Земляничный свет

𐂃 𐂄 𐂅♞.°˖⋆ ℧ 𓃗 .°˖⋆♞𐂃 𐂄 𐂅

      Дождь стучал по крыше старого автодома неровным, навязчивым ритмом, словно пытаясь продавить тонкий металл. За стеклом, по которому стекали грязные ручьи, мелькали тёмные силуэты деревьев, вытянутые, как призраки. Юг-Хенреси-роуд извивалась чёрной лентой, блестящей под редкими одинокими фонарями. Калеб уткнулся лбом в холодное стекло, чувствуя, как каждый мускул в его теле напряжён до предела. Он ненавидел этот дождь, ненавидел эту узкую дорогу, ненавидел запах затхлости и старых сидений, который теперь был его домом. Больше всего он ненавидел тишину, тягучую и гнетущую, которая периодически разрывалась словами матери.       — Ты даже не попытался, Калеб. Школа неплохая, я спрашивала. Там есть программа по автомеханике, ты же любишь возиться с мотором…       — С моим мотором, — сквозь зубы процедил он, не отрываясь от окна. — А не сидеть в душном классе посреди стада сыров-орегонцев. Лос-Анджелес…       — Лос-Анджелес остался в прошлом, — голос Оливии дрогнул, но она взяла себя в руки. Её пальцы, белые от напряжения, сжимали руль. Её тёмно-карие глаза, обычно такие мягкие, были прикованы к мокрому асфальту, но мысли явно витали где-то далеко. — Нам нужен был новый старт. После всего…       — После того, как ты решила всё за нас обоих, — резко закончил он.       Она вздохнула. Этот вздох был для Калеба хуже крика. В нём слышалась усталость, бесконечная, всепоглощающая, и какая-то вина, которую он отказывался принимать. Ему было семнадцать, и весь мир казался одним сплошным лицемерием. Сочувствующие взгляды родственников, пустые слова о «времени, которое лечит», и вот это — бегство. Бегство под дождём по чужому штату.       — Я пытаюсь, мам, — внезапно вырвалось у него, и он тут же пожалел. Звучало это слабо и фальшиво, даже в его собственных ушах. Как раз то, что он презирал.       — Я знаю, — она быстро, почти украдкой, коснулась его руки, лежавшей на коленях. Он дёрнулся, но не убрал ладонь. — Смотри, уже почти. Через пару миль будет поворот на нашу стоянку. Завтра… Завтра всё будет выглядеть лучше.       Она снова отвлеклась, повернув к нему голову. Всего на секунду. Её глаза искали в его закрытом, мрачном лице хоть крупицу понимания, того мальчика, который смеялся, помогая отцу в гараже. Но видела только отражение своего собственного страха и слёз, которые не давала себе пролить.       В этот миг пятнистый гигант вырос из темноты и дождя прямо перед капотом.       Он был нереален, мистичен, как видение. Мокрый, тёмно-коричневый с причудливыми белыми пятнами круп, блестящий под светом фар. И всадник — тёмная, пригнувшаяся к шее лошади фигура. Глаза коня, широко открытые от ужаса, отразили яркий свет, будто вспыхнули изнутри.       — Мама! — крик Калеба сорвался с губ, хриплый, полный чистого, животного ужаса. Не перед аварией. Перед ней. Перед этим огромным, мокрым созданием, которое вот-вот врежется в стекло.       Оливия вскрикнула, инстинктивно вывернула руль и ударила по тормозам. Автодом, тяжёлый и неповоротливый, взвыл, заскользил по мокрому асфальту, разворачиваясь боком. Мир за окном превратился в карусель из мелькающих огней, тьмы и того пятнистого кошмара. Калеб вжался в сиденье, упираясь руками в торпеду, сердце колотилось где-то в горле, громче, чем рёв мотора и визг шин.       И вдруг… тишина. Резкая, оглушительная. Машина встала, слегка накренившись на обочине. Дождь продолжал стучать. Двигатель заглох. В свете единственной уцелевшей фары виднелась только пустая, блестящая дорога и стена моросящей темноты.       Коня не было. Всадника не было.       — Боже… Боже правый… — Оливия дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Её руки судорожно сжимали руль. — Калеб… ты… ты цел?       — Цел, — он выдохнул, и голос звучал чужим. В глазах стояло то пятнистое пятно. Медово-карие, казалось, вобрали в себя весь этот ужас и потемнели. — Ты что, не видела его? Его там вообще не было?       — Я… я отвлеклась. На секунду. Прости, прости, сынок… — она начала рыдать, тихо, безнадёжно, опустив голову на руки.       А он сидел, окаменевший. Страх сменился леденящей пустотой, а затем накатила новая волна ярости. Ярости на этот город, на эту дорогу, на дождь, на мать за её слёзы и её невнимательность, на самого себя за этот крик, полный слабости. Но больше всего — на него. На это животное, которое чуть не убило их. Старый, глубокий, детский страх перед лошадьми, их размером, их непредсказуемой силой, вспыхнул в нём с новой, обжигающей силой.       — Поехали, — хрипло сказал он. — Отсюда. Прямо сейчас.       — Но… может, нужно проверить…       — НИЧЕГО проверять не нужно! — рявкнул он, и Оливия вздрогнула. — Его нет! Это было… галлюцинация. Или что-то вроде того. Просто веди.       Она кивнула, всё ещё плача, завела двигатель. Автодом, с поцарапанным боком и грязью по колёсах, медленно, будто прихрамывая, пополз дальше по South Henrici Road. Калеб смотрел в боковое зеркало, в чёрную пустоту позади. Ни копыт, ни топота. Только дождь и ночь.       Их стоянка оказалась грязным полем на окраине, где уже стояло несколько таких же потрёпанных жилых автофургонов. Оливия заглушила мотор, и они сидели в темноте, слушая, как дождь барабанит по крыше. Тихонько, в конце салона, заскулил Эрл. Доберман, чувствительный к настроению хозяев, тыкался носом в ладонь Калеба.       — Я пойду его выгуляю, — Калеб сорвался с места, натягивая капюшон.       — Калеб, подожди… Дождь же…       — Ему нужно, — отрезал он, уже отстёгивая поводок.       Холодный октябрьский воздух обжёг лёгкие. Дождь тут же принялся за своё, залепляя лицо колючими струями. Эрл, чёрная тень на фоне грязи, нервно обнюхивал землю. Калеб стоял, втянув голову в плечи, и смотрел в ту сторону, откуда они приехали. В сторону South Creek Road. В сторону тех самых координат, что он вбил когда-то в карты из любопытства и острой неприязни: Beaver Lake Stables.       «Пятнистый конь», — пронеслось в его голове. Как аппалуза. Как та, что была в описании фермы, которую он мимоходом увидел, когда мать искала работу. Норд. Всадница… Эвилин Фрейзер.       Лицемерие. Сплошное лицемерие. Разъезжать ночью под дождём, пугать людей, чуть не устраивать аварии. Наверняка какая-нибудь избалованная папина дочка, думающая, что весь мир принадлежит ей и её копытному монстру.       Вернувшись в автодом, он увидел, что мать не ложилась. Она сидела за крошечным столом, перед ней дымилась кружка. Её лицо было бледным, но слез уже не было.       — Калеб, — сказала она тихо. — Завтра я позвоню в ту конюшню. Ту, что мы проезжали. Проверю, всё ли у них в порядке. Может, лошадь сбежала… Надо предупредить.       — Не лезь не в своё дело, — буркнул он, снимая мокрую куртку.       — Это моё дело, если я чуть не сбила её! — в её голосе впервые за многие недели прозвучала твёрдость, отголосок той Оливии, что умела командовать отделом. — Я должна это сделать.       Он промолчал, плюхнулся на свой узкий диван-кровать и уставился в потолок. Эрл улёгся у его ног, тяжёлой тёплой громадой. Через некоторое время свет погас. Они лежали в темноте, каждый на своём берегу узкого салона, разделённые не расстоянием, а целой пропастью случившегося.       А в полутора милях от них, на ферме «Бивер Лейк», в тёплой, пахнущей сеном и деревом конюшне, Эвилин Фрейзер дрожащими руками чистила промокшую до нитки шерсть Норда. Пятнистый конь спокойно жевал сено, изредка поводя ухом.       — Глупыш, испугался фургона? — шептала она, проводя скребницей по его могучей шее. Её тёмно-серые глаза были полны не страха, а досады и беспокойства. — Выскочил из-за поворота как угорелый… Видел бы тебя папа… Пришлось через канаву прыгать, чтобы не столкнуться лоб в лоб.       Она приложила лоб к боку коня, слушая, как бьётся его большое, спокойное сердце. Потом вышла из конюшни. Дождь стихал. Напротив, через дорогу, тускло светились окна здания, где завтра должно было проходить её «козлиная йога». Виски, Бренди и Бурбон, три изящные тени, бесшумно подошли к ней, тычась холодными носами в ладони. — Всё в порядке, — сказала она им, глядя в сторону, где скрылась дорога. — Просто какие-то новенькие. Наверное, испугались. Всем сейчас страшно.       Но в её словах была неправда. Ей тоже было страшно. Не от машины. А от того внезапного, острого чувства одиночества, которое накрыло её там, на мокрой дороге, в свете чужих фар. И от мысли, что в этом чужом, промокшем фургоне сидел кто-то, кто теперь ненавидит её и её лошадь ещё больше, чем она ненавидела всё вокруг в свои самые мрачные дни.       Она не знала, что была права. В старом автодоме на ближайшей стоянке лежал тот, кто ненавидел уже всё на свете. И эта ночь, этот миг столкновения на мокром асфальте, лишь добавила в его чёрный список новые, очень конкретные имена. Норд. Эвилин Фрейзер. И всё, что они олицетворяли.       Дождь окончательно перешёл в мелкую, назойливую морось. Октябрьская ночь в Орегоне втягивала в себя всё: и страх, и злость, и чувство вины, готовя почву для новой, сырой и холодной зари. А дороги — South Henrici, South Creek, Beavercreek — уже сплетали свою сеть, по которой им всем предстояло двигаться навстречу друг другу. Волей случая, упрямства материнского сердца и слепой ярости семнадцатилетнего байкера, для которого весь мир вдруг снова сузился до пятнистого силуэта в свете фар.