Роза пустыни Сахир

      Палящее солнце Бахрейна заглянуло в окно небольшого домика на окраине Эр-рифа и разбудило Тома, который уснул лишь под утро. Он всегда плохо спал после того, как он уехал из Лондона. Ему не хватало прохлады, туманов над Темзой, барабанящего по крышам дождя. Здесь, на краю земли, всегда было жарко, душно и влажно.       Но именно здесь, за тысячи километров от дома, ему не снилась Кэтрин. Не снилась операционная. Его дрожащие руки с инструментами. Её сердце на мониторе – волны, отражающие как проходит электрический импульс, которые вдруг превратились в прямую линию, а потом оборвались.       Реддл любил ее больше всего на свете. Но болезни было плевать. Она умерла в двадцать пять. Аневризма головного мозга – разрыв, счёт на минуты.       Том был нейрохирургом. Он оперировал такое десятки раз, но не тогда. В тот раз всё сложилось против них: слишком глубокое кровоизлияние, слишком долгая дорога до клиники, слишком много страха в его собственных руках. Он спас тысячи, но не смог − свою единственную..       После похорон он продержался несколько месяцев. А потом уехал в страну, которую когда-то хотел увидеть вместе с Кэтрин, но отложил на потом. Тогда он не знал, что этого «потом» у них не будет.       Теперь он работал реставратором древностей. Инструменты изменились, но смысл остался тот же: собирать то, что рассыпалось, вырезать сомнительное, спаивать разорванное. Он делал это с той же щепетильной, почти безумной точностью, только теперь в своей мастерской, а не в операционной.       Спустя годы он стал лучшим в своём деле. К нему обращались люди со всего мира. Он брал самые сложные заказы, те, от которых отказывались другие мастера. И всегда их выполнял особенно качественно.       В то утро Реддл тоже пришёл в мастерскую следом за солнцем. И тут же замер. У двери его уже ждал человек. Он стоял спиной к солнцу, его лицо скрывал глубокий капюшон, а плечи укутывала чёрная ткань. И всё же высокий рост, и крепкое сложение выдавали в нём мужчину.       – Мастерская закрыта, – буркнул Том, кивнув на дверь, над которой зазвенел колокольчик, пропуская хозяина.       Незнакомец не ответил, но вошел внутрь следом. Запах хлорки и каких-то лекарств окутал их.        Быстрым движением мужчина запер дверь и задёрнул шторы. Мастерскую накрыл полумрак. Только лампа теперь горела в ней искусственным, жёлтым светом.       Сердце Тома ёкнуло и замерло, когда человек подошёл к его столу.       – Мне сказали, что ты сможешь помочь, − раздался из-под капюшона низкий, хриплый голос. − Я заплачу. Хорошо заплачу.       На стол лёг мешочек, но Том не пошевелился.       – Это золотые дирхамы высшей пробы, − добавил незнакомец и придвинул мешочек ближе. − Сейчас таких не делают, а оставшиеся уходят с молотка по цене жизни.       Том скользнул взглядом по мешку. Даже не взвешивая, он понимал, что там целое состояние.       — И что же вы хотите, мистер...?       — Можете звать меня − мистер Краун. Моё имя не важно. Важно вот это.       Из-под тканей появился второй мешочек. Мужчина положил его на стол с такой осторожностью, как будто это был младенец, и тут же отступил на шаг. Но все его тело напряглось, как пружина перед выстрелом.       – Я должен посмотреть, − сказал Том. – Чтобы сказать – смогу ли вам помочь.       Краун кивнул и медленно придвинул мешочек к нему, не на секунду, не сводя с него глаз.       Том наладил лупу, расстелил белую салфетку, надел перчатки. Раскрыл мешочек и выдохнул, когда перед его глазами появилось колье.       Казалось, оно было самой пустыней. Красное золото – нагретые за день барханы, сапфиры – глубокие оазисы, алмазы – дрожащие миражи на полуденном зное, и рубин в центре – закат, последний вздох умирающего солнца.       Но пустыня была больна. Коррозия изъела звенья. Несколько камней выпало и потерялось навсегда. Цепь порвалась в нескольких местах. Том долго разглядывал работу древнего мастера, а потом тяжело выдохнул.       − Я могу его восстановить. Но камней такой чистоты у меня нет. Да и не бывает. Даже за такие деньги их нельзя купить.       − Согласись взяться, − ещё более низким голосом сказал Краун. – Поклянись закончить за семь дней. Поклянись, что не сбежишь. И я дам тебе камни. Восстанови колье, а всё, что останется будет твоё.       Краун замолчал, но через несколько мгновений заговорил снова. И теперь в его спокойном голосе слышалась сталь.       − Но, если ты обманешь меня − я найду тебя. Найду, где бы ты ни был. И убью. И не дрогнет рука моя.       Том молчал. Он не боялся. Совсем нет. Но было в этом колье что-то такое, что тянуло его вперёд. Не разумом, но самой сокровенной частью души. Ему вдруг показалось, что если он отреставрирует эту вещь, то получит не деньги, а прощение. За Кэтрин. За ту операцию. За то, что он до сих пор дышит, а она – нет.       – Хорошо, − ответил Том. − По рукам.       Краун протянул ладонь. Том коснулся её и тут же отдёрнул. По коже пробежало жжение, как будто он взял кусок раскалённого угля. И на ладони вдруг распустился цветок. Золотая роза с семью лепестками. Роза, которая отмеряет срок.       Незнакомец исчез также неожиданно, как появился. И только дирхамы, россыпь безупречных камней, ожерелье и цветок напоминали Тому, что все это был не сон, что всё было по-настоящему.       Семь дней Реддл работал от рассвета и до заката, почти не ел, почти не спал. С утра он пил чёрный кофе, который давно остыл, а по ночам сидел под лампой, пока пальцы не начинали дрожать от усталости.       В первый день он очистил коррозию. И с его руки исчез один лепесток. Во-второй − отполировал каждое звено. Второй лепесток погас. В-третий − выплавил из золота высочайшей пробы сломанные завитки. Третий лепесток осыпался пеплом. В четвертый − прошел по всему колье, подточил, подправил, усилил каждое крепление для камней. Четвертый лепесток стал тенью. В пятый и шестой день Том работал с камнями. Доводил до совершенства их огранку. Два лепестка ушли вместе с солнечным светом. На седьмой день он вставил в колье последний камень. Отполировал всё заново – до зеркального блеска.       И в тот миг, когда седьмой лепесток исчез с его ладони, колье дрогнуло тихим, глубоким светом, как будто внутри него кто-то проснулся после долго сна. Свет медленно тек, заполняя мастерскую, как заполняет вода пустой сосуд. Том не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляда.       И когда свет схлынул, он не сразу понял, что видит. Разум отказывался складывать это в слова. Но на столе и правда сидела женщина.       Она была красива, как сама жизнь. Длинные волосы цвета − потрескавшейся земли, которая забыла, что такое дождь. Смуглая кожа − с отливом старого золота. Губы – тёмные, как переспелый гранат. И глаза. Реддл задержался на них дольше чем следовало. Огромные, цвета опала, в который плавали искры, как песчинки в потревоженном воздухе.       Она была обнажена. Но её тело увенчали розы – золотые, с длинными шипами. Шипы вонзались в кожу при каждом вдохе, оставляя на ней красные нити-письмена. На её шее было колье. То самое, над которыми столько дней работал Том не покладая рук.       Реддл видел тысячи людей на операционной столе. Обнажённая женщина не должна была его смутить, и всё же Том чувствовал, как краска залила его щеки, пока он смотрел на розы, врастающие в живую плоть. На шипы, которые пускали тонкие струйки крови. На глаза, которые смотрели не на него, но в саму его суть.       Губы женщины разомкнулись в беззвучном слове. Реддл не расслышал, но понял. Она позвала его. Позвала по имени. Он хотел отшатнуться, но ноги не слушались его. Он шагнул вперёд, и она улыбнулась. И в этой улыбке была вся красота пустыни, вся мудрость веков и вся тягость одиночества.       − Ты... Ты кто? − наконец спросил Том сорвавшимся голосом, выдающим его волнение. − Откуда ты здесь?       Женщина подняла тонкую руку и посмотрела на неё. Шипы роз вонзились глубже в полупрозрачную кожу, её лицо исказила гримаса боли.       − Я − Нагини. Хранительница пустыни Сахир, − начала она, и в глазах её было столько печали, что Том невольно сжался. −Точнее, была ей. Много лет назад.       Она замолчала, устремляя взгляд вдаль, в свой мир. И Реддл замер, не решаясь нарушить тишину. Секунду. Две. Три.       − А я... – наконец решился он.       − А ты – Том, − всё также грустно, но с какой-то теплотой закончила за него Нагини. – Ты − тот, кто освободил меня. Ты резал людей, чтобы спасти. Но не смог спасти самого важного. Теперь спасаешь реликвии.       