Праведник

Глава 7

Перезаряжай — выстрели в спину.

За то, что я любил тебя лишь наполовину.

Г. Викторов

— Тобі треба поспати. Зовсім змарнів, — полуласково-полугрубо говорит Лёва. На его широкие плечи падает солнце, что висит над домом Кирилла. Оно там будет висеть всегда и за это можно держаться. — Может, ещё колыбельную мне споёшь? — хамит Харитонов. Он ведь тоже в каком-то смысле «східняцьке бидло». Не ровня Лёве, который ходит на исповедь каждое воскресенье. — Заспіваю, якщо потрібно. Менше думай про це. Лёва растерянно разглядывает полупустую спальню, обустроенную под лофт. — Сделаешь всё, что нужно? — Не грайся з моїм терпінням. — Пива хоть выпей, — тянет Кирилл. — Разом вип'ємо, добре? Коли ти будеш в порядку. — Я не буду в порядке. — Щось болить в тебе? Кирилл тихо смеётся, словно лиса Алиса и кот Базилио вытряхивают последнюю мелочь из Буратино. — Тобі, може, передягтися? — А ты поможешь? — Так можна втратити язика. — Так я ж и так на языке. Как корова. — Знаєш гуморески? Це добре. — Когда мне больно, я кричу «сука», а ты кричишь «курва». — Думаєш, це тебе виправдовує? — Сядь. Чего ты стоишь, как засватанный? Лев недоверчиво смотрит на край кровати и делает пару шагов вперёд. — В ноги садись. Как к покойнику. — «Покойнік» — це мрець? — Да, «мрець». Скриня мерця. Я все части смотрел. Лёва садится на край кровати и Кирилл замирает, словно ступает туда, откуда не возвращаются. Плевать, что он лежит на своей кровати, просто ему по кайфу как Лёва говорит «друже». Он бы, может, тоже так говорил, если бы у них было государство. Общее государство, а не куски, по которым топтаются то немецкие, то польские сапоги. Ах да. Русские сапоги тоже по ней топтаются. Но это же были и его сапоги, поэтому он может с себя спросить за триста лет угнетения. Лёва хотя бы боролся против поляков и никогда не считал их братьями. Кто же знал, что всё обернётся так? — Я до АТО не знал слово «идентичность». — Тебе зросійщили, — спокойно говорит Лев. — Звучит так, как-будто споили. — Вони майстри свого діла. — Вы как-будто не пьёте, — фыркает Харитонов. — Хотя ты ведь всегда русофобом был. — Шкода, що ти не був, — Лев произносит это со светлой грустью, если грусть и бывает светлой. Кирилл проебывается в каком-то смысле. Держится за тлеющую надежду, что всё можно миром решить, а потом сожалеет, думает: «Нужно было сжечь рассадник сепаратизма, как вредителей выжигают». Эта немецкая каска, чёрт бы её побрал. После нее Кирилл становится другим человеком. В том смысле, что он думает по-другому. Не так, как раньше. — Чтобы быть украинцами, нам нужно их ненавидеть? — серьезно спрашивает Кирилл, — Просто ми любимо тих, хто у нас за спинами. — Блядь. У меня в голове песня про комбата. — Якого комбата? — Это группа «Любэ». Не буду петь, бо тебя стошнит. — Я тебе із цим маю полюбити? — Я говорил «принять», а не «полюбить». — Прийняти складніше, ніж полюбити. — Да ты философ. Переименую тебя на Сковороду, а то ты у меня в телефоне записан как Нахтигаль. — Не згасне полум’я слави, — твёрдо говорит Лёва. — Саша считает, что ты сделал меня фашистом. — А ти фашист? — Лёва смеётся приязно. Оказалось, что он может смеяться приязно и глаза голубые светятся, как сапфиры. — Тебя самого на ветке повесят за «не згасне полум’я слави». — То будемо гойдатися разом. А потім воскреснемо, як Ісус. — Мы не воскреснем, Лёва. — Ну я ж воскрес. — Не напоминай. Лев кивает, потому что