Праведник

Глава 1

Мы, до мелкого позвонка Чем нас ни отрави, – Плоть эпохи и языка Реже, когда любви.

В. Полозкова

Как бы они курили, как бы говорили и спорили про историю, если бы не война. Он даже разрешает называть себя Лёва, привозит в подарок кофе и шоколад, крепко сжимает протянутую ладонь, когда они вечером прощаются на вокзале. Что их объединяет? Лёва – греко-католик с голубыми, как небо, глазами. Наверно, у дьявола такие же глаза: пронзительные и ясные, чтобы убить и выкинуть где-нибудь на обочине. Лёва в упор расстреливает людей, которые поднимают руку на Украину, а Кирилл и есть той рукой. Или частью руки… Какое это теперь имеет значение? Сколько горя хлебнуть пришлось, сколько трупов перетаскать, чтобы сказать: «Хороший ты парень, Лёва». И замолчать, словно стекло свинцовое разжевал, и кровь пошла ртом, как пена. – Я знаю, что Кирилл – хуёвое имя. Патриарх типа, – Харитонов хихикает, как поломанная игрушка с одной пружиной. – Ти краще, ніж він, – отвечает Лёва. В этой неразберихе трудно понять, кто кого и за что простил, поэтому лучше не начинать. Кирилл хлопает по карманам в поисках сигарет. В следственном изоляторе много курят, а Кирилл годами не вылезает из изолятора. Вот только сидит он там в качестве комиссара, чтобы подпись оставить под расстрельными списками. Или нет? В качестве кого он сидит в том грёбаном изоляторе? – Тобі дати цигарку? – понимающе спрашивает Лёва. Ещё парочка таких встреч – и он скажет «друже». А потом предложит ему косяк. – В Харькове не говорят «друже», – зачем-то вслух произносит Харитонов, словно это уже случилось. – А як говорять? – Брат? – скривившись, выплёвывает Кирилл. Галицкий сам всовывает ему сигарету в приоткрытые губы, сам щёлкает бензиновой зажигалкой: дым мгновенно поднимается вверх, заволакивает сухие серые глаза, оседает горьким налётом в горле. – Коли ти востаннє спав? Харитонов растерянно улыбается, потому что это немыслимо, если учесть, с чего они начинают, с каким презрением друг к другу относятся. Вот что значит измениться за лето – больше не хотеть перегрызть ему горло. Рядом с ним спокойно, словно не было между ними никаких перестрелок в густых карпатских лесах. – На том свете выспимся, Лёва, – Кирилл рефлекторно тянется к глазам свободной рукой, словно туда попадает пыль, много пыли. Он тоже пыль (пыль на ботинках Лёвы). И эту пыль так просто не ототрёшь. – Ти атеїст. На якому світі? – Ну ты же веришь? – Вірю, – в который раз повторяет Лёва. Хотя какой, нахрен, Лёва? Галицкий Лев Романович. Его разбитую рожу в тюремном корпусе четвёртого отдела Харитонов в своё время видит чаще, чем зажившую, потому что по документам он враг народа и террорист. – Оно тебе надо? У бога в рабах ходить? – вспоминая партийное прошлое, надменно спрашивает Кирилл. – Ми не його раби, – стальным голосом отвечает Лёва. Таким же тоном он в следственном изоляторе говорит про национальную революцию, про десять заповедей украинского националиста, про «Пласт», про Шептицкого и про то, что он вообще-то ни о чём не жалеет, когда кровь уже капает с пшеничных волос на стол. – Даже не ударишь? – удивляется Харитонов. – Это из-за того, что я теперь знаю, кто такой ксёндз? – А ти хочеш, щоб вдарив? – Нет, – честно отвечает Кирилл. На нём чёрное худи – простое, без надписей, и флис уже начинает неприятно липнуть к спине. – Почему здесь так душно? – Можемо вийти надвір, якщо тобі зле. Заплатити за твою каву? – А дальше что? – Можеш сказати «дякую». Цього буде достатньо. Вместо «спасибо» Кирилл кивает, как неваляшка. У него дома такая валяется в ящике с барахлом. Он её, наверное, со временем выкинет, когда привыкнет к тому, что она чужая, а Лёва – свой. – Як ти поїдеш? Виглядаєш так, наче не спав два тижні. – Откуда ты знаешь, как выглядит человек, который не спал «два тижні»? – Бачив це біднятко в дзеркалі. – В камере нет зеркал. – Хіба це перша війна в нашому житті? – Хорошо, – Кирилл протягивает Лёве ключи, как увесистый камушек из гранита. Пётр Алексеевич после выборов предлагает народу «жити по-новому». Почему бы им не попробовать? Даже не попытаться? Лёва быстро настраивает зеркала BMW X5 под себя, ищет адрес на Google Maps, когда Кирюша всю жизнь спокойно юзает Яндекс Карты. Здесь до границы полчаса на машине… И полгода назад эта граница была условной. – Что такое «біднятко»? Это наше слово? – спрашивает Кирилл. – Наше. Так називають людину, якій варто поспівчувати. – Лучше бы ты евреям сочувствовал, когда немцы устроили Холокост. – Я співчував українцям, тому що я українець. – Ты ещё человек, – подсказывает Кирилл. – Мог бы быть праведником народов мира, антифашистом. – Я був антифашистом. – Да? – хмыкает Харитонов. – В «Нахтигале» ты тоже антифашистом был? Тебя туда за голос хороший взяли? Учили, как борщ на большую семью варить и крестиком вышивать? – Я навчився вбивати набагато раніше. – Тебя в Польше за это к расстрелу приговорили, – вспоминает Кирилл. – Я не шкодую про те, що робив тоді. Ну конечно, он не жалеет. Лёва прежде всего украинец, после – греко-католик, а потом уже человек. Кирилл может только позавидовать этой чёткости, потому что в его случае однозначность отсутствует как явление. Идентичность размытая, склеенная из противоречивых, несвязанных между собой кусков на вонючий клей ПВА, от которого на бумаге появляются волны. – Лучше бы на нас напали поляки… Или немцы… Или французы… Да кто угодно, блядь… Мне было бы легче. – Тобі стане легше, якщо війна триватиме довго. З часом усе стає легше… Я більше не хочу вбити тебе. – Это ты мне в любви признаёшься так? – смеётся Кирилл. – Не знав, що тобі потрібна моя любов. – Я хочу, чтоб ты принял меня таким, какой я есть, – доходчиво формулирует Харитонов. – Ти маєш на увазі свою постколоніальну травму? – Что-то я не помню, чтобы ты про постколониальную травму мне говорил, когда мы защищали аэропорт! – повышает голос Кирилл. – Шолом Бундесверу на твоїй голові мене тоді остаточно переконав, що ти потроху одужуєш. Самое страшное, что Кирилл понимает, что он имеет в виду. Дмитрий Донцов называет это «московский яд». И Харитонову тоже нужно это как-то назвать… Проблема в том, что он состоит из этого яда. Прошлой весной ещё постит картинки про бессмертный полк, День Победы и маршала Жукова, а этой – убивает в немецком шлеме под эгидой борьбы с терроризмом и гибридной войной. – Ты и без этого шлема можешь мне доверять. В Харькове не будет этой хуйни про «без единого выстрела», – серьёзно говорит Харитонов. Он не знает, как ему ещё объяснить, что полностью выздоравливать от «московского яда» не обязательно для того, чтобы любить и защищать Украину уже сейчас.