Реддл испуганно посмотрел на обнажённую женщину, но был в его глазах не столько страх, сколько старая, спрятанная под песками Бахрейна боль.       − Откуда... Откуда ты знаешь?       − Увидела это в твоей памяти, пока ты работал с колье, − сказала Нагини и тут же, будто извиняясь, добавила. − Я не специально. Но в этом ожерелье часть моей души, оно − мой проводник в этот мир. Без него я бы навсегда осталась заточённой в песках, опутанная этими розами.       Женщина протянула руку, хотела коснуться его, но шипы вновь вонзились в её тело, тонкие кровавые линии стали чуть ярче, а глаза чуть более влажными.       Том видел это, и его сердце сжалось. Он не любил, когда люди страдали. Страдание этой незнакомой женщины было видеть особенно тяжело. Но он не знал, что делать и лишь тихо выдохнул:       − Ты права. Когда-то я резал людей, чтобы спасать. Но теперь… теперь это в прошлом.       Нагини снова замолчала. С каждым вдохом, розы впивались в её грудь всё сильнее. Когда особенно острый шип вонзился её между рёбер она вскрикнула. А потом едва слышно произнесла:       − Может, ты смог бы мне помочь − срезать розы и вытащить шипы? Мне нечем тебе платить... Но я могу рассказать тебе свою историю.       Том посмотрел на свои руки. На руки, которые не спасли Кэтрин. Которые дрожали, когда он брал в них медицинский инструмент. Которые много лет уже не касались человеческого тела.       − Прости... Я больше не оперирую, − покачал головой Том, его голос дрожал, и он… он мог это скрыть. − Я не могу... Не могу тебе помочь.       Нагини посмотрела на него. И в её взгляде не было осуждения, только понимание. Она знала, как терять и как жить с этой утратой, как никто другой.       − Не извиняйся, − выдохнула она. – Ты не виноват. А я… я справлюсь.       Том принёс ей свою рубашку, чтобы она могла прикрыться. Но каждое касание ткани шевелило розы, вонзало шипы глубже. Она хотела прилечь − розы не позволили. Потянулась к еде − не позволили шипы. Оставалось только сидеть на столе, не двигаясь, и терпеть.       Реддл не знал, сколько прошло времени. Но ему казалось, что он каждую минуту видит, как Нагини замирает, боясь пошевелиться. Как закусывает губу. Как морщится от боли. Как сжимает пальцы так, что белеют костяшки. Она больше не просила его помочь, просто сидела и молчала.       Том долго смотрел на неё. Нет. Он не мог допустить, чтобы кто-то умер у него на глазах. Второй раз. Он подошёл к дальнему ящику, который не открывал ни разу, как приехал сюда из Лондона. Достал чемоданчик с инструментами и подошёл к девушке.       − Я попытаюсь тебе помочь, − сказал он. − Но ты должна помнить: последняя женщина, которую я пытался спасти, умерла.       − Спасибо, − кивнула Нагини. – Спасибо, что попробуешь. И за честно тоже − спасибо.       Руки Тома дрожали, когда он принялся за работу. Розу за розой, шип за шипом он вытаскивал из её тела. Раны на её коже тут же затягивались − без следа, словно их и не было. Нагини не жаловалась, только иногда вздрагивала, когда было совсем больно.       − Говори, − сказал ей Реддл, берясь за очередной шип. – Пока я работаю – говори. Так будет легче.       Она осторожно выдохнула, чтобы розы не вонзились глубже в грудь.       − Хорошо. Я расскажу тебе свою историю. Несколько столетий я была хранительницей пустыни Сахир и её Розы. И была в те времена в пустыне благодать. Пески лежали тихо, оазисы питали путников, звери и птицы жили своей жизнью, а кочевые народы, бедуины, находили в пустыне приют. Я помогала тем, кто чтил законы пустыни. Вела их к воде и безопасным тропам. А тех, кто не чтил − гнала прочь песчаными бурями, путала миражами, вела страшными дорогами.       Нагини замолчала, собираясь с мыслями. Том не торопил её. Он как раз вытаскивал шип, глубоко вошедший под лопатку, и чувствовал, как она задержала дыхание. А потом заговорила снова.       − Однажды я увидела караван. Вёл его через пески араб по имени Аббас. Он был красив – той опасной красотой, которую хочется коснуться, зная, что обожжёшься. Я смотрела на него слишком долго. Он заметил это.       Она посмотрела на Тома, ища в нём поддержку, чтобы продолжить, и когда он кивнул ей, будто говоря «я здесь, я с тобой, я слушаю», продолжила:       − Я думала, что вижу его насквозь. Я – хранительница пустыни знала людей, как ветер знает песок. Но он… он был другим. Он не пытался меня обмануть. Я сама обманывалась, веря в его любовь. Я показала ему Розу. Сердце Сахир. То, чего не видел ни один смертный.       Она не плакала. Нет. Её голос был ровным, слишком ровным. Таким, каким он бывает у человека, у которого боль стала его часть.       − Утром его не было. И Розы тоже не было. Осталось только несколько дирхамов на песке – ровно столько, сколько он выручил за цветок у шейха. Он даже не забрал себе монеты. Просто бросил их, чтобы я знала цену своей доверчивости.       − Что произошло, когда он забрал Розу? – спросил Реддл, распутывая лозу, обвивающую руку Нагини. Он старался быть аккуратным, но шипы были слишком острыми, она снова вскрикнула, а когда боль отступила, заговорила:       − Тот шейх, которому Аббас продал цветок, вставил его в своё сердце. Роза проросла в него, пустила корни. Его сердце стало биться её силой, а пустыня – умирать без неё. Оазисы стали высыхать. Звери – уходить. Бедуины – терять дороги. Он живёт сотни лет – в целый мир осыпается песком.       − Это пустыня так наказала тебя? – извлек ещё один длинный окровавленный шип Том из её тела.       − Да, − тяжело выдохнула Нагини. − Пустыня разгневалась на меня за мою ошибку. Заточила меня в песках и окружила розами, чтобы шипы их напоминали, как жестока бывает красота. Сотню лет я пробыла в заточении. Пока Ворон Краун, мой друг и слуга, не умолил Великую Сахир дать мне шанс. Шанс всё исправить. Вернуть Розу, без которой умирает и пустыня, и я. Времени осталось совсем немного.       − Но спасение? Оно же есть? Оно же должно быть? – Том посмотрел в её глаза долгим пронзительным взглядом, и стал вытаскивать последние шипы ещё бережнее, ещё нежнее.       − Только одно – вернуть Розу пустыне. Вернуть ей её сердце.       Том вытащил последний шип и замер. Он осмотрел на свои руки, они больше не дрожали. Он перевёл взгляд на женщину. Шрамы на ней затянулись, она больше не морщилась от боли. Реддл улыбнулся и протянул ей руку. Он помог Нагини спуститься со стола и протянул ей одежду − слишком большую, но чистую.       И когда она застегнула пуговицы, и подняла на него глаза, сказал тихо, почти шёпотом.       − Тогда нам нужно поспешить.       Нагини посмотрела на него долгим взглядом. Тем самым, в котором плавали искры, как песчинки в ветре. И кивнула.       − Нужно поспешить.       ***       Если где-то и можно было найти ответы, то только на базаре Аль-Бахр-аль-Майит. На базаре Мёртвых Слов. Где один закон − правду говорят только мёртвым и тем, кто готов умереть.       Том был здесь однажды − давно, когда только приехал из Лондона. Тогда он и сам не знал, что ищет. Смерти? Искупления? Он просто бродил между шатрами, не видя ни лиц, ни товаров, пока одна женщина не остановила его.       Она была стара − так стара, что время, казалось, стёрло с её лица все черты, оставив только глаза. Синие, как топазы в закатном свете, в которых жило знание старше камней.       − Помоги мне, − сказала она и протянула ему золотую раму старинного зеркала. − Отреставрируй её.       Том взял раму, сам не зная зачем. Посмотрел на свои руки, которые когда-то держали скальпель, а теперь сжимали драгоценный металл.       − Я... Я не умею, − пробормотал он.       Но женщина не взяла раму обратно. Она лишь коснулась его руки сухой, горячей ладонью.       − Так научись, − сказала она. − Ты спасал живых. Спасти мёртвое − куда проще.       Реддл не знал, откуда она ведала, кем он был. И тем более не знал, почему он согласился. Но он взял эту раму. И она изменила его жизнь − дала ему новый смысл, новую цель, новую кожу, в которой он мог жить, не задыхаясь от боли.       И именно из-за неё сейчас, спустя годы, Том снова стоял на базаре аль-Бахр-аль-Майит. Только теперь он был не один. Нагини шла рядом. Её шаги были лёгкими, почти невесомыми. Она ступала по пыльной земле так, словно сама была частью ветра. Но Том чувствовал, как она ослабела. После того как розы покинули её тело, силы уходили с каждым часом.       − Держись ближе, − сказал он тихо, когда толпа на миг раздвинулась и вновь сомкнулась вокруг них.       