжелыми складками. Абсолютно открытая спина, глубокое декольте и ни единого лишнего украшения — ни громоздких колье, ни массивных серег. Только её собственная кожа. Её лицо было безупречным. Визажист поработал на славу: правильный цвет тонального, идеальный контуринг, легкий блеск на губах. Та самая рассеченная губа, из-за которой она несколько месяцев назад чуть ли не захлебывалась кровью на белом ковре, зажила, оставив лишь крошечный, почти невидимый след, который лишь добавлял её лицу характера. Но главным манифестом этого вечера стали её руки. Они были полностью обнажены. Никаких длинных перчаток, никаких браслетов-каффов до локтя, никаких слоев плотного, запекшегося театрального грима, которым раньше стилисты замазывали следы пальцев Трэвиса. В резком, безжалостном свете софитов на её смуглой коже отчетливо, ярко проступала россыпь тонких, жемчужно-белых полос и небольших рубцов. Шрамы от осколков стекла, на которые она падала. Осколки, которые разбивались при крушении вещей. Её новый образ. Доказательство того, что она прошла через мясорубку и вышла из неё на своих двоих. Она сделала первый шаг по ковру. Вспышки усилились, превращаясь в сплошную белую пелену. Ниа остановилась у первой пресс-зоны. Она повернулась в профиль, изящно положив одну руку на талию, позволяя фотографам запечатлеть открытую спину и идеальный изгиб шеи. Затем медленно, с королевским достоинством повернулась к центральной трибуне, глядя прямо в объективы. Она не улыбалась широкой, фальшивой, заискивающей улыбкой, которой её учили пиарщики. На её губах играла легкая, холодная и абсолютно уверенная полуулыбка женщины, которой больше нечего бояться. Репортеры с микрофонами тянули руки через ограждения, выкрикивая вопросы, многие из которых были откровенно грязными и неуместными, но Ниа элегантно игнорировала их, позируя ровно столько, сколько было нужно. Коллеги по цеху, другие знаменитости, идущие по ковру, расступались перед ней, образуя невидимый вакуум. Алиша Киз, проходившая мимо, остановилась и прижала руку к сердцу, поймав взгляд Нии, и молча кивнула ей с глубоким, женским уважением. Джей-Зи, окруженный своей свитой, приподнял бокал с шампанским в приветственном жесте. Все смотрели на нее, все восхищались, но никто не смел нарушить её личное пространство неуместными объятиями. Она была неприкасаема. Пройдя через этот коридор вспышек, она наконец оказалась у стеклянных дверей Стейплс-центра, где её уже ждали. Огромная фигура Доктора Дре в безупречном черном смокинге возвышалась над толпой менеджеров и журналистов. Заметив Нию, он широко, гордо улыбнулся, и в его суровых глазах мелькнуло настоящее отцовское тепло. — Ты заставила их всех заткнуться, девочка, — низко, с искренним восхищением пророкотал он, когда она подошла. Дре осторожно, чтобы не испортить макияж, поцеловал её в щеку. — Выглядишь как чертова богиня. Они теперь будут месяц обсуждать этот выход. — Стараюсь соответствовать лейблу, босс, — Ниа тепло улыбнулась ему в ответ, чувствуя, как внутри разливается спокойствие. Только рядом с ним она могла немного расслабить плечи. Слева из тени вынырнул Снуп Догг. На нем был экстравагантный бархатный костюм глубокого сливового цвета, темные очки и тяжелая золотая цепь. От него, как всегда, едва уловимо тянуло лучшей калифорнийской травкой и дорогим коньяком. — Малышка Ниа сегодня заберет всё золото, я вам отвечаю, — пропел Снуп своим фирменным тягучим голосом, галантно беря её за руку. Он поднес её пальцы к губам, при этом тактично, но абсолютно осознанно проигнорировав белые шрамы на её предплечье. — Погнали внутрь, детка, пока я не ослеп от этих чертовых камер. Мои глаза слишком накурены для этого дерьма. Внутри Стейплс-центра атмосфера была совершенно иной. Если снаружи бушевал ураган, то здесь, в гигантском зале, залитом теплым, приглушенным светом огромных люстр, царила атмосфера закрытого, элитного клуба. Пахло дорогим кейтерингом, живыми цветами, которыми были украшены столы, и миллионами долларов, собранными в одном помещении. Их провели к одному из центральных столов, расположенному в первом ряду, прямо у ступеней сцены. Это была её компания. За круглым столом, заставленным бутылками коллекционного шампанского «Кристал» и тарелками с закусками, к которым никто не притрагивался, уже сидели их соседи. Мэри Джей Блайдж в ослепительно белом платье тут же поднялась навстречу. Королева хип-хоп соула, женщина, чья музыка была пропитана болью и предательством, не стала размениваться на дежурные голливудские поцелуи в воздух. Мэри подошла к Ние, обхватила её своими сильными руками и крепко, искренне обняла. — Я так горжусь тобой, сестренка, — прошептала Мэри ей на ухо, и в её голосе звучало понимание женщины, которая тоже знала, каково это — собирать себя по кускам. — Ты показала им всем, из чего ты сделана. Никакой больше роли жертвы, слышишь? Только королева. — Спасибо, Мэри. Для меня это значит больше, чем ты думаешь, — Ниа сглотнула подступивший к горлу комок, отвечая на объятие. Рядом суетился Фаррелл Уильямс, который весь вечер травил шутки, разряжая обстановку, и чокался со Снупом. За столом царил непринужденный, громкий смех. Дре обсуждал что-то с Брюсом, время от времени бросая на Нию контролирующие, спокойные взгляды. Индустрия праздновала саму себя, и Ниа, сидя в этом сверкающем водовороте, впервые в жизни чувствовала себя на сто процентов живой и на своем месте. Она сидела за этим столом с легендами благодаря своему голосу и своему таланту. Церемония началась. Гремели фанфары, менялись ведущие, зал взрывался аплодисментами после каждого музыкального номера. Во время очередной долгой рекламной паузы, когда свет в зале немного приглушили, а к столам метнулись официанты, Ниа взяла свой бокал с ледяной минеральной водой. Она медленно отпила и, словно невзначай, скользнула взглядом по огромному залу. Она знала, где искать. В нескольких метрах от них, чуть правее, за другим большим круглым столом, сидела делегация Shady Records. Там кипела своя жизнь. Пол Розенберг, красный и напряженный, безостановочно что-то печатал в пейджере, решая очередные медийные кризисы. Кёртис, сияя каратниками на шее и часах, громко смеялся, перекидываясь шутками с огромным Бизарром и Пруфом. Парни из D12 пили и наслаждались вечером. А между ними, словно в вакууме, сидел Маршалл. На нем был дорогой, идеально скроенный темно-серый костюм, белоснежная рубашка без галстука. Внешне — икона рэпа, суперзвезда на пике славы. Но Ниа прищурилась, всматриваясь сквозь синеватый дым спецэффектов и мелькание ламп, и то, что она увидела, заставило её сердце болезненно, с силой удариться о ребра. Камеры телевизионщиков, скользящие по залу, видели лишь задумчивого, брутального артиста. Но Ниа знала его слишком хорошо. Она видела катастрофу в прямом эфире. Его плечи были ссутулены, словно на них давила бетонная плита. Пальцы левой руки методично, невротично терзали край белоснежной тканевой салфетки, разрывая её в мелкие клочья под столом. Но страшнее всего было лицо. Под слоем студийного грима кожа приобрела нездоровый, серовато-восковой оттенок, а на лбу блестела тонкая пленка липкого, холодного пота. Его взгляд был направлен прямо перед собой, на