он понимает. Прошлое остаётся в прошлом, но всегда оставляет свои следы. — Добре, що ми не в карцері. — Если дальше полезут, то ты снова окажешься в карцере. — Хоч би тебе не побачити серед слідчих. — Не бойся. Немецкий шлем творит чудеса. — Він тобі дуже личить. — Да, но не так, как тебе. Ты же у нас ариец с голубыми глазами. — Я не арієць. — Похож на арийца. Лёва смотрит на ноги Кирилла и думает про покойника. — Маєш якесь снодійне? — Меня ничего уже не берёт. — Я можу чимось допомогти? — Я бы пиво лучше потягивал, чем с тобой нянчится. — Наступного разу дати тобі розбитися на машині? — Я думал, ты в ангелы-хранители записался. Это лучше, чем «Нахтигаль». — Ти його довіку будеш пригадувати мені? — До третьей мировой буду. — А ти святий? — Даже не пытаюсь. Можешь напомнить, что я тебя бил ногами. В первый же день, когда тебя привезли. — Мене стільки раз били, що не згадаю. — Что ты помнишь о той тюрьме? — Тебе. Кирилл невольно прикусывает губу, в этом «тэбэ» так много плохого и так мало хорошего, что впору на стену лезть. Наверное, он помнит его кроваво-красным пятном на светлой льняной рубашке. Долгим беспамятством, синяками, тяжёлым кашлем, обволакивающим горло, как смог. — Я хотів тебе вбити. — А щас не хочешь? — Я сиджу на твоєму ліжку. Я воджу твою машину. Я знаю, які цигарки ти куриш. Я, може, побачив в тобі людину. — А раньше был быдлом, вроде, — устало произносит Кирилл. — Тебе нужно собраться, Лёва, потому что всё пошло по пизде. — Що «все»? — Нацисты не якшаются с коммунистами. — Вони їх кохають, коли вбивають. Чи ти хочеш, щоб завтра російські танки в'їхали в Київ? — Нет, не хочу. — Тому ми маєм дружити. Та й загалом… Тобі треба зібрати раму. Я собі все пробачив і ти пробач. — А польских детей простил? — серьезно спрашивает Кирилл. — Так. І не тільки їх. — Я временами тебе завидую. У тебя нету этого расслоения. — Мовна шизофренія? — Не тільки мовна, — на украинском отвечает Кирилл. — А що турбує тебе найбільше? — Я, кажись, потеряю Сашу. — Це той, який по ящику дивиться Кісєльова і вважає, що ти фашист? — Просто я думаю, что лучше уже не будет. Эта трещина пойдёт дальше. До самого конца. Понимаешь? — Ти любив його. Він твій друг. Хоча Шевченко заповідав не кохатися з москалями. — Но он ведь стихи Жуковскому посвещал. Его ведь не украинцы выкупили у пана. — А хто їх закріпостив? — риторически спрашивает Лев самым спокойным голосом. — Я знаю. Знаю. Просто они не все убийцы и палачи. — Гарна казочка та я знаю: хороший москаль — це мертвий москаль, — убеждает Лев. — Я не хочу, чтобы Саша был мёртвым. — Краще розбитися на машині? — Не плачь по мне, — то ли просит, то ли запрещает Кирилл. — Я мріяв про день, коли ми вбиватимемо їх разом. — В немецких касках? — Кирилл хихикает, но не с горечью, а с азартом. Хотя раньше это бы не смешило. Просто он постепенно становится другим человеком. Какой-то странный водоворот болезни и исцеления. Вот, что значит выздоравливать понемногу. Скрепы ломать, если это не наши скрепы. — В будь-яких касках, — с улыбкой говорит Лев. — Я думаю, что нам нужно выграть время. Может, их попустит ещё. Может, Саша придёт попросить прощения. — Хтось має про тебе дбати… Допоки він не прийде. — Ты ж уже «дбаєш», не? Прости, что упал на тебя, как тёлка. — Було гірше, коли ти отямився після контузії. — Можно представить, что я напился. Хотя за рвоту на форме тоже прости. — Ти наче прощаєшся. У тебе бувають… Гадки