Нагини подняла на него глаза. В них всё ещё плавали искры, похожие на песчинки в потревоженном воздухе. Она не ответила, но шагнула на полшага ближе. Теперь их плечи почти касались.       Вокруг них шумел базар. Торговцы выкрикивали цены, зазывали покупателей, но их голоса звучали глухо, как из-под воды. Аль-Бахр-аль-Майит не любил громких слов. Здесь не продавалась ложь − только истина, и каждый, кто осмеливался её произнести, платил за это собственной кровью.       Том брал Нагини за руку, когда толпа становилась слишком плотной. Её кожа была горячей − горячее, чем у обычного человека. И каждый раз, когда он отпускал её, на ладони оставалось ощущение жара, как от песка в полдень.       Они расспрашивали всех: торговцев, которые возили товары через пустыню, ведунов, которые знали обо всём на свете, проводников, которые вели караваны по самым опасным тропам. Даже нищих и юродивых, сидевших у входа в базар, но никто не хотел говорить о том, кто купил себе бессмертие, но потерял саму душу, веря, что имя его принесёт им лишь беды.       К вечеру Реддл и хранительница уже почти сдались. Том устало выдохнул и остановился у края базара, где тени становились длиннее, а голоса − тише. Он хотел предложить Нагини передохнуть, но она смотрела куда-то вперёд − туда, где у одной из шатров сидел мужчина.       Он был молод и худощав. Бос. Одет в старую, выцветшую одежду. Но на его глазах была повязка − белая, чистая. Необычно чистая для этого места.       − Ты знаешь его? − тихо спросил Том.       Нагини не ответила. Она молча смотрела на мужчину, и в её взгляде Том прочитал то, чего не видел раньше − узнавание. И страх.       − Аббас, − прошептала она.       Но Том покачал головой.       − Тот, кого ты любила, кто предал тебя − умер сотни лет назад.       − Я знаю. Но я чувствую его кровь, а кровь не лжёт.       Реддл взял её за руку и подвёл к парню. Ладонь Нагини дрожала в его пальцах, мелко, почти незаметно, но он всё равно чувствовал. Парень поднял голову, когда они остановились перед ним. От него пахло пустыней − сухим жаром, солью и ветром.       − Аббас, − чуть громче позвала его девушка.       − Я − Агиль, − мягко сказал он. И голос его был хриплым, но тёплым. − Аббас был моим прадедом.       − Открой глаза, Агиль, − прошептала Нагини. − Я хочу увидеть твоё лицо. Лицо того, кого я однажды полюбила, и кто меня предал.       Но Агиль покачал головой.       − Тебе не нужно этого видеть. Пустыня жестока к тем, кто носит нашу кровь.       − Открой, − сказала Нагини. − Я не отвернусь. Я не испугаюсь.       Парень помолчал. А потом медленно поднял руки и снял повязку. Том сжал пальцы Нагини сильнее. То, что увидели они были по-настоящему страшным – у Агиля не было глаз − только пустые глазницы, на которых кожа была стянута белыми шрамами, похожими на корни растений.       − Мой прадед украл у хранительницы пустыни Розу, − сказал Агиль, и в его голосе не было гнева. Только печаль. − Он не знал, что она − Сердце Сахир. А когда понял, было поздно. Пустыня стала увядать, страдать. Но её гнев обратился на наш род. Каждый, кто рождается в нашей семье, теряет зрение в песках Сахир. Я потерял глаза, когда мне было семь. Я помню, как солнце последний раз коснулось моих век. А потом наступила тьма.       Нагини смотрела на Агиля, и Том чувствовал, как её дрожь становилась сильнее. Она смотрела на лицо того, в чьих жилах текла кровь человека, которого она любила. Но видела она не юношу − а свою собственную вину, что так глупо поверила незнакомцу.       − Здесь медицина бессильна, − нарушил повисшую тишину Том. Ему тоже было жаль парня. Жаль так сильно, что он ощущал, как внутри сжималось сердце.       Нагини услышала шёпот Реддла, отпустила его руку и шагнула вперёд.       − У меня осталось немного сил, − сказала она. − Я не хочу, чтобы страдал невиновный.       Она коснулась глазниц Агиля. Свет, который вышел из кончиков ее пальцев, был слабым, почти прозрачным, но его хватило.       − Теперь ты будешь видеть, − выдохнула Нагини. − Не ясно, но достаточно, чтобы не быть слепым.       И упала. Том подхватил её прежде, чем она коснулась земли. Она была лёгкой, как ветер, как сухой лист, как всё, что умирает. Он прижал её к себе, чувствуя, как сжимается её тело от боли, как тонкие струйки крови текут из носа, оставляя красные следы на её бледнеющих губах.       − Нагини. Нагини…, − позвал ее Реддл. − Нагини, ты слышишь меня?       Она не ответила. Он опустился на колени, держа её на руках. Том не знал, сколько прошло времени, но, когда она очнулась, солнце уже клонилось к закату. Нагини открыла глаза и увидела над собой лицо Тома. Он был бледен и встревожен, но глаза его смотрели на неё с такой теплотой, что у неё перехватило дыхание.       − Тише, тише… − сказал он. − Ты всё ещё здесь. И я здесь с тобою, оберегаю твой покой.       − Спасибо, − коснулась его руки Нагини, и пытаясь приподнять спросила. − А где Агиль?       − Рядом. Он ждёт.       Агиль сидел неподалёку. Его глаза, ещё мутные, но уже зрячие, смотрели на девушку с благоговением.       − Я должен был догадаться, − сказал он. − Только хранительница может даровать зрение. Только та, кто потеряла всё, может отдать последнее.       − Не благодари, − тихо ответила Нагини. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой. − Я хочу, чтобы твой ребёнок родился в мире, где пустыня − друг, а не враг.       Агиль благодарно кивнул, и по его щеке скатилась слеза.       − Я тоже хочу, чтобы однажды мой сын или моя дочь смогли идти по пустыне и не бояться, зная, что она будет к ним добра, как была добра к детям нашего рода до Аббаса.       − Она будет, − прошептала Нагини. − Если мы вернём Розу.       Агиль вытер слёзы и заговорил быстро, торопливо, как будто боялся не успеть:       − Я узнал… Узнал от отца. Он рассказал мне перед смертью. В крепости Калат-аль-Бахрейн есть стена, которая движется. За ней − зеркало. Оно одно может привести во дворец шейха, где он хранит Розу в своей груди. Но чтобы пройти сквозь это зеркало, нужно отдать семь частей души. Многие пытались забрать Розу, дающую власть, но никому этого никогда не удавалось. Зеркало, не получившее платы, превращало их в пыль.       Том и Нагини слушали молча. Слова Агиля повисли в воздухе − тяжёлые, как песок, налитый водой. Когда он закончил, Нагини коснулась его руки.       − Спасибо, − сказала она.       − Не благодари, − ответил Агиль. − Это вина моего рода. Я лишь хочу её исправить. Иди. И пусть пустыня будет к вам благосклонна.       Они поднялись. Нагини пошатнулась, и Том сразу же подхватил её под локоть, придерживая, чтобы она не упала.       − Не нужно, − сказала она, пытаясь высвободиться. − Я могу идти сама.       − Я знаю, − ответил Том. − Но я не хочу, чтобы ты падала.       Она посмотрела на него долгим взглядом. И больше не пыталась убрать руку. Они стояли на краю пустыни, и ветер, который налетел с востока, пах песком и солью.       − В путь, − сказал Том.       Нагини посмотрела на него. На его глаза, на его руки, которые всё ещё держали её локоть, на его лицо, на котором было написано что-то, чего она не могла прочитать. Или не хотела.       − Там может быть опасно. Тебе не стоит идти со мной, − сказала она.       Ее голос звучал твёрдо, но Том только усмехнулся. Тихо, почти беззвучно.       − Но я уже иду. И я не сверну с этой дороги, потому что хочу по ней пройти. Потому что должен по ней пройти. С тобой.       Нагини благодарно кивнула ему. И они шагнули в пустыню − туда, где пески хранили тайны старше, чем жизнь, и где они должны оставить семь частей души. А позади них, на краю базара, стоял Агиль. Он смотрел на удаляющиеся фигуры – едва различая их, но этого оказалось достаточно, чтобы запомнить их навсегда.       − Иди и возвращайся, − прошептал он в пустоту. − Пустыня ждёт. И она умеет прощать.       Ветер подхватил его слова и унёс в пески.       ***       На следующий день рано утром, когда солнце только оторвалось от края пустыни Том и Нагини выдвинулись в крепость Калат-аль-Бахрейн.       Нагини сидела на пассажирском сиденье его старенького кабриолета. А первые лучи восходящего солнца падали ей на лицо, и она то с наслаждением подставляла им кожу, то с тихим восхищением смотрела на руки Тома, уверенно сжимающие руль. Её взгляд скользил по его длинным, изящным, точным пальцам, и она почему-то чувствовала себя в безопасности, хотя до этого не верила, что такое чувство возможно:       Иногда, она начинала тихо напевала:

Ya leel

Ya leel

Hadaee mada tawila

Wa ana nahos ana wahala ghzalti

Wa ana nahos ana wahala

Wa ana nahos ana wahala

      Её мягкий, теплый голос древними переливами плыл над дорогой, и ветер откликался ему легким шёпотом песка. Том слушал это пение с замиранием сердца. Он старался дышать тише, чтобы не спугнуть мгновение, чтобы не разбить хрупкий шар, внутри которого они оба сейчас были. Они вдвоём и дорога, ведущая вперёд.       Когда же она замолчала, он тяжело выдохнул и задал вопрос, который мучил его всю дорогу:       – Что будет с тобой, если Роза вернётся в пустыню?       Нагини задержала на нём взгляд. Долгий, внимательный, чуть печальный.       – Сахир обретёт свою силу. Перестанет умирать. И я вместе с ней. Я стану снова той, кто хранит Розу.       – А если..., – Том сглотнул, и его голос дрогнул. – А если Розу не получится вернуть?       – Тогда Пустыня погибнет. И я тоже, – тихо сказала Нагини, и ее глаза наполнились влагой, как оазис после долгой засухи.       Том бережно, почти робко, коснулся ее руки.       – Мы найдем Розу, – сказал он, и в голосе его звучало обещание. – Обязательно найдем.       Нагини не ответила, но её пальцы немного сжали его ладонь, и это было красноречивее любых слов.       Они ехали долго. Пока дорога не оборвалась, уступив место бескрайним пескам. Том заглушил мотор. И тишина, глубокая, звенящая, полная ожидания, накрыла их. Дальше нужно было идти пешком. Они уже собирались в путь, но едва нога Нагини коснулась песка Сахир на её коже расцвела роза. Золотистая, с длинными шипами, которые вонзились в тело.       Она сморщилась от боли.       – Всё в порядке, – прошептала Нагини дрожащим голосом. – Я должна идти.       Она сделала еще шаг. Розы поднялись выше, оплетая лодыжки. Ещё шаг – их шипы вонзились еще глубже. Она не сдержала крика – тихого, сдавленного, но такого, от которого у Тома сжалось сердце.       Он смотрел на неё и чувствовал, как его собственная душа рвётся от ее страданий.       – Хватит! – сказал Реддл резко. – Хватит… Давай попробуем по-другому.       Не спрашивая разрешения, он подхватил девушку на руки. Она прижалась к его груди, и он шагнул на песок. Розы обвили его щиколотки, но не укололи. Он сделал еще шаг. Другой. Третий. Шипы тянулись к нему, касались кожи, но не ранили. Они словно узнали в нём кого-то. Или чувствовали, что он не враг.       Том с трудом переставлял ноги, продираясь сквозь цветущие путы. Алые лепестки роз стелились за ним следом, оставляя на песке кровавый след.       Дорога была долгой. Солнце поднималось всё выше, становилось всё жарче. Вода давно кончилась, а усталость, наоборот, начала брать своё. Том, несший на руках Нагини, начал оступаться. Его шаги стали нетвердыми, руки дрожали от напряжения, как на самых сложных и долгих операциях. Но ни тогда, ни сейчас он не останавливался. Не мог позволить себе остановиться.       – Поставь меня, – прошептала Нагини. – Не мучайся. Это мое наказание, и я должна принять его.       – Нет, – ответил Реддл тверже, чем ожидал. – Ты не должна страдать. Твоя вина лишь в том, что полюбила слишком сильно.       Он крепче прижал ее к себе и почувствовал, как её пальцы сжали ворот его рубашки.       – А пока мы идем к крепости, сказал Том, стараясь, чтобы его голос звучал легко. – Спой мне. Спой что-нибудь. И путь будет легче.       Нагини подняла на него глаза. И начала петь.

Ya leel

Ya leel

Hadaee mada tawila

Wa ana nahos ana wahala ghzalti

Wa ana nahos ana wahala

Wa ana nahos ana wahala

      Её голос спокойный и чистый, как ночной ветер, понесся по пустыне. И странное дело – розы, которые до этого тянулись к ним вдруг замерли. Они заслушались песней, как заслушиваются дети старинными сказками, и перестали оплетать ноги Тома.       – Ты уже пела это в машине, – тихо спросил Том, чувствуя, как дыхание сбивается. – О чем эта песня?       – О пустыне Сахир, – ответила Нагини. – О том, какой одинокой она была. Веками лежала в тишине, и никто её не слышал. Никто не любил. И она никого не любила. Но однажды небо сжалилось над ней и пролило дождь. И на том месте, где упала первая капля, расцвела Роза. Сердце пустыни. То, что способно чувствовать, любить, жить и не быть одиноким.       – Значит, пустыня не всегда была так жестока? – спросил Том. В его голосе звучало удивление и что-то похожее на надежду.       – Нет, – тихо выдохнула Нагини. – Она хотела быть не одинокой. Хотела помогать тем, кто достоин, ступать по её пескам. Хотела быть другом путникам, которые пошли по её тропам. Она создала меня из песка, а потом вдохнула в меня жизнь и чувства, как вдохнуло в нее небо Розу, и сделала меня хранительницей её Сердца и проводницей для её гостей.       Девушка снова запела. И теперь в ее глазах стояли слезы. Слезы боли за Сахир и благодарности ей за свою жизнь.       Том опустился на колени. Прямо в песок. Он больше не мог идти, но и не мог остановиться. Он просто коснулся рукой песка – бережно, как касаются лица любимого человека, боясь причинить боль.       – Я знаю, что такое одиночество, Сахир, – сказал он. – Я тоже однажды потерял своё сердце – ничего не чувствовал, был один. Но потом я увидел Нагини, и оно вдруг вернулось ко мне. Забилось снова. С новой силой. И теперь мы вместе вернем тебе твоё сердце.       Он стал подниматься, но вдруг поднялся ветер. Сильный, горячий, готовый свалить путников с ног, похоронить под песками. Реддл не мог встать, не мог пошевелиться. Только крепче прижимал к себе Нагини, сжимая её в руках, как самое ценное, что у него было.       Он не знал сколько времени прошло. Минуты, часы или вечность. Но когда ветер стих – на песке лежала тропа. Прямая, ровная – она вела прямо к древним стенам крепости, мерцающим в мареве полуденного зноя.       Том медленно поднялся. Аккуратно, придерживая, Нагини за талию, он опустил ее на песок. Она сделала шаг. И розы не тронули её. Ещё шаг. Шипы не вонзились в кожу. Реддл подошёл к ней и взял её за руку – их пальцы переплелись, как две нити, которые больше не должны разрываться.       – Спасибо, Сахир, – одновременно прошептали они.       Голоса их слились в благодарности. И они двинулись в путь по тропе, которую подарила им сама пустыня.       Вечером Нагини и Том вошли в крепость. Они помнили наказ Агиля, что нужно найти стену, которая движется. Но они не знали, где именно эта стена и как заставить её двигаться. До самого заката они бродили по руинам. Касались камней, пригибались к земле, забирались на возвышения, но подвижную стену найти не могли.       И лишь когда луна вышла из-за туч, сменив солнце, Том увидел на одном камне, обвитом плющом, надпись:

بَنَيْتَ حَوْلَ قَلْبِكَ أَلْفَ جِدَارْ

وَجَعَلْتَ حُبي خَلْفَ الحِصَارْ

وَلَكِن شَوْقِي قَوِي عَنِيدْ

سَيَهْدِمُ جُدْرَانَكَ مِنْ حَدِيدْ

      − Ты можешь прочитать, что здесь написано? − позвал Том Нагини.       Она склонилась над камнем. Прочитала. И на мгновение замерла.