пустую сцену, но он был абсолютно, пугающе стеклянным. Пустым. Он находился в центре огромного зала, полного людей, которые ловили каждое его слово, но его разум был заперт где-то на дне глубокого, темного химического колодца. Он с трудом, медленно моргал. Он был здесь, но его здесь не было. Ниа до побеления костяшек стиснула ножку бокала. Ей вдруг до одури захотелось сорваться со своего места, пересечь этот зал, подойти к нему, взять его за ледяную, потную руку и вытащить из этого пафосного цирка, пахнущего лицемерием. Увезти его в свою тихую квартиру. Дать ему стакан воды, усадить на диван, просто побыть рядом в тишине. Но она не могла. Не здесь. Не сейчас. Они были под прицелом тысячи камер. Если она сделает хоть шаг в его сторону, завтра таблоиды разорвут их обоих. Она заставила себя отвернуться, глядя в свою тарелку, чувствуя, как внутри разливается горечь. — Эй, Ниа, — Брюс внезапно толкнул её локтем, вырывая из тяжелого оцепенения. Его лицо раскраснелось от волнения, на лбу блестели капли пота. — Сейчас наша номинация. Готовься. Свет софитов резко скрестился на сцене. Из-за кулис под торжественную музыку вышел легендарный Принс, сжимая в руках заветный золотой конверт с печатью академии. Зал мгновенно затих, напряжение можно было резать ножом. — Музыка — это язык, на котором говорит наша душа. Особенно, когда она болит, — произнес Принс своим мягким, гипнотическим голосом. Он посмотрел в зал. — И премия Грэмми в номинации «Альбом года» достается… Принс сделал театральную, мучительно долгую паузу, медленно вскрывая конверт. В ушах Нии бешено пульсировала кровь. Она перестала дышать. — Ниа Брукс! Альбом. Зал взорвался. Это был не просто взрыв аплодисментов — это был настоящий, оглушительный рев, от которого задрожали бокалы на столах. Стол Aftermath вскочил на ноги с такой силой, что кто-то опрокинул стул. Дре сгреб Нию в свои огромные медвежьи объятия, подхватив её на руки, как пушинку, отрывая от земли. Снуп пронзительно, одобрительно свистел, размахивая салфеткой, Мэри Джей хлопала так, что у неё чуть не слетели тяжелые бриллиантовые кольца. Ниа расправила плечи. Шум зала обрушился на неё, но теперь он не пугал. Он не был похож на рев Трэвиса. Этот шум питал её, наполнял легкие кислородом. Она грациозно, легко поднялась по ступеням на сцену, чувствуя, как подол изумрудного платья струится за ней. Свет мощных пушек слепил глаза. Принс с легкой полуулыбкой шагнул ей навстречу и передал тяжелый, прохладный золотой граммофон. Она взяла его двумя руками, чувствуя приятную тяжесть металла. Ниа подошла к стойке микрофона. Зал встал. Весь Стейплс-центр, все эти легенды, титаны индустрии, продюсеры и музыканты, фанаты — аплодировали ей стоя. Это была дань уважения не только её музыке, но и её невероятной силе духа. Она дождалась, пока шум немного стихнет, обвела взглядом тысячи лиц, сверкающих в темноте зала, и приблизилась к микрофону. — Год назад, сидя в студии, я думала, что этот альбом — просто сборник красивых песен о любви, семье и о том, что я, наверное, чувствую и представляю собой, — её голос прозвучал чисто, громко, с той легкой, фирменной хрипотцой, которая только добавляла ему глубины. Она не читала по заранее заготовленной бумажке пиарщиков. Слова шли из самого центра её сердца. — Но сегодня я знаю, что этот альбом — о том, в чем я была заперта эти несколько лет. И лишь пара из песен — отражает меня. В гигантском зале повисла мертвая, звенящая тишина. Никто не шевелился. Камеры транслировали её лицо на огромные экраны по бокам сцены. — Индустрия, в которой мы все работаем, часто требует от нас быть идеальными картинками. Прятать свои настоящие раны. Замазывать синяки, чтобы не портить шоу. Улыбаться на красных дорожках, даже когда внутри хочется просто кричать от ужаса, — Ниа крепче сжала статуэтку, подняла её чуть выше, и свет софитов мазнул по белым шрамам на её обнаженных руках. Все в зале видели это. — Мне казалось, что я должна быть такой. Что я должна терпеть всё, лишь бы сохранить свой образ и не разрушить историю, которую сама же и подала всем Вам. Но я стою здесь сегодня, чтобы сказать вам одну простую вещь: ваш образ, ваша карьера не стоит вашей жизни. Ничьё одобрение не стоит вашей безопасности. Она сделала паузу, делая глубокий, дрожащий вдох. Мэри Джей в первом ряду открыто вытирала слезы. — Я посвящаю эту награду не себе. И не своему лейблу, хотя я бесконечно люблю вас и буду благодарна до конца своих дней, — Ниа посмотрела на стол Дре. — Я посвящаю её каждой девушке, каждой женщине по ту сторону экрана, которой прямо сейчас страшно в собственном доме. Которая думает, что она заслужила это. Вы не виноваты. Вы не сломаны. Никто не имеет права заставлять Вас чувствовать себя недостойным, недостаточно хорошей или наоборот слишком яркой. И когда вам кажется, что весь ваш мир рухнул, что выхода нет… знайте — внутри вас есть сила, о существовании которой вы даже не подозреваете. Не позволяйте никому заставить вас молчать. Говорите. Кричите. Спасайтесь. И живите. Спасибо! Толпа взорвалась с новой, неистовой силой. Люди кричали, аплодировали, кто-то плакал. Ниа, высоко подняв свой граммофон, развернулась и, сопровождаемая ревом трибун, ушла за кулисы. Как только тяжелые, звукоизоляционные двери бэкстейджа закрылись за её спиной, отсекая шум сверкающего зала, мир резко, контрастно изменился. Здесь пахло жженой проводкой, лаком для волос, чужим потом и бетоном. Мимо пробегали техники в черных футболках с рациями на поясе, кто-то матерился в гарнитуру, координируя смену декораций. К Ние тут же бросилась её команда. Рэйчел плакала навзрыд, обнимая её так крепко, словно Ниа могла исчезнуть, Брюс прыгал на месте, пытаясь прорваться сквозь толпу с бутылкой воды и полотенцем. Адреналин бурлил в её венах, смешиваясь с эйфорией. Она была на абсолютной вершине. Она победила. Во всех смыслах этого слова. — Рэйч, Брюс… мне нужно пять минут. Просто пять минут тишины, чтобы подышать, — попросила она, мягко, но настойчиво отстраняя менеджера. Она свернула в узкий, слабо освещенный технический коридор, заваленный черными кофрами от аппаратуры, подальше от суеты основных гримерок и снующих туда-сюда танцоров. Ей просто нужно было осознать произошедшее. Она прислонилась спиной к прохладной бетонной стене, прикрыв глаза, прижимая к груди тяжелый, теплый от её собственных рук граммофон. — Сильная речь, Брукс. Голос прозвучал из полумрака. Глухой, вязкий, медленный и до боли знакомый. Ниа резко открыла глаза, и сердце пропустило удар. Маршалл стоял в паре метров от неё, привалившись плечом к тяжелому транспортировочному кофру. Он сбежал сюда из зала, прячась от камер и толпы. Вблизи, в тусклом, техническом свете, всё выглядело в тысячу раз хуже, чем из зала. Его пиджак был расстегнут, кожа блестела от нездоровой испарины, отливая желтизной. Зрачки в его светло-голубых глазах были сужены до размеров булавочной головки. Он попытался улыбнуться ей, но мышцы лица слушались его плохо, превратив улыбку в болезненную, кривую гримасу. Он стоял, тяжело опираясь о край кофра обеими руками, потому что его собственные ноги, казалось, отказывались держать вес тела. Ниа медленно отклеилась от стены. Радость от