Праведник

Глава 2

Это забег, мой марафон: мы все частицы частиц

И в моем сердце могут быть детали вражеских лиц

Е. Бойченко

– Як почуваєшся? – насторожено спрашивает Лёва, когда они доезжают до места назначения. Голос глухой какой-то, как после взрыва. – Нормально… Можешь зайти, если хочешь. У меня есть бочонок пива. Галицкий молча отстёгивает ремень, достаёт ключ из замка зажигания и выходит из BMW, отдаёт Кириллу ключи. Лифт приветствует их на русском. Хотя этот дом сдают в эксплуатацию год назад. Металлические двери синхронно разъезжаются, и кабина медленно начинает двигаться вверх. Только там Харитонов понимает, почему Лёва не даёт ему сесть за руль. Из зеркала на него смотрит очень уставший молодой человек с красными глазами и неестественно бледным лицом. – Ти в аеропорті так кепсько не виглядав. – Точно… Аэропорт, – сам себе говорит Харитонов. Это в аэропорту всё окончательно съезжает с советских реек. Это в аэропорту Лёва разрешает Кириллу называть себя Лёва. Это в аэропорту он своими ушами слышит по перехватам, что никакие это не шахтёры с той стороны. Хотя шахтёры там тоже были. У Кирилла подгибаются ноги, он оседает, как большой шар, из которого медленно выпускают воздух, машинально проводит ладонью по стене лифта, чтобы найти опору. Он пытается схватиться за поручень, но рука предательски соскальзывает вниз. – Що з тобою? – испуганно спрашивает Лев. Через секунду колени подгибаются сильнее, верхняя часть тела опасно наклоняется в сторону. Харитонов не теряет сознание – слышит тихое жужжание тросов и видит зеркало. Лёва ловит его левой рукой за правое плечо и предплечье. Удара так и не происходит: вместо падения получается неуклюжее приземление ватного тела посреди лифта. «Ватного» – в смысле слабого. – Господи, – шепчет Лёва. Вместо того чтобы удариться о холодный пол, Харитонов падает на его грудь, как спящий ребёнок. Это хуже, чем шмаль вместе покурить. Лифт тем временем продолжает подниматься. Кабина тихо гудит. Харитонов боковым зрением видит, как цифры меняются на панели: двенадцатый… тринадцатый… – Тримайся за мене, добре? – тёплое дыхание обжигает Кириллу шею. Когда Харитонов опускает голову вниз, из-под воротника выглядывает металлический жетон на тонкой шариковой цепочке. Несколько секунд они просто стоят, как статуи. Кирилл больше не падает, но ещё плохо держится на ногах. Лев чувствует это и чуть сильнее притягивает к себе, позволяя опереться плечом. «Шестнадцатый этаж», – бесчувственно произносит записанный женский голос. Как только лифт останавливается, матовые двери раздвигаются в разные стороны. Галицкий аккуратно разворачивает Харитонова к выходу, как большую посылку, чтобы с ней было легче идти домой. – Номер, – быстро говорит Лев, когда они выходят из лифта. Коридор на секунду становится узкой квадратной комнатой с тусклой лампой под потолком. – Номер? – переспрашивает Кирилл. Он пытается вспомнить. Нет – ему лучше не вспоминать. Чёрные цифры на белой папке. Указательный палец ритмично постукивает по первой пустой строке. «Подпишите здесь», – равнодушно говорит кто-то. Лев долго ведёт его по длинному коридору с одинаковыми дверьми, крепче сжимает руку под локтем, когда чувствует, что Кирилл снова начинает заваливаться. – Всё нормально, – тихо говорит Харитонов. А что ещё он должен ему сказать? О чём ещё попросить? Чтобы Лёва не поставил ему синяк? Чтобы шёл ещё медленнее? Чтоб отпустил, потому что пиво того не стоит? Кириллу стыдно. Любой другой – ладно. Было бы просто неловко. Но это Лёва. И теперь он висит на нём. Хотя Лёва из тех, кто стреляет в спину.