Ты возвёл вокруг сердца тысячу стен,

Но любовь однажды крепость осадит.

И тоска, что упрямей всех и сильней,

Любые преграды твои сломает.

      Нагини задумалась на несколько секунд. А потом схватила Тома за руку и двинулась к первой попавшейся стене.       − Любая стена подвинется, когда поймёт, что мы пришли с любовью за любовью, — прошептала она. − Это Роза, Сердце пустыни, оставила подсказку. Чтобы однажды её нашли.       Нагини закрыла глаза. И вспомнила пустыню, но не ту, какой она стала мёртвой и жестокой, а ту, какой была когда-то давно. Живой. Прекрасной. Доброй к достойным. Доброй к ней. Вспомнила Розу, которую так нежно хранила и берегла. Она прижалась лбом к холодному камню. Слеза скатилась по её щеке и коснулась поверхности.       И вдруг преграды не стало. Стена осыпалась песком. А Том и Нагини оказались перед зеркалом. Огромным, в полный рост, в старинной золотой раме − той самой, которую когда-то реставрировал Том.       − Ты не должен идти за мной, − сказала Нагини, разворачиваясь к нему и преграждая путь. − Чтобы попасть к шейху, нужно отдать семь частей души. Ты не должен раскалывать свою душу из-за меня.       Но Том только вздохнул. Глубоко, набираясь сил.       − Я пойду с тобой рядом. До конца. И если от наших душ останутся лишь осколки, то мы соберём из них самый красивый витраж.       − Ты правда хочешь пойти туда? Со мной? Даже зная, какую цену придётся заплатить? — она подняла на него глаза, в которых было столько нежности и надежды, сколько, казалось, не способно вместить ни одно сердце.       − С тобой у меня останется хоть осколок души, − прошептал Том, осторожно поправляя ей прядь волос. − А без тебя − пустота.       Он протянул ей ладонь.       − Идём. Вдвоём.       − Идём. Вдвоём, − вложила свою руку в его Нагини.       Она подняла на него глаза. Он опустил голову чуть ниже. Их дыхание смешалось. Губы накрыли губы. Том почувствовал мягкость и нежность её рта − как будто целовал лепестки роз, прохладные, пахнущие ночью и мёдом. Он почувствовал сладкий запах цветов, вкус моря, тёплого песка и ягод. А Нагини почувствовала, что она целует саму жизнь − настоящую, честную, чуть горькую, но такую ценную.       Они стояли так секунду. Или минуту. Или вечность. Время шло и уже было нужно в путь. И они, не размыкая пальцев, шагнули сквозь стекло − в коридор, весь заполненный светом и зеркалами.       Только лишь они оказались там, раздался голос. Отовсюду и ниоткуда одновременно.       − Здравствуйте, путники, − зазвенело на все лады. − Вы нашли меня. Значит, разгадали загадку Розы. Но мои задания сложнее. Семь частей души вы должны отдать, чтобы пройти по моему коридору. Чтобы знала я, что цель ваша истинна. Согласны ли?       − Здравствуй, зеркало, − прошептал поражённый Том, не переставая рассматривать отражения, которые множились до бесконечности. − Я согласен.       − Я согласна, − чуть сильнее сжала пальцы Тома Нагини.       − Хорошо, − сказало зеркало. – Но знайте, это – последний ваш шанс вернуться. Потом путь будет только вперёд. Кто не пройдёт его до конца − останется здесь, среди моих зеркал, навсегда.       − Мы согласны, − кивнул головой Реддл, ещё раз взглянув на девушку. И тихо, чуть слышно ей прошептал: − Пока вся моя душа принадлежит мне... спасибо, что появилась в моей жизни.       − Пока вся моя душа принадлежит мне… спасибо, что пошёл со мной в этот путь, − прошептала ему в ответ Нагини, по её щеке скользнула слеза. − Мы согласны, − уже громче сказала она зеркалу.       И лишь её слова прозвучали − водоворот времени и событий разорвал их, закрутил и унёс.       − Первый осколок души – это память, − сказало зеркало. – В ней богатство и бедность человека. Вы пройдёте по коридору дальше, но отдадите мне самое счастливое воспоминание.       Том закрыл глаза. В голове закрутился калейдоскоп воспоминаний, он выбрал самое счастливое, где стоял в мантии, с дипломом в руках. Рядом − мама, папа и Кэтрин. Гордые, счастливые. Он смотрел то на них с любовью, то на двери университета с благодарностью, то на двери больницы − с предвкушением.       − Ты такой молодец, сынок, − утирала мама слёзы.       − Я так люблю тебя, Том, − Кэтрин целовала его в щёку. − Я так горжусь тобой.       Реддл открыл глаза. Его сердце болезненно сжалось. Минуту он стоял, не двигаясь. А потом решился.       − Забери, − выдохнул он.       И боль пронзила грудь − острая, как скальпель. И души его стало меньше.       Теперь была очередь Нагини. Она закрыла глаза. Тоже вспомнила. Как ночью в пустыне сидела у костра бедуинов, пела для них песни, а они угощали её лепешками и хлебом. А на утро шумной, весёлой толпой они отправились в путь. Дождя не было много дней, но Сахир вела их безопасными тропами мимо оазисов, она ласкала Нагини ветром, подпевала ей песками. И то и дело находила для неё цветы − чтобы она могла вплести их в свои тёмные волосы.       − Ты любила меня, пустыня. И я была так счастлива в твоих песках, − тихо сказала Нагини, её голос дрогнул, и она не смогла это скрыть. − Но сегодня я отдам память об этом, чтобы спасти тебя.       Та же боль, что и у Тома, пронзила её грудь. И душа её стала меньше.       Зеркало заговорило снова:       − Вы отдали мне часть души по имени Память. Теперь же отдадите часть души по имени Покой. Покой – лучшая гавань для жизни, но вам придётся плыть дальше к своей Розе по морю боли.       Том услышал эти слова и вдруг почувствовал запах крови и спирта. Он снова был там в операционной. В маске, в белом халате, с инструментами в руках. Снова склонился над головой Кэтрин, пытаясь унять дрожь в пальцах, пока в голове, как заевшая пластинка, крутилось: «Не умирай. Не умирай. Не умирай».       Но слишком много страха. Слишком нервные руки. Слишком много потерянного времени. Писк монитора сменился протяжным воем. И вот сердце Кэтрин вновь больше не билось.       Том вернулся назад. Он стоял на коленях среди зеркал, и слёзы текли по его щекам − так же, как в тот день. Душа его стала ещё меньше.       Для Нагини тоже было уготовано испытание. Она вновь очутилась в том вечере, когда танцевала для Аббаса в золотом платье танец пустыни. А потом взяла его за руку и повела к Сердцу Сахир − к Розе, которую не видел ни один смертный. Он восхищался цветком и улыбался ей так тепло, так нежно... Что она доверилась ему. А утром Розы уже не было. Только дирхамы, рассыпанные по песку.       Нагини почувствовала боль предательства − острую, как в тот день. Боль неслучившейся любви резанула по живому. И душа её стала ещё меньше.       − Теперь вы должны отдать мне ещё две части, − сказало зеркало. − Любовь и Надежду. Ведь любовь – это узнавание родной души среди многих других. А Надежда – это путеводная звезда в самой тёмной.       Том посмотрел на Нагини. Нагини посмотрела на Тома. Они смотрели друг на друга и знали: то, что родилось между ними за эти дни, − это и есть любовь. Та, которая не просит, не требует, не боится. И надежда − на то, что после всего этого они смогут быть вместе. Что даже, если Том вернётся в Лондон, а Нагини − в пустыню, их пути пересекутся снова.       Это было так больно, как будто тысячу кинжалов одновременно пронзает грудь. Но они отдали любовь. Отдали надежду. И души их стали ещё меньше.       − Ещё я возьму ваше Время, − произнесло зеркало.       Они согласились вновь. И почувствовали, как меняются их тела. Том сгорбился, поседел. Его красивое лицо покрылось морщинами, руки стали слабее. А Нагини... для неё отдать время значило больше. Через двадцать лет без пустыни, без Розы её тело стало осыпаться песком. Она была жива, но уже не целиком.       Именно так и досталась ещё одна часть души зеркалу.       − Следующий осколок, − сказало зеркало. − Ваши имена.       Том посмотрел на Нагини. Она смотрела на него. В их взглядах был один и тот же вопрос: «Кто я без имени?» Но ответа не было.       − Я согласен, − всё же выдохнул Том.       − Я согласна, − прошептала Нагини.       Особенно сильная боль пронзила их груди. Шестой осколок откололся от каждого. Больше не было Тома Реддла – бывшего нейрохирурга, потерявшего девушку. Не было реставратора, который починил колье и обрёл любовь. Остался лишь старый, сгорбленный старик без прошлого, без будущего, без чувств и без покоя.       Нагини закричала, падая на пол. Больше она не была хранительницей Розы, другом пустыни Сахир. Больше не была той, кто любила и кого предали. Той, кто, несмотря ни на что, смогла полюбить вновь. Лишь наполовину осыпавшаяся женщина лежала теперь на полу.       Но вдруг здесь, среди зеркал, их глаза встретились. Том посмотрел на Нагини − и в его груди, там, где остался седьмой осколок души, вспыхнуло тепло. Она ответила ему − тихой, усталой, но настоящей нежностью.       И их осколки потянулись друг к другу. Они отдали всё, что было. Кроме одного – последнего осколка, который не принадлежал, ни памяти, ни времени, ни имени. Который принадлежал только им двоим и той связи, что возникла между ними за эти дни.       Эти осколки сложились в удивительный витраж − хрупкий, прозрачный, но целый. И в нём были все зеркала сразу. Лучи света, которые они отразили, коснулись Тома и Нагини, возвращая им то, что они отдали.       − Я в этом мире уже сотни, − тихо сказало зеркало, и голос его звучал тепло, почти по-человечески. − Но такое вижу не часто. Не часто вижу тех, кто, потеряв всё, обретает друг друга.       Зеркало распахнулось перед ними, как двери в другой мир, как приглашение в неизведанное. Оно пропускало их вперёд, и в глубине его мерцал золотой свет.       − Идите. Найдите вашу Розу. И будьте счастливы.       Они шагнули сквозь зеркало, и мир вокруг них изменился. Коридор исчез. Вместо него перед ними открылся огромный, белоснежный зал с высокими сводчатыми потолками. Витражные панорамные окна впускали в него ночь, и она разливалась там лунным светом. Зал украшали колонны с позолотой и лепниной, изображающей удивительных птиц и невиданных растений, среди которых отдыхали люди сказочной красоты – вырезанные из камня, но такие живые, что казалось, они вот-вот вздохнут. Но больше в зале не было ничего. Только колонны, свет и тишина.       