победы, адреналин, эйфория — всё это испарилось в одну секунду, вытесненное тяжелым, свинцовым чувством абсолютного, черного ужаса. Она сделала несколько шагов и подошла к нему почти вплотную. От него пахло знакомым одеколоном, но сквозь эту парфюмерную маску пробивался резкий, кислый запах пота. Запах таблеток. Запах разваливающегося человека. — Маршалл… — её голос дрогнул, она едва узнавала его. — Боже мой. Сколько ты принял? Он медленно, с мучительным усилием моргнул, пытаясь сфокусировать на ней взгляд. Его глаза бесконтрольно закатывались. — Достаточно, чтобы… чтобы не слышать, как эти ублюдки… там, в зале… шепчутся за моей спиной о моих проёбах, — его язык заплетался. Слова тянулись, как густая, липкая патока, он проглатывал окончания. Он с трудом оторвал одну руку от кофра и попытался дотронуться до её щеки, но промахнулся, координация была убита напрочь. Его дрожащие пальцы лишь мазнули по её волосам, и рука безвольно, тяжело упала обратно вдоль тела. — Ты сияешь, Ниа. Ты просто… блядь, ты сияешь, как звезда. С неба. Ниа смотрела в его глаза, и её собственное сердце разбивалось на мелкие осколки, разрезая грудную клетку изнутри. Никакой романтики больше не было. Не было той дерзкой, опасной, искрящей химии, которая сводила их с ума в студии или в рамках европейского тура. Не было тихого, теплого уюта их вечеров с чили и пивом в её светлой квартире. Перед ней стоял человек, который заживо гнил изнутри, уничтожая себя горстями викодина. Она поняла это так отчетливо, что ей стало физически, до тошноты больно. Она исцелялась. Она проходит через свой личный, кровавый ад, сбросила старую кожу, склеила свои кости заново и прямо сейчас стояла в свете софитов, сжимая в руках символ своего абсолютного триумфа. А человек, которого она, по-своему, любила, стремительно, бесконтрольно падал в черную бездну. И скорость его падения только увеличивалась. — Тебе нужно домой, Маршалл, — тихо, твердо сказала Ниа. Она не стала его обнимать. Не стала гладить по лицу или читать нотации о вреде наркотиков. В этом не было ни малейшего смысла — он её едва слышал. — Тебе нельзя сейчас выходить обратно к прессе в таком виде. Тебя сожрут живьем, если сфотографируют. Где Пол? Я позову его. — Пол… Пол там. Злится на меня. Все злятся, — Маршалл криво усмехнулся, его веки медленно опустились, и он вдруг сильно, бесконтрольно качнулся вперед, теряя опору. — Все всегда злятся на Маршалла. Все ненавидят Маршалла. Ниа рефлекторно шагнула навстречу, подставляя свое плечо. Он был тяжелым. Пугающе тяжелым, как мешок с мокрым песком. Его подбородок тяжело уткнулся ей в макушку, и она услышала его неровное, прерывистое, хрипящее дыхание прямо у своего уха. — Я так за тебя рад, малышка… — невнятно пробормотал он куда-то в её волосы. И в этом пьяном, наркотическом бормотании, сквозь весь этот химический туман, пробилась такая щемящая, искренняя, неприкрытая тоска, что у Нии перехватило горло. Он гордился ею. Даже будучи на самом дне, он радовался её триумфу. Она обняла его одной рукой за талию, не давая сползти на бетонный пол, а другой всё еще намертво сжимала свой золотой граммофон. Холодный, жесткий металл награды упирался ей в ребра, а рядом с ним горячо, хаотично и безнадежно билось сердце Маршалла. — Я знаю, Маршалл. Я знаю, — прошептала она, глядя сухими, блестящими глазами в пустую полутьму технического коридора. Она крепко держала его, чтобы он не упал. Но где-то в глубине души, в той самой новой части себя, которую она только открыла, Ниа понимала самую страшную, самую жестокую вещь на свете. Она не может его спасти. Она может приготовить ему ужин. Может помочь переписать строчку в песне, когда у него творческий застой. Может ответить на его отчаянный звонок в три часа ночи. Но она не может вытащить его из этой бездны, пока он сам не захочет оттуда выбраться. Если он не захочет спасти себя сам, он просто утянет её за собой на дно. А она только-только, впервые за долгие годы, стала дышать полной грудью.

***

Терминал прилета международного аэропорта Лос-Анджелеса в этот душный вторник напоминал растревоженный, гудящий муравейник. Смешение языков, грохот колесиков чемоданов по скользкому кафелю, крики встречающих, монотонный голос диспетчера из динамиков и духота, от которой не спасали даже мощные кондиционеры. Ниа стояла у массивной бетонной колонны возле зоны выдачи багажа, вжавшись спиной в прохладную стену. Она сделала всё, чтобы стать невидимкой. На ней был мешковатый, мышино-серый спортивный костюм на два размера больше, черная бейсболка «Лос-Анджелес Доджерс», козырек которой был натянут почти на самый нос, и гигантские, темные солнцезащитные очки, закрывающие пол-лица. Это ее привычный вид в последние несколько месяцев. Стервятники с камерами всё еще рыскали по городу: после её триумфа и разрывной речи на Грэмми таблоиды готовы были платить бешеные деньги за любой, даже самый смазанный кадр певицы в обычной жизни. Она нервно переступала с ноги на ногу в своих объемных кроссовках, то и дело поглядывая на электронное табло. Рейс из Далласа приземлился двадцать минут назад. И вдруг толпа у стеклянных дверей зоны прилета как-то неестественно расступилась. Глория не просто шла — она несла себя сквозь этот калифорнийский хаос, как роскошный океанский лайнер, разрезающий мелкие волны. В свои «слегка за шестьдесят» бабушка Нии выглядела так, словно только что сошла с обложки техасского журнала для жен нефтяных магнатов, которые знают толк в жизни и плевать хотели на чужое мнение. Её пепельные волосы были уложены в идеальную, объемную, не подвластную гравитации и ветру прическу. На губах — плотная помада цвета спелой вишни, в ушах покачивались крупные золотые серьги-кольца. На Глории был надет безупречно скроенный леопардовый кардиган поверх черной шелковой блузки, строгие брюки со стрелками и массивные солнцезащитные очки в роговой оправе. Одной рукой, унизанной золотыми перстнями, она уверенно катила за собой гигантский багаж, а в другой уже наготове держала незажженную длинную сигарету и щелкала золотой зажигалкой Zippo, явно намереваясь закурить в ту же секунду, как пересечет линию автоматических дверей. — Бабуля! — Ниа не выдержала, сорвалась с места, забыв про конспирацию, и бросилась к ней навстречу. Глория резко остановилась, сдвинула свои модные очки на самый кончик носа, оглядывая закутанную в безразмерное худи внучку поверх оправы. Её лицо, покрытое сетью благородных морщин, расплылось в невероятно широкой, теплой и искренней улыбке. — Матерь Божья, милосердная! Вирджиния, девочка моя, ты выглядишь как грабитель банка на пенсии, который скрывается от федералов! — возвестила Глория на весь терминал своим фирменным, густым, раскатистым техасским акцентом. Несколько человек обернулись, но ей было абсолютно плевать. Она выпустила ручку чемодана и крепко, с неожиданной для её возраста медвежьей силой обхватила Нию, прижимая к себе. От бабушки пахло так знакомо, так безопасно: тяжелой пудрой, винтажным парфюмом, мятными леденцами и легким шлейфом хорошего табака. Ниа уткнулась носом в леопардовый кардиган и впервые за день по-настоящему выдохнула. — Дай-ка я на тебя посмотрю, сладенькая, — Глория отстранила её на расстояние вытянутой