про самогубство? — Только про твоё «самогубство». Я всех уродов переживу. — Так діла не буде. Ти маєш спати. — Если только с тобой, — отвечает Кирилл, уголочки обветренных губ ползут вверх, как черви. — Спати з чоловіком — це гріх. — Зачем ты снял с меня обувь? — Я мав покласти тебе на постіль у брудних чоботах? — Ти мав піти, коли я попросив про це. — Піти куди? Сьорбати твоє пиво й робити вигляд, що я сліпий? Християни навіть тварині допомагають. — Ты меня считаешь тварыной. Круто, — блаженно говорит Харитонов. — Ти не тварина. Ти витвір Бога, — с грустью вещает Лев. Он бы был хорошим священником. Таким же хорошим, как Иосиф Виссарионович. Кажется, в нём… Грешник уживается с праведником, а жестокость утится под покровом у милосердия. Куда Кириллу до этого промысла? Он ведь быдло. У него в голове играет: «Золотые купола, золотые купола…». Лёва бы врезал Кругу за богохульство. Да и вообще… Лёвочка говорит в побитом войной пикапе: «Пісні про тюрму слухає тільки бидло». И Кирилл отвечает: «Может, мне тебя высадить?» Нужно было высадить магазин в его могучее тело, а сейчас уже что? Поздно Боржоми пить, когда отказали почки. По венам уже пустили противоядие… И дело не только в немецком шлеме. Просто Кирюша учится думать как украинец. А ещё жёлто-синий флаг от крови становится красно-чёрным. И ничего уже не изменишь. Такое чувство, что ему исправляют прикус. Железо давит на зубы, чтоб они стали ровными и красивыми. Чтобы через 100 лет в Харькове говорили не «брат», а «друже». Жаль, что пока Кирюша хереет, оторванный корней. Думает: «Сука! Как же они могли?!» А ещё ему трудно их убивать, потому что в каком-то смысле это значит убить себя. Ну типа вместо холодной водки он будет пить кофе на узкой улице возле ратуши. И друзьям говорить: «Панове, Харків — найкраще місто у світі», но Лёва никогда с ним не согласится. Они склонны к междоусобицам, бунту и к анархизму. Украинское сердце — до одури горячее сердце. Оно может согреть, оно может сжечь. И Кирилл всё чаще ловит себя на мысли, что нужно действовать жёстче. Отстреливать, как цыплят, уродов из «Миротворца» и тех, кто пилит бюджет, чтобы срать на золотом унитазе. В Советском союзе Кирилла учат, что за Родину нужно сражаться и умереть, но у галичан немного другой подход. Они говорят, что за Украину не следует умирать, за Украину следует убивать. Сама мысль о том, что за Украину следует убивать больше не кажется Харитонову чем-то злым. И этот базар-вокзал становится чем-то похожим на государство. У Кирилла подгибаются ноги, когда он видит трупы, укрытые сине-жёлтыми флагами. И вместе с болью чувствует ненависть, ну типа… им чё земли что-ли было мало? «Мы вас, сука, этой землёй накормим», — обещает Кирилл, уставившись в небо. Украинское небо, про которое Быков говорит в фильме «В бой идут одни старики». Ему бы Лёва тоже, может, понравился через десятки лет. Отголоски ебучей несвоевременности. Харитонов хочет сказать: «Мы с тобой проебались, Лёва. Только неясно где». Неисповедимы пути Господни. Может, Кирилл становится украинцем, когда бросается на какого-то ватника с кулаками? Или когда оттаскивает парней, которые добивают палками искалеченных мужиков в георгиевских лентах? Кажется, Украина рождается в этом дыму и крови, дьявол взымает самую высокую плату, даже не спрашивая согласия у Кирилла, а Лёву даже не нужно спрашивать, потому что он в «Пласте» клянётся быть верным Богу и Украине.