Том и Нагини долго шли вперёд, и в самой глубине зала увидели его. Мужчина восседал на троне из резного дерева, расшитого золотыми тканями и усыпанного драгоценностями. Он был не молод, но все еще красив опасной, холодной красотой. Белое одеяние струилось по его плечам, а тонкие пальцы сжимали в руках детскую рубашку. Он сидел так, будто ждал их. Будто знал, что они войдут с минуты на минуту.       – Значит, всё-таки пришла, хранительница, − заговорил шейх. Голос, низкий и тягучий, потёк как песок сквозь пальцы. – Хранительница, которая не смогла сохранить.       Он оглядел их с ленивым призрением.       – Я знаю, кто ты. Но ты не знаешь, кто я. Меня зовут Ганим. Я − новый владелец Розы.       – Нет, Ганим, − тихо, но твёрдо сказала Нагини. − У Розы один владелец. Пустыня Сахир. – И ты должен вернуть её.       Шейх встретил взгляд девушки. Несколько долгих мгновений он молча смотрел на неё – и вдруг рассмеялся. Глухо, громко, пусто.       – Ты предала пустыню. А этот глупец предал тебя. Но я… я поступил честно. Я не крал Розу, ни у тебя, ни у него. Я купил её. И теперь она моя. Моя по праву!       Нагини долго смотрела в его красивое лицо, а потом прошептала – тихо, надломленно:       – Без Розы Сахир умирает. Оазисы высыхают. Животные умирают. Караваны не находят себе приюта. Бедуины уходят прочь. Пустыня перестает быть домом и становится могилой.       Она взглянула на Ганима, и глаза её наполнились слезами.       – Я тоже умираю вместе с Сахир. Теряю последние силы.       Она протянула руку, и Том увидел, что ее пальцы уже начали осыпаться песком, как сухая земля, которую коснулся ветер.       – И весь род Абасса, − Том шагнул вперёд, заслоняя собой Нагини, − того, кто украл Розу, слепнет, наказанный за его ошибки. Невинные страдают, пока цветок здесь.       Реддл взял девушку за руку и прижал к себе, чувствуя, какой холодной стала её кожа. Но Ганим только с презрением и необъяснимой болью посмотрел на них.       – Мне нет дела до пустыни. Мне нет дела до тебя, хранительница. И до Аббаса и его детей. Как не было дела никому, когда в песках умирал мой сын! Теперь же каждый сделал свой выбор. И каждый несёт свой крест.       – Я… Я не знала, − тихо прошептала Нагини и сделала шаг назад. – Мне жаль. Жаль твоего сына. Но Роза – это сердце Сахир! – слезы еще сильнее потекли по ее щекам. – В ней − вся сила пустыни. А я – дочь Сахир, во мне сердце и душа, которые она вложила в мою плоть. Я не могу позволить ей умереть.       − Не можешь позволить? Но ты уже позволила, когда позволила умереть Илаю! – усмехнулся Ганим, но в этой смехе не было веселья, только печаль, которая даже с годами не стала меньше. – Когда ты предала свою пустыню. Теперь ты не имеешь права называть себя её дочерью и просить.       Нагини долго глядела на него. А потом сделала то, что Том не мог и представить. Она опустилась на колени.       – Прошу тебя, прости меня, – прошептала она, склоняя голову. – И умоляю. Умоляю тебя – отдай мне Розу.       Том опустился рядом с ней. Он не мог позволить ей стоять на коленях одной. Он был рядом, готовый защищать её.       Ганим же, молча, смотрел на них. Его лицо было непроницаемым. И только тень сначала усталости, потом боли, потом задумчивости скользила по его чертам.       – Я готов отдать тебе Розу, – сказал он наконец, и на губах его появилась едва заметная, но искренняя улыбка человека, принявшего решение. – Но я хочу дожить свою жизнь с сердцем. Чтобы оно билось ещё немного. Чтобы кто-то ещё немного помнил Илая! Но если я отдам тебе цветок, я должен отдать и сердце. А без него я умру. Так отдай мне взамен своё сердце. То, что билось в тебе сотни лет.       Том вскочил с колен. Он не верил своим ушам. Его глаза горели.       – Нет! – закричал он, поднимая Нагини на ноги и закрывая ее собой. – Нет! Нагини, нет! Даже думать об этом не смей!       Но она смотрела не него так спокойно. И в этом спокойствии была такая глубина, что у Реддла перехватило дыхание.       – Том, – прошептала она, ласково касаясь его щеки почти осыпавшейся рукой. − Прошло совсем мало времени. Но иногда, чтобы полюбить достаточно мгновения. И я уже… уже люблю тебя.       – Нет, пожалуйста… − он схватил её за руку, сжал пальцы, чувствуя, как они рассыпаются. − Мы что-нибудь придумаем... Я… я не дам тебя уйти…       − Я должна. Я не могу предать, Сахир, − тихо сказала Нагини, и в ее глазах было столько боли, что Том не выдержал, отвел взгляд. – Я уже предала однажды. И я не могу сделать это снова.       Она достала из своего платья длинную шпильку с розой на конце – той самой, последней, которая всегда колола ее в области сердце. И вложила ее в руку Тому.       – Нагини... – он посмотрел на шпильку, потом на неё. – Я тоже тебя люблю. Я люблю тебя…       – Я знаю, − улыбнулась она, в этой улыбке была вся нежность и вся печаль, на которые способно женское сердце.       Она приложила палец к его губам, не давая заговорить ему снова. Ее губы коснулись его губ. На одно мгновение, но в этом мгновение была целая жизнь. А потом резко забрала свою руку и шагнула к шейху.       – Я согласна, – прошептала она и коснулась своей груди − там, где билось её сердце.       – НЕЕЕЕЕЕЕТ! – закричал Том, рухнув на колени. Широко раскрытыми от ужаса глазами он смотрел, как она достаёт своё сердце. И мир вокруг него снова рушился, снова рассыпался на части, снова исчезал.       Ганим сделал два медленных шага к ней. Его лицо исказила гримаса боли – ведь теперь у него и Роза пустыни, и сердце хранительницы, но не то, не другое не способно вернуть ему его дитя. Он протянул руку и коснулся её сердца, осторожно, стараясь не причинить ему боли.       − Я мог бы заменить им своё уставшее, − заговорил шейх и в голосе его было столько же печали, сколько было и в душе Тома. – Но какой в этом смысл? Если те, кого я любил, давно мертвы? Пустыня страдала много лет, но мне не становилось легче. Хранительница отдала мне своё сердце, но внутри всё равно болит. Так забери эту проклятую Розу и сердце. Верни её Сахир.       Одним движением Ганим вырвал цветок из своей груди, вместе с сердцем.       − Я иду к тебе, сын, − прошептал он, и алая кровь брызнула на белое одеяние.        Ганим упал на пол рядом с троном. Его тело осыпалось песком. И в этом песке была Роза. Золотая, пульсирующая багровым светом. Она упала среди пепла, и её корни тут же обвивали когда-то живое, когда-то горячее сердце Нагини. Всё смешалось в этот миг: песок и кровь, золото и тьма, боль и любовь.       Том смотрел на это, не веря своим глаза. А потом подбежал к девушке.       − Что… что ты наделала? – прошептал он, опускаясь на колени рядом с хранительницей.       Нагини сидела на полу. Её взгляд был пустым. В нём больше не плавали песчинки. Губы не изгибались в улыбке. А её руки были холодными, как камень в ночи. Том смотрел на неё, искал в ней хоть что-то от той, кого любил и не находил.       Он взял её ладонь. Поднёс к губам, но она ничего не почувствовала. Он зашептал ей слова песни, которую она пела, но она не услышала их. Он показал ей на Розу, которую отдал Ганим, но она не видела её. Теперь в ней не было ничего. Только пустота и тишина.       И вдруг Том вспомнил: влажные глаза Нагини, её теплые руки, касающиеся его, её тихие, но твёрдые слова, когда они шли по базару:       «Я уже предала Сахир однажды. Я не могу сделать это снова».       Реддл закрыл глаза. Он долго стоял так, не двигаясь, не дыша. Он понимал. Понимал лучше, чем хотел бы. Потому что и сам знал, как это – жить без сердца, жить с предательством себя. Годами. Без права на прощение. Нагини отдала своё сердце. Но не ему, а пустыне. Ведь иначе она стала бы снова той, кем не хотела быть.       Реддл открыл глаза и посмотрел на шпильку. Золотая роза на конце поймала лунный свет.       − Она сама вложила её мне в руки, − догадался он. И это было не случайно. Она знала.       Руки Тома снова дрожали, как много лет назад в операционной. Но тогда это было другое. Тогда он дрожал от страха потерять. Сейчас – от понимания, что любовь иного выглядит именно так. Не как объятие. А как выбор. Страшный выбор.       − Ради той, кем ты была, − прошептал Реддл девушке и нежно, бережно, прижал её голову к своей груди.       Он поцеловал её в лоб. И в одно движение вонзил ей шпильку в горло. Слезы нескончаемым потоком покатились по лицу Тома. Но он, не замечая их, опустил Нагини на пол. Он сделал это так заботливо и аккуратно, будто она была живой. Или потому, что даже мертвая она была любимой.       Тело хранительницы вспыхнула ярким, золотым светом, и превратилась в песок. И Том застыл в оцепенении над тем, что от неё осталось. Он не мог пошевелиться. Не мог дышать. Только стоял на коленях и смотрел, как песок медленно остывает, становится мертвым. Становится чужим.       Он не знал, сколько времени прошло. Может минуты, может часы. Его дрожащие пальцы всё перебирали песок. И казалось, что даже сердце Реддла стало биться реже. Он хотел остаться здесь. С ней. Навсегда. Лечь рядом и закрыть глаза. Но он должен был вернуть ее домой. В Сахир.       Том медленно поднялся. Взял Розу и сердце Нагини. Завернул их в шёлковый платок, который нашёл на троне. И в этот момент лепестки Розы вновь зашевелились. Из гих полился тёплый, как утреннее солнце, свет:       – Ты все сделал правильно, − прошептала Роза. − Иногда можно любить так, чтобы спасти. Но иногда можно любить еще сильнее. Любить так, чтобы убить. Или отпустить.       Том посмотрел на лепестки, на них дрожали капельки. Росы. Или слёз. Его слёз. Он не знал. Но еще раз взглянул на песок, на то, чем когда-то была Нагини. И пошел в пустыню. Даже зеркало плакало, провожая его тяжёлыми, серебряными слезами. Слезами, как вода в пустыне.       Реддл добрел до своей машины к утру. День назад он садился в неё с Нагини. Теперь она была мертва. И только Роза и сердце на пассажирском сиденье говорили ему, что это был не сон. Он посмотрел на шёлковый платок, в котором лежали последние дары любви, несколько секунд. А потом завел мотор. Вместе с зажиганием, включилось старенькое радио. Том уже занес руку, чтобы выключить его, но из динамиков вдруг полилось.