руки, бесцеремонно стянула с неё темные очки и прищурилась. — Тощая-то какая, одни скулы торчат! Кожа да кости. Эти ваши голливудские диеты из салатных листьев и кубиков льда тебя в могилу сведут быстрее, чем… так, ладно. Где тут у вас можно курить? У меня сейчас уши свернутся в трубочку от недостатка никотина. Я терпела этот чертов рейс рядом с парнем, от которого пахло так, будто он спал в конюшне твоего дяди Гаррета! Спустя полчаса они уже сидели в тонированном, прохладном внедорожнике Нии, который медленно полз по вечным, раскаленным пробкам 405-го шоссе в сторону Голливудских холмов. Ниа вела машину и физически чувствовала, как с каждой милей спазмы напряжения, сковывавшие её спину последние несколько месяцев, начинают медленно отпускать. Глория не стала устраивать драм. Не было никаких скорбных, жалостливых взглядов, трагических вздохов, причитаний, неловкого молчания или попыток залезть в душу с вопросами «Почему ты молчала? Кошмары не снятся? Почему так произошло? », которыми так грешила её мать Элеонор. Вместо этого Глория опустила стекло, закурила тонкую сигарету, грациозно стряхивая пепел наружу, и вывалила на внучку ураган новостей с родины. — …и ты представляешь, Мэри-Энн, эта старая, слепая летучая мышь, решила перекрасить фасад своего дома. В ярко-персиковый! — вещала Глория, экспрессивно размахивая рукой с сигаретой. — Я выхожу утром за газетой, смотрю на это безобразие и говорю ей через забор: «Мэри-Энн, твой дом теперь похож на дешевый бордель в Эль-Пасо!». А она мне заявляет, поджав свои куриные губки, что это «эксклюзивный цвет дикого лосося». Лосося, Вирджиния! Я чуть не подавилась утренним чаем. Я ей так и сказала: «Твой лосось, видимо, долго лежал на солнце и протух». Ниа прыснула со смеху, не отрывая взгляда от дороги. — А пастор Боб? — не унималась Глория, войдя во вкус. — На прошлой воскресной службе он так увлекся проповедью о грехах плоти и адском пламени, так махал руками, что запутался ногами в шнуре от микрофона! Полетел с кафедры прямо на цветочную клумбу, которую миссис Хендерсон собирала всю субботу. Твоя мать, Элеонор, чуть в обморок не упала от такого богохульства, начала молиться прямо там. А мы с Сьюзан смеялись так, что у меня тушь потекла. Я думала, меня прямо из церкви на скорой увезут. Ниа запрокинула голову и искренне, звонко, до слез расхохоталась. Впервые за долгое, очень долгое время она смеялась так легко, до приятного покалывания в животе. Вечер в её новой квартире прошел идеально. Это была та самая безусловная, теплая зона комфорта, о которой Ниа мечтала, сидя в холодных гримерках или на задних сиденьях машин. Когда они зашли в просторную, светлую квартиру, Глория первым дело окинула всё критическим взглядом. — Слишком много белого, Вирджиния. Как в операционной палате больницы. Где ковры? Где нормальные, тяжелые шторы? Но ничего, мы это исправим, — вынесла вердикт бабушка, снимая туфли. — А теперь, детка, давай закажем еды. И ради всего святого, никакой модной дряни. Я хочу углеводов. Они заказали две огромные пиццы с пеперони на толстом тесте, открыли бутылку терпкого, густого калифорнийского мерло и уселись прямо на пол у дивана, перед огромным экраном телевизора. Ниа включила запись трансляции Грэмми. Глория, потягивая вино из хрустального бокала и жуя кусок пиццы, комментировала происходящее на экране с безжалостностью и остроумием первоклассного стендап-комика. — Матерь божья, что надела на себя эта Агилера? — фыркнула бабушка, указывая на экран длинным ногтем с красным маникюром. — Это платье или она просто запуталась в шторах для душа в дешевом мотеле? А этот паренек, Джастин? Почему его волосы похожи на лапшу быстрого приготовления? Куда катятся стилисты в этом городе… Но когда камеры крупным планом показали выход самой Нии за наградой, Глория вдруг замолчала. Она отложила недоеденный кусок пиццы на тарелку. Бабушка долго, не отрываясь, смотрела на экран: на прямую, как струна, спину внучки, на её открытые плечи, на тонкие белые шрамы на руках, которые Ниа не стала прятать. Она слушала её речь, и в уголках глаз Глории блеснули слезы. Когда зал на экране взорвался овациями, Глория шмыгнула носом, гордо вскинула подбородок и тихо, с безмерной любовью произнесла: — Вот это моя девочка. Утерла нос всем этим напыщенным индюкам. Так им и надо. Ниа ничего не сказала. Она просто придвинулась ближе и прижалась головой к теплому плечу бабушки, чувствуя себя абсолютно, непробиваемо в безопасности. На следующий день у них был масштабный план. Утром Ниа повезла Глорию на Родео-Драйв. Бабушка обожала хорошо выглядеть и с огромным удовольствием устроила турне по бутикам. В Chanel она умудрилась выбить скидку просто из спортивного техасского интереса, заявив бледному от ужаса консультанту, что «эта сумочка сшита не так ровно, как её предыдущая», и вообще «в её годы старость нужно встречать при полном параде, а не переплачивать за кривые швы». Консультант сдался через три минуты. А после обеда Ниа повезла её на студию Aftermath. Ей до дрожи хотелось показать бабушке свой настоящий мир, то место, где она создает музыку. Появление Глории в святая святых западного побережья произвело фурор с первых же минут. Она шла по длинным, звукоизолированным коридорам студии, громко стуча каблуками, с живым интересом разглядывая золотые и платиновые диски, развешанные на стенах. Техники, битмейкеры и ассистенты с дредами и в широких штанах буквально сворачивали шеи, пытаясь понять, что за эффектная, властная леди из Техаса с новой сумочкой Chanel идет рядом с их R&B-звездочкой. В главной студии здания, где за огромным микшерным пультом, усеянным сотнями кнопок, сидел Доктор Дре, было шумно. Качали тяжелые басы нового бита. Дре оторвался от мониторов, когда тяжелая дверь открылась, и нажал на паузу. — Дре, знакомься. Это моя бабушка, Глория, — с гордой, чуть лукавой улыбкой представила её Ниа, наблюдая за реакцией продюсера. — Мистер Янг, — Глория не стала жеманиться. Она уверенно подошла к огромному, по сравнению с ней, Дре и, вместо изящного женского рукопожатия, выдала ему крепкое, деловое, почти мужское пожатие руки, глядя прямо в его темные глаза. — Наконец-то я воочию вижу человека, который превратил мою внучку в платиновую жилу. Впечатляющая у вас тут империя. Правда, музыка грубовата, у меня аж пломбы в зубах завибрировали. Дре, привыкший к лебезению менеджеров, испуганным взглядам новичков и бесконечной суете, удивленно вскинул брови. А затем его суровое лицо озарила широкая, абсолютно искренняя улыбка. — Рад знакомству, мэм. У вас потрясающая хватка. И потрясающая внучка, — пророкотал Дре своим низким басом, проникаясь мгновенным, глубоким уважением к этой прямолинейной женщине. Они проговорили минут двадцать. Дре предложил ей кофе, и Ниа с открытым ртом наблюдала, как Глория деловито обсуждает с главой лейбла тонкости музыкального бизнеса. Она задавала абсолютно правильные вопросы про проценты с роялти, туровые сборы и авторские права, оперируя терминами так ловко, словно всю жизнь была не техасской домохозяйкой, а акулой из звукозаписывающей компании. Дре слушал её с нескрываемым удовольствием, то и дело одобрительно кивая. Попрощавшись с Дре, Ниа и Глория вышли в просторный лаунж-холл студии — зону отдыха для артистов. Здесь стояли потертые, но безумно дорогие кожаные диваны, огромный бильярдный стол, на стенах висели плазменные панели, по которым крутили спортивный канал. В комнате было шумно, висел сизый дым и стойкий запах еды на вынос. 