***

Летом 44-ого всё было намного проще. Кирилл хотя бы знает, кто он такой. Лейтенант Красной армии, в доску свой весёлый харьковский парень. А Лёва… Лёва – это совсем другое. Лёва формируется в мире, где слово «Украина» произносят с таким упрямством, будто от этого зависит, попадёшь ли ты в рай. В части Кирилла таких, как он, называют головорезами и убийцами. Хотя они сами убийцы. Убийцы-освободители. Откуда он знает, как это делать? Сначала его учат правильно называть. Враг. Бандит. Контра. Потом становится легче нажимать на курок. Он делает это. Не только на войне. Ещё раньше. – Я сам дойду, – говорит Кирилл. Хочется выдернуть руку. Сказать что-нибудь резкое. Что-нибудь злое, чтобы всё снова стало нормальным. У Кирилла свои герои, у Льва – свои. И каждый из них знает про другого достаточно, чтобы ненавидеть другого. – Можеш човгати, не хвилюйся, – Лёва понимает его молчание как-то по-своему. – Я не знаю, что значит «човгати». – Іти повільно, не поспішати. Рука Лёвы держит его за локоть – крепко, уверенно, будто это самая обычная вещь на свете. Будто Лёва не вырос среди людей, которые считают таких, как Кирилл, врагами. Харитонов не помнит, как именно они доходят до 165-ой квартиры. Коридор постоянно размывается, плывёт перед глазами – то ближе, то дальше. Лев останавливается первым. – Тут? – тихо спрашивает он. Кирилл кивает. Пытается выпрямиться. Ничего не получается. – Де твої ключі? Кирилл на секунду закрывает глаза, пытаясь вспомнить. Карманы. Он тянется рукой, но пальцы не слушаются.   – Там… – бормочет он. – Справа. – Не падай тільки, гаразд? – Лёва осторожно отпускает его локоть ровно настолько, чтобы достать ключи. «Тебя в католической церкви этому учат?» – хочет спросить Кирилл. Лев колеблется на секунду. Лезть в чужие штаны – плохая идея. Особенно когда этот «чужой» – Кирилл Харитонов. «Сначала по карманам… потом, наверное, ещё дальше. Может, поэтому ты такой? Может, тебя поляк какой-то в храме святого Юры насиловал?» Лев старается делать всё очень быстро. Потому что это неудобно – ковыряться в кармане чужих штанов. Но времени думать об этом нет. Нужно просто найти ключи, открыть дверь и забыть об этом… Представить, что это кто-то другой… Или можно не представлять? Харитонов ведь просит в машине принять его таким, какой он есть.   Металл тихо звякает, когда Лев вытаскивает связку с тремя ключами и продолговатым брелоком. На нём выгравировано: «ФК Металлист, Харьков, 1925». – Цей? – Галицкий выбирает методом тыка, показывает самый широкий золотой ключ. Кирилл едва открывает глаза. – Нет… серебряный… снизу. Когда замок щёлкает и дверь наконец поддаётся, Кирилл почти сразу делает шаг вперёд, будто всё это время только и ждёт подходящего момента, чтобы избавиться от опеки. – Всё… – хрипло говорит он. – Дальше я сам. Харитонов отстраняется постепенно, будто проверяет, удержат ли его ноги. Сразу чувствует, что стоять самому труднее, чем кажется, но это не останавливает его от того, чтобы вырвать руку. – Пиво на кухне, – грубо говорит он. – Я зараз тільки про це і думаю, – в тон отвечает Лев. Он никуда не уходит. Стоит и смотрит, как Кирилл ползёт по стене, как паук. Ведёт ладонью по обоям, иногда застывает, словно собирается с силами, и только потом делает новый шаг. Харитонов недовольно дёргает плечом, потому что чувствует его взгляд на своей спине. Тяжёлый, внимательный – Кирилл знаком уже с этим взглядом не понаслышке.  – Сказал же… я сам… Галицкий недовольно цокает языком и закатывает глаза. Харитонов упрямый: они вообще все упрямые. Иногда говорят – свободолюбивые. Может быть. Но чаще упрямые. Сделав ещё два шага, Кирилл решается оторвать ладонь от опоры, чтобы не выглядеть слабаком. Он не будет тащиться по собственной квартире, держась за стены, как немощный старик. Ему стыдно не перед Лёвой – перед самим собой. – Кіріл! – в спину бьёт недовольный голос. Из уст Галицкого его имя звучит нелепо. Он произносит его с акцентом, как герой плохого американского боевика про Холодную войну, в котором даже медведи в Сибири лакают водку. Ноги Кирилла становятся совсем ватными, как его мысли прошлой весной. Пол наклоняется в сторону, словно скоро перевернётся, как маленькая шахматная доска. Голова тяжелеет. Его тошнит. Он пытается выпрямиться, пытается дотянуться до стены, пытается вернуть ладонь на место, но рука уже висит в воздухе, а за воздух нельзя держаться. Это тебе не песня группы «Би-2». Тело тяжело ударяется о пол. Звук короткий, глухой. Лев не успевает его поймать. – Господи… ти живий? – на его невыразительном лице появляется какой-то животный страх с примесью сострадания, которого по всем законам природы не должно было быть. – Нет никакого Господа, Лёва, – тихо отвечает Кирилл. Ему не хватает воздуха. В памяти появляется другой коридор. Коридор, по которому Лёву из карцера тащат два бугая, чтоб его опять допросили.