Ya leel

Ya leel

Hadaee mada tawila

Wa ana nahos ana wahala ghzalti

Wa ana nahos ana wahala

Wa ana nahos ana wahala

      Слезы потекли по его щекам, но он не позволил им остановить себя.       – Ради той, кем ты была, – прошептал Реддл и нажал педаль газа. Машина понеслась прочь от крепости – туда, вглубь пустыни.       Он ехал долго. Солнце нещадно палило. Вода давно кончилась. Шершавый язык прилипал к дёснам. Голова кружилась. Руки Тома слабели. Но он все еще сжимал руль. Все несся по дороге к Сахир.

I dream of rain

I dream of gardens in the desert sand

I wake in vain

I dream of love as time runs through my hand

      Доносилось откуда-то, то ли из динамиков, то ли от камней, летящих из-под колес, то ли от палящего воздуха, залетающего в салон. Только Реддл слышал совсем другое.       – Оставь себе Розу, Том, − шептал голос, похожий на шёпот ветра. − Она даст тебе силу. Ты сможешь вернуться в родной, дождливый Лондон. Сможешь вернуться к тому, что по-настоящему любишь − к медицине. Ты вновь сможешь оперировать, вновь сможешь спасать жизни.       Том замер. Прямо перед ним, в мареве полуденного зноя, появился оазис. А рядом с водой стояли родители. Мать протягивала ему чашку воды. Отец на согнутой руке держал его медицинский халат.       – Мама! Папа! – воскликнул Реддл. − Вы... Вы приехали сюда, ко мне!       Он уже хотел свернуть к ним, но вдруг вспомнил: мать умерла три года назад. Отец − через полгода после неё. Он присмотрелся и увидел, как лица их стали искажаться страшным оскалом, а на белом халате проступать капли крови.       – Это... Это все неправда..., – прошептал Том, проводя дрожащей рукой по глазам. − Это мираж.       Он моргнул несколько раз, зажмурился сильно, до боли, и, когда посмотрел туда вновь, морок рассеялся.       В горле стоял ком. Он душил Реддла, мешал дышать. Он попытался сглотнуть, чтобы избавиться от него, но не смог. Слюны не было. Вода. Ему было нужна вода. Но он не сворачивал с пути, ехал вперед. К пустыне.

I dream of rain

I lift my gaze to empty skies above

I close my eyes

The rare perfume is the sweet intoxication of love

      Запели то ли высокие барханы, то ли ветра, пришедшие с севера и принесшие с собой вести. Но Том узнавал в этих звуках иные слова.       – Оставь Розу себе, Том, − шептал голос. − Ее силы хватит, чтобы воскресить Кэтрин. Ты сможешь вернуться в Лондон. К той, для которой было уготовано кольцо. Сможешь вернуться к туманам и холодным водам Темзы. К серому небу.       Том замедлил ход. Прямо перед ним стояла Кэтрин. Мокрая, как в день после дождя, когда они промокли до нитки, а потом целовались на мосту. Она улыбалась – той же улыбкой, что и в день их помолвки.       Реддл уже начал сбавлять скорость, когда вдруг что-то шепнуло ему – может, Роза, может, память о Нагини, может его собственное сердце:       – Это неправда, Том. Кэтрин мертва. Сила Розы может оживить её, но это будет уже не она. А душа, разорванная между жизнью и смертью и нигде не нашедшая покоя и приюта.       И уже ближе он и сам увидел, что у девушки нет глаз. Только пустые глазницы, как у Агиля. Тогда он крепче сжал руль и нажал на газ. Машина прошла сквозь мираж. Он развеялся сизой дымкой.       – Нет! Нет! Нет! – закричал Реддл. − Я не могу! Не могу!       Его плечи затряслись в рыдании, но слез не было. Казалось он высох весь до основания.       – Но я должен! Я должен! – закричал он еще громче и вышел из автомобиля, взяв Розу и сердце.       Том пошел в глубь Сахир.       Ему казалось, что он теряет сознание. Или он и правда терял его, когда услышал.