50 Cent, одетый в белоснежную майку и увешанный бриллиантовыми цепями так плотно, что на него было больно смотреть при свете ламп, с азартом играл в бильярд с долговязым Пруфом. На диване, закинув ноги на журнальный столик, развалился огромный Бизарр, который методично, горстями уничтожал гигантскую пачку сырных Cheetos, пачкая пальцы в оранжевой пыли. Свифти читал какой-то журнал. А в самом дальнем углу, в глубоком кресле, натянув на голову серый капюшон так, что было видно только подбородок, сидел Маршалл. Он был тих, отстранен и явно не участвовал во всеобщем веселье, медленно крутя в руках не зажженную сигарету. Когда Ниа и Глория вошли в лаунж, стук бильярдных шаров мгновенно прекратился. Все головы повернулись к двери. Повисла секундная, слегка неловкая, звенящая пауза. Крупные, татуированные рэперы, выросшие на суровых улицах Детройта и Квинса, привыкшие к разборкам, гастролям и толпам фанаток, просто не знали, как реагировать на появление ухоженной, взрослой техасской леди в леопардовом кардигане. Глория не смутилась ни на секунду. Она сбросила сумку на плече, поправила очки и медленно, по-хозяйски окинула оценивающим взглядом всю компанию. Её глаза остановились на фигуре Маршалла в углу, задержавшись на нем на долю секунды дольше, чем на остальных. Затем её взгляд переместился на сверкающего Кёртиса, и, наконец, она тяжело, театрально вздохнула с таким видом, словно зашла в приют для бездомных, голодающих щенков. — Матерь Божья, Иисусе и все святые угодники… Ниа, детка, с кем ты дружишь? — громко, четко, без тени стеснения произнесла Глория в наступившей тишине. Она подошла ближе к бильярдному столу, уперев руки в бока. — Вы только посмотрите на себя! — Глория покачала головой. — Вы выглядите так, будто не ели нормальной, горячей, домашней пищи со времен президентства Рональда Рейгана! Тощие, бледные, хотя почти все черные, одни татуировки и глаза горят. А этот, — она обвиняюще указала пальцем с красным маникюром на опешившего Бизарра, у которого чипсина застыла на полпути ко рту, — вообще питается каким-то картонно-химическим оранжевым дерьмом прямо из пакета! Разве так можно обращаться со своим желудком? Пруф не выдержал первым. Он отвернулся, уткнувшись лицом в кий, и его плечи затряслись от беззвучного смеха. Маршалл в углу медленно поднял голову. Капюшон чуть сполз назад, и на его бледном, измученном лице появилось выражение абсолютно искреннего недоумения, которое плавно, на глазах переходило во всё возрастающее любопытство. Он смотрел на Глорию, как на инопланетянку. — Значит так, мальчики. Слушайте меня внимательно, повторять не буду, — безапелляционно, командирским тоном заявила Глория, громко хлопнув в ладоши, призывая к тишине. — Моя внучка сказала мне, что у вас сегодня свободный вечер и нет записей. Так вот. В семь часов вечера вы все идете к нам в гости. Я приготовлю настоящие техасские свиные ребрышки в секретном соусе, который варила еще моя прабабка. Я сделаю запеченный картофель с беконом, огромную миску макарон с сыром, напеку кукурузного хлеба и навалю вам столько мяса, сколько в вас влезет. И чтобы я не слышала никаких отказов, жалоб или нытья про всякое дерьмо! — Э-э-э… мэм, мы… это как-то неудобно врываться к вам толпой, — начал было Кёртис, пытаясь спасти положение. Он попытался сделать суровое лицо. — Неудобно, мистер, это штаны через голову надевать! — мгновенно, как хлыстом, отрезала Глория, сверкнув глазами. — А прийти в гости к хорошим людям — это нормально. Значит, договорились. В семь вечера. Ждем вас. Приносите с собой хорошее пиво, и побольше. И ради всего святого, — она ткнула пальцем в сторону груди Кёртиса, — снимите этот нелепый сверкающий металлолом с шеи, он слепит мне глаза! За стол приличные люди в таком не садятся. Пошли, Вирджиния, нам еще нужно успеть на фермерский рынок за нормальными помидорами, а не той хренью, что у тебя в холодильнике лежит! Она круто развернулась на каблуках и, гордо подняв голову, вышла в коридор, оставив за собой шлейф духов. Ниа стояла посреди комнаты, давясь от смеха. Она прикрыла рот рукой, поймала абсолютно ошарашенный взгляд Маршалла из угла, лишь пожала плечами, мол, «парни, сопротивление бесполезно, это стихийное техасское бедствие», и поспешила вслед за бабушкой. Едва за ними закрылась дверь, в лаунже раздался просто громовой, истерический хохот Пруфа и Свифти. Кухня в квартире Нии к пяти часам вечера превратилась в филиал лучшего южного ресторана Далласа. Воздух стал плотным, густым, его можно было резать ножом. Он был напоен божественными, сводящими с ума ароматами жареного чеснока, карамелизующегося в сахаре лука, острой копченой паприки, сладковатого соуса барбекю и свежеиспеченного теста. Из колонки на полную громкость лился старый, добрый, обволакивающий блюз Би Би Кинга. Ниа, натянув поверх старой домашней футболки смешной фартук, самозабвенно, с упоением натирала огромные куски мяса крупной солью и специями. Глория колдовала у плиты, помешивая соус, и то и дело заглядывая в раскаленную духовку, проверяя готовность ребрышек. На кухне кипела жизнь. Всё было так шумно, обыденно и прекрасно, что Ниа, пританцовывая под блюз с перепачканными в маринаде руками, почти забыла обо всем на свете. Но внезапно музыкальная дорожка закончилась, и в короткой, образовавшейся паузе между треками на кухне повисла звенящая тишина. Слышно было только шкварчание масла на сковороде. Глория аккуратно закрыла дверцу духовки, тщательно вытерла руки о вафельное полотенце и медленно, как-то очень тяжело повернулась к внучке. Вся её былая экспрессия, все шутки, сарказм и легкость вдруг испарились без следа. В её выцветших, тронутых морщинками, но всё еще невероятно проницательных голубых глазах стояла глубокая, серьезная, почти пугающая нежность. — Вирджиния, — тихо, но твердо позвала она. Ниа отложила нож на разделочную доску и подняла взгляд, внутренне напрягшись, словно перед ударом. Она ждала этого разговора. Рано или поздно он должен был случиться. Она ждала, что сейчас начнутся те же речи, что и от мамы: про испытания Господни, про то, что она должна была быть мудрее, про стыд перед соседями, про позор для семьи. Но Глория не стала доставать четки. Она подошла к кухонному островку, оперлась обеими руками о холодную столешницу и посмотрела Ние прямо в глаза. — Я знаю, что твоя мать наговорила тебе всякого дерьма, когда прилетала, — прямолинейно, без малейших обиняков, называя вещи своими именами, сказала бабушка. — Элеонор — хорошая женщина, она любит тебя. Но у неё в голове Библия давно перепуталась со здравым смыслом. Она до сих пор живет в том пыльном мире, где женщина должна терпеть побои и унижения, лишь бы сохранить брак и чтобы соседи не шептались у неё за спиной на воскресной службе. Ниа тяжело сглотнула. Её пальцы вцепились в край столешницы, она чувствовала, как к горлу неумолимо подкатывает колючий, болезненный комок. — Я до сих пор прокручиваю твою речь на Грэмми, детка, — голос Глории дрогнул, но она не отвела взгляд. — И знаешь, что я почувствовала, сидя перед телевизором? Глория потянулась через широкий стол и накрыла своей теплой, сухой, унизанной кольцами ладонью дрожащую руку Нии. — Я почувствовала такую гордость, что у меня чуть сердце не остановилось, — прошептала бабушка. — Ты не жертва, Вирджиния. Ты воин. И ты выжила. По смуглой щеке Нии покатилась одинокая, обжигающе горячая слеза. Она прочертила влажную дорожку до самого подбородка. Это были именно те слова, которые ей было необходимо услышать от своей семьи. Не фанатичные молитвы, не удушающая жалость, а абсолютное признание её мужества. — Этот ублюдок думал, что может сломать тебя, как куклу, потому что ты всегда была такой правильной и хорошей, моя девочка, — голос Глории стал жестким, в нем зазвенела та самая хваленая техасская сталь. — Но он, видимо, забыл, откуда ты родом, девочка моя. В тебе течет наша кровь. И я благодарю небеса каждый божий день за то, что ты нашла в себе силы, сорвала с пальца это чертово кольцо и послала его к дьяволу. Я безмерно счастлива, что этой психованной мрази больше нет в твоей жизни. И если он когда-нибудь, хоть на милю сунется к тебе снова… я лично, своими руками пристрелю его из дедушкиного дробовика, клянусь тебе всем святым. И рука не дрогнет. Ниа больше не могла сдерживаться. Она тихо, судорожно всхлипнула, обогнула кухонный островок и уткнулась в плечо бабушки. Глория крепко, по-медвежьи обняла её, гладя по волосам, пока Ниа плакала. Это были исцеляющие слезы. Слезы облегчения, смывающие последние остатки вины. Её семья её не осуждала. Семья её поддерживала. — Всё закончилось, моя хорошая. Ты победила, — шептала Глория, целуя её в макушку. — А теперь всё, хватит сырости. Вытирай слезы и мой руки, а то у нас картошка пригорит, и твои голодные, татуированные дружки разнесут нам кухню от голода. Ровно в семь часов вечера просторная квартира Нии гудела так, словно там проходила лучшая домашняя вечеринка десятилетия. D12 заявились полным, шумным составом, притащив с собой два огромных ящика дорогого крафтового пива. Кёртис зашел следом, неся в руках бутылку коллекционного коньяка. И, к огромному удивлению и тайной радости Нии, он действительно оставил свою знаменитую, ослепляющую алмазную цепь в машине, представ перед ними в обычной, хоть и безумно дорогой, черной футболке и джинсах. А самым последним, тихо прикрыв за собой входную дверь, вошел Маршалл. Ниа бросила на него быстрый взгляд от плиты. Он выглядел немного лучше, чем в мрачный вечер за кулисами Грэмми. Видимо, обещание домашней атмосферы, отсутствие камер и шумная компания своих парней подействовали на него как временное успокоительное. Он был одет максимально просто: потертые светлые джинсы, белая футболка и серое худи нараспашку. Его взгляд был ясным, зрачки нормального размера, хотя хроническая усталость и глубокие тени всё еще сидели в чертах его лица. Глория сдержала свое слово. Обеденный стол буквально ломился от еды. В центре возвышались горы запеченных свиных ребрышек в густом, липком, блестящем соусе, которые буквально отваливались от кости и таяли во рту. Рядом стояла огромная керамическая миска с горячим картофельным салатом, тарелки с нарезанным, дымящимся золотистым кукурузным хлебом, огромные блюда с острыми куриными крылышками и запеченной фасолью. Бабушка безоговорочно царила за этим столом. Она сидела во главе, с запотевшей бутылкой ледяного пива в руке, и чувствовала себя среди этих суровых детройтских и нью-йоркских парней абсолютно, стопроцентно в своей тарелке. Бизарр, у которого при виде мяса загорелись глаза, не дождавшись, пока Ниа расставит все тарелки и все рассядутся, потянулся своей пухлой рукой к самому большому, сочному куску ребрышек в центре стола. Хрясь! Глория молниеносно, даже не глядя в его сторону, хлестнула его свернутым в жгут кухонным полотенцем прямо по запястью. Бизарр взвизгнул на высоких нотах, отдернув руку, словно ошпаренный, и вытаращил на неё свои круглые глаза. — Куда лезешь, большая ложка?! — рявкнула Глория, но в её глазах откровенно плясали смешинки. — Сначала девочки садятся, потом мальчики. У вас там в Детройте манерам совсем не учат? Или ты в прошлой жизни был чайкой? Вся компания за столом просто грохнула со смеху. Пруф чуть не подавился пивом, начав кашлять и стучать кулаком по столу, Свифти заржал в голос. Бизарр, надувшись, как ребенок, послушно спрятал руки под стол. Кёртис, севший по левую руку от Глории, отсмеявшись, попытался снова включить своего фирменного, холодного «фифти». Он откинулся на спинку стула, поигрывая горлышком пивной бутылки, и посмотрел на женщину. — Знаете, Глория, а вы суровая женщина. Прямо кремень, — с легким, оценивающим прищуром произнес рэпер. — У нас в Квинсе таких уважают. Вы бы там не пропали. Глория медленно повернула к нему голову, смерила его долгим, внимательным взглядом с ног до головы и громко фыркнула. — Кёртис, мой сладкий. Ты можешь сколько угодно хмурить свои красивые бровки и делать вид, что ты самый опасный парень из гетто на этом побережье, — она сделала долгий глоток пива и усмехнулась. — Но мы-то с тобой обе знаем правду. — Какую правду? — Кёртис недоуменно вскинул бровь. — Ту самую, что под этой твоей модной футболкой прямо сейчас надет пуленепробиваемый жилет, потому что ты до одури боишься, что кто-то чихнет в твою сторону! — выдала Глория, и её голос разнесся по всей кухне. — Так что расслабься, гангстер. Снимай свою броню и ешь кукурузный хлеб, пока он горячий. Ты здесь в безопасности, бабуля Глория тебя прикроет, если что. У меня в сумочке всегда лежит пилочка для ногтей. В комнате повисла секундная, потрясенная тишина. Кёртис моргнул, переваривая услышанное, машинально дотронулся до груди, где под тканью действительно угадывались жесткие контуры скрытого бронежилета, с которым он не расставался после покушения. А затем его непроницаемое лицо раскололось. Он расплылся в широченной, абсолютно искренней улыбке, обнажающей белоснежные зубы, откинул голову назад и начал смеяться. Он смеялся так громко и заразительно, что у него затряслись плечи. Это был абсолютный, безоговорочный нокаут. Эта техасская бабуля уделала его одной фразой. Ниа смеялась до слез, сидя на краю стола с тарелкой салата. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, повернула голову и встретилась взглядом с Маршаллом. Он сидел чуть поодаль от эпицентра шума, на углу стола, опершись спиной о стену. В одной руке он держал недопитую бутылку пива, в другой — надкусанное ребро. Он не был в центре внимания, не травил громкие байки, как Пруф, который уже вовсю рассказывал Глории какой-то грязный анекдот про священника и раввина, заставляя бабушку хохотать в голос и отвечать ему еще более пошлыми техасскими шутками. Но Маршалл улыбался. Это была не кривая, болезненная гримаса, которую Ниа видела последнее время. Это была искренняя, теплая, расслабленная улыбка. То тяжелое, липкое напряжение, которое постоянно, как туго натянутая струна, звенело в нем на лейбле, на студии, на красных дорожках и даже в собственном доме, здесь, в этой пропахшей соусом барбекю и смехом квартире, полностью, безвозвратно исчезло. Он смотрел на Нию. На её разрумянившееся лицо, на то, как она свободно смеется над шутками Пруфа, как она машет руками, споря с Кёртисом о музыке. И в его светлых глазах читался абсолютный, редкий для него покой. Глория, продолжая слушать очередную историю Пруфа и кивая ему, метнула быстрый, невероятно цепкий, проницательный взгляд на Маршалла. Потом перевела глаза на Нию. И снова на Маршалла. Её лицо на мгновение стало серьезным, а губы тронула понимающая полуулыбка. Она была прожженной женщиной. Ей не нужно было читать грязную светскую хронику, нанимать детективов, чтобы увидеть те плотные, гудящие искры, которые летали между этими двумя через весь стол. Она всё поняла. Она поняла, почему этот сломанный, бледный, гениальный мужчина с глазами уставшего старика пришел сегодня сюда. Он искал здесь ровно то же самое, что и Ниа. Тихую гавань. Спасательную шлюпку среди океана безумия, в котором они оба тонули. Вечер перевалил за полночь. Парни, сытые до отвала, слегка пьяные и абсолютно, по-домашнему счастливые, переместились в гостиную. Они сидели на полу и на диванах, слушая, как Глория с бокалом вина рассказывает невероятные, полукриминальные истории из своей бурной молодости в Техасе в 70-х, обильно приправляя их крепкими матерными словечками, от которых краснел даже Бизарр. Ниа сидела на пушистом ковре, скрестив ноги по-турецки, прислонившись спиной к краю дивана. Она смотрела на всю эту странную, разношерстную компанию — на татуированных рэперов и свою бабушку, пьющих пиво в одной комнате. Она чувствовала тепло, исходящее от плеча Маршалла, сидевшего на полу в полуметре от неё. Она закрыла глаза, вслушиваясь в смех, и поняла, что впервые в жизни у неё есть настоящая, странная, громкая, но абсолютно любящая семья. И этот сумасшедший вечер был именно тем лекарством, которое было жизненно необходимо им всем. Время неумолимо перевалило за два часа ночи. Громкий, заразительный смех, звон пустых стеклянных бутылок и густые басы хип-хопа, которые весь вечер сотрясали стены светлого дома, наконец-то начали стихать, уступая место уютной, тягучей усталости. В прихожей воцарился абсолютно первобытный, веселый хаос. Парни, с трудом втискиваясь в свои куртки и худи, толпились у входной двери, наперебой прощаясь со своей новой техасской героиней. Бизарр, тяжело дыша и поглаживая свой необъятный, туго натянутый под футболкой живот, прижимал к груди пластиковый контейнер. Ниа под чутким руководством Глории заботливо упаковала ему туда остатки ребрышек и солидный кусок кукурузного хлеба. — Мэм, я вам клянусь, — пыхтел Бизарр, глядя на Глорию глазами, полными абсолютного, почти религиозного обожания. — Моя мама отлично готовит, но ваши ребра… это просто отвал башки. Если вы когда-нибудь решите открыть ресторан в Детройте, я буду спать у вас под дверью. — Обойдешься без ресторана, большой мальчик. Тебе бы вообще на овощи налегать, а то скоро в двери студии перестанешь пролезать, — хмыкнула Глория, но всё же по-доброму похлопала его по массивному плечу. Пруф, уже натянув свою знаменитую бандану, шагнул вперед и, совершенно не стесняясь, сгреб Глорию в охапку, приподняв её над полом. — Эй, полегче, ковбой! Кости мне переломаешь! — возмутилась бабушка, но на её лице сияла довольная улыбка. — Знаете что, Ниа, — Пруф поставил Глорию на пол, повернулся к певице и абсолютно серьезным, хоть и слегка пьяным тоном заявил: — Без обид, сестренка, мы тебя очень любим. Но в следующий европейский тур мы тебя не берем. Ты остаешься в Лос-Анджелесе, а мы забираем Глорию. Она пьет пиво круче Свифти, травит анекдоты грязнее моих, а готовит так, что можно язык проглотить. Это идеальный участник D12! Парни дружно, громогласно заржали, поддерживая идею. Свифти одобрительно поднял вверх большой палец. — Я согласна, мальчики, — ни секунды не раздумывая, парировала Глория, поправляя свой леопардовый кардиган. — Но учтите мои условия: я требую отдельный гастрольный автобус класса люкс, неограниченный запас хорошей текилы и чтобы никто не курил эту вашу вонючую траву в моем присутствии. По рукам? — Боже, она идеальна! — простонал Кёртис, застегивая молнию на своей черной толстовке. Он подошел к Глории, галантно взял её руку с идеальным красным маникюром и поднес к своим губам. — Спасибо за вечер, мэм. Это было… по-настоящему. Давно я так не отдыхал. Вы берегите себя. И если кто-то в этом городе косо на вас посмотрит — просто наберите мой номер. — Иди уже, красавчик, — Глория усмехнулась, но в её голосе скользнула искренняя теплота. Вся банда снова взорвалась хохотом, вываливаясь в коридор к лифтам. Самым последним в дверях задержался Маршалл. Он стоял, накинув капюшон серого худи на голову, засунув руки глубоко в карманы. Шумная толпа его друзей уже скрылась за поворотом, ожидая лифт, и в прихожей стало непривычно тихо. Он перевел взгляд с Глории на Нию. — Спасибо вам, Глория, — его голос звучал тихо, хрипловато, но абсолютно трезво и невероятно искренне. В его светло-голубых глазах не было ни капли той стеклянной мути, которая пугала Нию еще пару дней назад. — За ужин. И за… всё остальное. Это была лучшая еда за последние лет пять. — На здоровье, Маршалл, — Глория посмотрела на него своим фирменным, долгим, пронизывающим рентгеновским взглядом, словно пытаясь заглянуть ему прямо в душу. Она чуть смягчила тон. — И ты это… ешь побольше, парень. А то выглядишь так, будто тебя сильный ветер унесет. Мужчины должно быть много. Но не как Бизара вашего. Этот и в постели раздавит. Маршалл слабо, но тепло улыбнулся, опустив взгляд на свои кроссовки, а затем посмотрел на Нию. Между ними повисла плотная, искрящаяся тишина, которая всегда возникала, когда они оставались наедине. Ему не нужно было ничего говорить. В одном этом коротком, долгом взгляде была и благодарность за то, что она впустила его в свою безопасную гавань, и спокойствие, которое он наконец-то здесь нашел. — До встречи, Брукс, — тихо произнес он. — Увидимся, Маршалл, — так же тихо ответила она, опираясь плечом о дверной косяк. Он кивнул, развернулся и скрылся в коридоре. Тяжелая дверь с мягким, глухим щелчком закрылась, отсекая квартиру от внешнего мира. Ниа прислонилась к ней затылком, закрыла глаза и шумно, глубоко выдохнула. В груди разливалось невероятное, почти забытое чувство абсолютного, звенящего счастья и покоя. — Матерь Божья, ну и торнадо, — пробормотала Глория, потирая поясницу. Она окинула взглядом разгромленную гостиную. — Так, Вирджиния. Если мы оставим этот свинарник до утра, запах барбекю и пива впитается в твои белые стены так, что ты его потом ничем не вытравишь. За работу. Следующие сорок минут они провели в уютном, домашнем ритме. Ниа собирала пустые стеклянные бутылки, раскатившиеся по всему ковру, и сгружала их в мусорные пакеты. Глория деловито гремела посудой на кухне, счищая остатки еды в раковину. Шумела вода, гудела посудомоечная машина, тихо играл какой-то случайный ночной джаз по радио. Эта совместная, монотонная физическая работа успокаивала. — Знаешь, а парни-то оказались отличными, — заметила Глория, яростно оттирая противень губкой. — Снаружи все такие из себя суровые, в наколках, матерятся через слово, а внутри — обычные, голодные пацаны. Этот твой