I dream of fire

These dreams that tie two hearts that will never die

Near the flames

The shadows play in the shape of the man's desire

      Но в его разум впечатывался другой смысл.       – Оставь Розу себе, Том, − шептал огненный ветер. − Ты сможешь слепить из песка новую Нагини. Вдохнуть в нее душу. Подарить ей сердце. Вы сможете останеться здесь, под палящим солнцем Бахрейна. Или уедете туда, куда поведут вас сердца.       Реддл чувствовал, как силы покидают его. Как сознание угасает. Глаза резал песок. Легкие горели. На языке был металлический привкус от потрескавшихся губ. Он едва переставлял ноги, когда посреди пустыни увидел озеро.       Высокие пальмы отбрасывали тень, которая манила прохладой. Вода звала к себе − испить, умыть лицо. Но всё это было не таким уж важным. Потому что у воды, с Розой в руках, танцевала Нагини.       Ее ноги скользили по воде, брызги летели во все стороны. Платье развевалось на ветру тончайшим шёлком цвета неба на рассвете. А в глазах плясали те самые искорки, которые он так любил.       Том пошел к ней. Потянулся. Ноги не слышались, но он делал шаг, еще один. А потом замер. Он вдруг увидел, что у Нагини не было тени. Солнце палило, а тени не было. И он понял, что это тоже лишь песок. И вспомнил её последнюю просьбу. Голос, холодный, как ночной воздух.       «Верни Сахир Розу. Ради той, кем я была».       Том отвернулся от миража. От воды, от пальм, от Нагини, которая танцевала и улыбалась ему. Он развернулся и пошёл дальше вглубь пустыни. Он сделал несколько шагов. А потом силы покинули его. Реддл упал на колени, а затем – лицом в песок. Роза и сердце выпали из его ослабевших рук и упали рядом.       Том лежал неподвижно. Песок обжигал кожу. Дыхание становилось всё тише, всё реже. Но в последнее мгновение, перед тем как лишиться сознания, он почувствовал, как пустыня дрогнула под ним. Тихо. Едва слышно. Как будто где-то глубоко под песками начало биться сердце.       Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук…       ***       −Раз, два, три, четыре..., − руки Нагини вдавливали грудную клетку Тома. Она досчитала до тридцати, наклонилась, сделала вдох, ещё один. − Готовьте дефибриллятор! Разряд!       Ток пошёл по проводам к сердцу Тома, пытаясь запустить его. Нагини сидела на нём сверху, пот катился по её лбу, пока она делала непрямой массаж сердца. В палате пахло хлоркой, холодный свет падал на её сосредоточенное, уставшее лицо с тёмными тенями от слишком частых дежурств. Её руки уже дрожали, но она продолжала.       − Ещё разряд! Ещё!       Голос отразился от кафельных стен. И вернулся пульсом на экране и голосом другого врача:       − Доктор Куен! Доктор Куен! Пульс! Есть пульс!       Женщина в синем костюме в неверии посмотрела на ассистента, продолжая реанимацию. И только когда сама взглянула на монитор и увидела ломаные линии, тяжело выдохнула. Опустила уставшие руки. Тридцать минут. Тридцать минут она боролась. Она успела.       − Он так сильно не хотел жить после смерти невесты, что его сердце остановилось, − прошептала медсестра, глядя на Тома − бледного, худого, со сломанными рёбрами, но живого.       − Я уже поняла: иногда нужно любить так сильно, чтобы спасти, − тихо сказала Нагини, глядя в окно, где дождь стучал по стеклу и стелился вечный туман. − Иногда нужно любить ещё сильнее, чтобы убить. Но иногда нужно любить так сильно, чтобы отпустить и продолжать жить.       Она взглянула на часы.       − Позовите меня, когда он придёт в себя, доктор Макгонагалл.       И вышла из палаты.       ***       Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.       Билось сердце Сахир. Или сердце Тома. Его собственное. Во рту было сухо. Рёбра отчаянно болели. А в голове... в голове было странно тихо.       − Где... я? − прошептал Том едва слышно.       − Лондонская клиника, отделение реанимации, − ответил сухой, но тёплый женский голос, и влажная губка коснулась его губ, смачивая их.       − Что... что случилось?       Том помнил пустыню. Помнил, как упал. Помнил палящее солнце. И дальше − ничего.       − У вас была остановка сердца, − аккуратно сказала доктор Макгонагалл. — Подробнее вам расскажет ваш реаниматолог − доктор Нагини Куен.       − Нагини... − прошептал Том. Имя, которое он запомнил. Которое узнал бы из тысячи. − Значит... ты жива...       Усталость взяла своё. И впервые после смерти Кэтрин он уснул. Но это был не кошмар. А сон. Просто сон. Он не знал, сколько отдыхал. Когда сквозь темноту услышал:

Ya leel

Ya leel

Hadaee mada tawila

Wa ana nahos ana wahala ghzalti

Wa ana nahos ana wahala

Wa ana nahos ana wahala

      Том лежал с закрытыми глазами, боясь пошевелиться. Ему казалось, стоит их открыть − и музыка исчезнет. Он снова останется один. В реанимации. Или в пустыне. Он лежал так минуту. Две. Три. Вечность. Но песня не прекращалась. И Реддл рискнул − открыл глаза.       Перед ним стояла Нагини. Сосредоточенная, уставшая, она смотрела на датчики, подсоединённые к его сердцу, и делала пометки в карте. Она была той же Нагини, которую он помнил в пустыне. И совсем другой одновременно. Такая же красивая. Но не сказочной, а женской, живой, уставшей красотой. С мудростью в глазах. С магией не колдовать − а спасать человеческие жизни.       − Красивая песня, − чуть слышно прошептал Том первое, что пришло на ум. − Я... слышал её однажды.       − Sting, − улыбнулась она. − Люблю его. Я, кстати, ваш реаниматолог...       Но Том не выдержал. Он закончил за неё − с тихой, слабой, но такой честной и счастливой улыбкой:       − Нагини... Нагини... Мне говорили... Я запомнил...       − Да, всё так. Доктор Нагини Куен. − она тс теплом смотрела на него. − Как вы себя чувствуете?       − Я... хорошо, − ответил он. − Теперь хорошо. Я, кстати, тоже доктор. Нейрохирург. Тоже должен спасать жизни. Правда... я забыл об этом. Перестал оперировать, после того как не смог спасти свою невесту – Кэтрин.       Слова кольнули его сердце. Но он не чувствовал больше вины. Он знал: тогда он сделал всё, что мог.       − Мне… Мне правда жаль... − прошептала Нагини, и в глазах её была та же боль, что и у него. Она знала, как это − терять. Пациентов. Любимых.       − Мне тоже, − тихо, но твёрдо сказал Том. − Но я жив. У меня есть второй шанс. И я − доктор. Я могу ещё кого-то спасти.       − Обязательно спасёшь, − искренне улыбнулась Нагини. − Только сначала нужно выздороветь.       − Хорошо, − кивнул Том. И мягко, почти нежно добавил. − И спасибо... Ты спасла мне жизнь.       − Мне тоже повезло этой ночью, − тихо сказала она. – Меня не было дома, когда туда пришли. Агиль.       Она помолчала секунду, а потом немного грустно, но по-настоящему рассмеялась и пожала плечами.       − Не знаю, зачем это рассказываю тебе.       − Наоборот. Спасибо… Спасибо, что рассказала, − понимающе улыбнулся Том. Он и правда понимал. И Нагини это не знала, но чувствовала. Она перевела взгляд в окно, пряча эту мысль.       А мгновение спустя, они оба одновременно посмотрели на монитор. Сердце Тома билось ровно.       Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.       И только великая пустыня Сахир знала: иногда нужно любить так сильно, чтобы отпустить.