Кёртис вообще ловелас тот еще, а мозг у него работает как кассовый аппарат, я сразу заметила. А Пруф — это же просто ходячий цирк. — Да, они хорошие. Они — мои друзья, словно семья, — с улыбкой ответила Ниа, протирая кухонный островок влажным полотенцем. Когда последняя тарелка была убрана, а поверхности засияли чистотой, Глория выключила воду, вытерла руки и потянулась к открытой бутылке вина, сиротливо стоявшей на краю стола. Она плеснула себе на донышко бокала буквально пару глотков мерло и тяжело, с наслаждением опустилась на высокий барный стул. Ниа заварила себе ромашковый чай и села напротив бабушки, подтянув одну ногу к себе. Она чувствовала приятную, тягучую усталость в мышцах. Глория сделала маленький глоток вина, помолчала, глядя на темное стекло панорамного окна, за которым мерцали огни ночного Лос-Анджелеса. А затем медленно перевела свой взгляд на внучку. В её выцветших голубых глазах заплясали лукавые, хитрые огоньки. — Ну а теперь, Вирджиния Брукс, давай поговорим о главном, — протянула Глория с таким тоном, с каким опытный следователь приступает к допросу. Ниа замерла. Чашка с чаем остановилась на полпути ко рту. — О чем? — настороженно спросила она, хотя внутри уже всё сжалось от предчувствия. — О том бледном, татуированном мальчике с самыми грустными в мире глазами, — Глория поставила бокал на столешницу и сложила руки в замок. — О Маршалле. Что происходит между вами двумя? Ниа почувствовала, как её щеки мгновенно, предательски заливает горячий румянец. Она судорожно опустила чашку на стол, чтобы не расплескать чай, и начала нервно протирать и без того чистую поверхность стола пальцем. — Ничего не происходит, бабуль, — слишком быстро, слишком категорично ответила Ниа, пряча взгляд. — Мы просто друзья. Мы коллеги. Помогаем друг другу в работе, потом ездили в европейский тур… Мы просто хорошо общаемся. — «Просто друзья», — с непередаваемым сарказмом повторила Глория, растягивая слова. Она цокнула языком и закатила глаза к потолку. — О, Господи. Я могу поверить в то, что земля плоская, могу поверить, что пастор Боб не пьет виски по пятницам, но в это дерьмо я не поверю никогда. — Бабушка, я серьезно! — Ниа всплеснула руками, чувствуя, что загоняет себя в угол. — Он помогал мне, когда Трэвис… ну, когда всё было плохо. Он видел, что происходит, и поддерживал меня, ну как мог. А сейчас у него самого тяжелый период. Очень тяжелый. У него огромные проблемы с… со многими вещами. Я просто пытаюсь быть рядом и помочь ему, как он помог мне. Вот и всё. Глория тяжело вздохнула. Она подалась вперед, опираясь локтями о столешницу, и посмотрела на Нию так внимательно, словно читала открытую книгу, напечатанную крупным шрифтом. — Детка, послушай меня внимательно, — голос Глории потерял саркастичные нотки и стал низким, бархатным и очень серьезным. — Я вытирала тебе сопли, когда тебе было три года. Я видела, как ты первый раз влюбилась в старшей школе, и видела, как ты рыдала, когда не могла поехать на школьную экскурсию. Я не слепая и не глупая женщина. Ниа прикусила губу, чувствуя, что её защита трещит по швам. — Я видела, как он на тебя смотрит, Вирджиния, — тихо, веско продолжила Глория. — Он смотрит на тебя так, словно ты — единственный источник света в очень, очень темной комнате. Словно ты воздух, которым он дышит. А еще я видела, как ты смотришь на него. — Как? — почти шепотом, против воли вырвалось у Нии. — Ты не сводила с него глаз весь вечер, — усмехнулась бабушка. — Даже когда ты смеялась над шутками Пруфа, даже когда ты спорила с Кёртисом, твои глаза постоянно искали его в углу комнаты. Ты проверяла, как он сидит, ест ли он, улыбается ли. Между вами такое электричество, что от него можно запитать весь Даллас, а ты мне рассказываешь сказки про «просто коллег». Ниа закрыла лицо руками. Ей было одновременно стыдно, как подростку, которого поймали с поличным, и невероятно легко от того, что кто-то наконец-то назвал вещи своими именами. Защищаться перед Глорией было бессмысленно. Она медленно опустила руки и посмотрела на бабушку. В глазах Нии стояли слезы усталости и запутавшегося сердца. — Всё очень сложно, бабуля, — голос Нии дрогнул, обнажая всю её уязвимость. — Всё настолько неправильно и запутано… У него внутри такой мрак, столько своих собственных демонов, от которых он бежит. А я… я только-только выбралась из своего личного ада. Я просто боюсь. Я боюсь, что мы разрушим друг друга окончательно. Глория долго смотрела на её опущенные плечи, на эти тонкие белые шрамы на руках, и её взгляд смягчился. В нем появилась бесконечная, мудрая женская нежность. Она протянула руку через стол и снова, как вчера, накрыла холодную ладонь Нии своей. — Я знаю, что ты боишься, сладенькая. И ты имеешь на это полное право, — мягко, успокаивающе произнесла Глория, поглаживая её пальцы. — Я же говорила тебе: он сломанный мальчик. Это видно за милю. И я не хочу, чтобы ты порезалась о его осколки, пока пытаешься его склеить. Бабушка сделала паузу, глубоко вздохнула и посмотрела Ние прямо в глаза. — Если ты пока не хочешь об этом говорить — я не буду лезть. Я потерплю. Мой рот на замке, я буду нема, как рыба. Я не скажу ни слова ни твоей матери, ни кому-либо еще, — твердо пообещала Глория. — Ты взрослая девочка, и сама разберешься в своих чувствах. Но запомни одну вещь, Вирджиния. Ниа подняла глаза, впитывая каждое слово. — Мне абсолютно, категорически плевать, сколько миллионов пластинок он продал, сколько Грэмми стоит у него на полке и что о нем пишут в этих грязных газетах, — чеканя каждое слово, произнесла Глория, и в её голосе снова зазвенела техасская сталь. — Для меня имеет значение только одно. Чтобы он был хорошим мужчиной. Чтобы он уважал тебя. И чтобы он никогда, ни при каких обстоятельствах, не смел обидеть мою девочку. Она выразительно приподняла бровь. — Потому что если он перейдет черту… ты знаешь. Я сделаю все, что душа попросит, не позволю моей девочке больше страдать. И мне всё равно, звезда он или нет. Я надеру его белоснежный зад. Ниа посмотрела на серьезное, но такое любящее лицо бабушки, и напряжение, комком стоявшее в горле, вдруг прорвалось. Она тихо, искренне рассмеялась сквозь подступившие слезы, сжав сухую ладонь Глории. — Я знаю, бабуля. Я знаю, — с улыбкой прошептала Ниа, чувствуя, как огромный камень падает с её души. — Вот и славно, — Глория удовлетворенно кивнула, допила последний глоток вина и решительно поднялась со стула. — А теперь марш в постель. Мы сегодня накормили половину этих оборванцев, я устала так, будто вспахала поле на тракторе. Завтра у нас еще много дел. Спокойной ночи, сладкая. — Спокойной ночи, бабуль, — тихо ответила Ниа, глядя в спину уходящей женщине. Она осталась сидеть на кухне одна. Квартира была наполнена тишиной, запахом чистящих средств и едва уловимым шлейфом того уюта, который сегодня принесли с собой эти парни. Её парни. Ниа посмотрела на свой телефон, лежащий на столешнице. Экран мигнул, загоревшись в полумраке. Одно новое сообщение от знакомого номера: «Я дома. Спасибо за вечер, Ниа». Ниа улыбнулась, прижала телефон к груди и, выключив свет на кухне, пошла спать, впервые за долгое время чувствуя, что завтрашний день может принести что-то хорошее.