Праведник

Глава 3

Знаєш, я стукала-стукала Ти такий ватяний-ватяний Твої поламані ребра Не розуміють натяку

І. Швайдак

В его случае «допросили» – это значит «избили». Партии крестьян и рабочих нужно, чтобы Лев любил советскую власть, а не какую-то там «извечную Украину». Кирилл помнит, как Лев сидит перед ним на стуле из гнилых досок: лицо разбито, губы разбиты, под левым глазом большой синяк размером с яблоко. От того человека, которого задерживают в июле, почти ничего не остаётся до октября. Рубашка висит на нём, как на вешалке. Белая хлопковая ткань становится серой от грязи, пота и крови. Кожаные ботинки, пиджак и золотой крест у него забирают в первый же день. Оставляют только штаны и рубашку, потому что лишней одежды нет. Конвоир заливается смехом, когда видит его без обуви. «Будешь лапти носить», – громко хохочет он. Но Льву даже лапти не выдают. Какие лапти врагам народа? Кирилл допрашивает его три или четыре раза в начале августа. Желающих «допрашивать» хватает и без него, потому что Лев – гнида бандеровская: партизан в лесу убивает. А ещё «Нахтигаль», и «Роланд», и поляки с пробитыми головами. – Товарищ Галицкий! Лев поднимает голову вверх, смотрит прямо, как и положено опасному заключённому. Кирилл думает: «Его нужно кормить, потому что он может сдохнуть. И глаза какие-то мутные». – Ты болеешь? – Так… застудився. – В карцере? – Де ще мені застудитися? Або у камері, або в карцері. Он пытается сдержать кашель, но пухлые губы, покрытые кровавыми корками, всё равно открываются. Он громко и долго бухыкает, сгибаясь на стуле так, будто его сильно ударили чем-то тяжёлым в грудь. Кириллу это не нравится. – Давно? – настороженно спрашивает он. Лев пожимает плечами. Очень худыми плечами. – Там день від ночі не відрізняється. – Тебя кормят? – Іноді, – Лев не смотрит ему в глаза. – Иногда – это как? – Це іноді, – Галицкий снова кашляет. По ощущениям – секунд тридцать. Стул скрипит и качается. Лев отворачивает голову, смотрит куда-то в сторону. Наверное, ему поломали рёбра. Потому что от боли он съёживается весь. – Ты всё ещё думаешь, что Бог есть? – серьёзно, безо всяких шуток спрашивает Кирилл. Лев молчит какое-то время. Голова тяжёлая, внутри всё затянуло туманом. Он смотрит на стол перед собой, на потёртую древесину, на тёмное пятно от чернил и только потом хрипло говорит: – Впевнений,  – После всего, что с тобой случилось? – уточняет Кирилл, обводя изолятор правой рукой, чтобы он точно понял. – А коли ж іще, – отвечает Лев. – Тебя бьют. Ты из карцера не вылазишь. Если так пойдёт дальше, – продолжает он медленнее, – начнёшь кашлять кровью дня через три.  Харитонов смотрит очень сосредоточенно, будто проверяет, осознаёт ли Лев тяжесть свого положения? – Не воскреснешь, – подчёркивает Кирилл. – Кровью. Кашлять. Начнёшь. Харитонов демонстративно откидывается на спинку стула, разглядывая его сверху вниз: бледное лицо, отросшие пшеничные волосы, тонкие пальцы, которыми он до войны играет на пианино в консерватории (это есть в его уголовном деле). – Если Бог есть, он как-то странно заботится о тебе. – Сталін краще про тебе дбає, я сподіваюся. Кирилл коротко усмехается краешком тонких губ. Это смело. Он любит смелых. – Я вижу, у тебя ещё есть чувство юмора, Галицкий. – Це не гумор, – голос стаёт серьёзным. Очень серьёзным. Кирилл догадывается, что он примерно скажет. «Лучше не говори», – думает Харитонов. – Тридцять третій ще пам’ятаєш? Кирилл молчит, но в груди начинает жечь. – Коли люди їли кору з дерев. Коли в селах ні собак, ні котів не лишилось. Лев делает короткую паузу. – Коли люди пухли від голоду. – Я тогда был ребёнком, – тихо говорит Харитонов. – І що це змінює? – Ничего, – кивает Кирилл.  –  Просто… Ты думаешь, это делалось специально?! – А ти думаєш, випадково?  Кирилл хочет вскрикнуть «Да!», как будто кто-то прижигает ему горячим утюгом руку. Потом он резко откидывается на спинку стула, словно примеряет это «да» на себя и сразу же отбрасывает его, как скомканный лист бумаги.  – Страна тогда в руинах лежала, – сухо объясняет Кирилл, уставившись на белую папку. – Коллективизация, засуха, бардак. Такое бывает, Лев.    – Таке буває. Але не скрізь. – Это были не просто крестьяне, Галицкий, – рассказывает Кирилл. – Кулаки. Люди, которые прятали хлеб, жгли зерно, поднимали бунты. – Цікаво, – тихо отзывается Лев. – Что тебе интересно? – Чому ті кулаки всі українською говорили? Кирилл морщится, будто это ему отвечать с поломанными рёбрами.  – Не начинай, – искреннее просит он. – Ти колись думав, чому ті мільйони трупів… були не в Тамбові, не під Твер’ю… а в Україні? – Потому что здесь было сопротивление, – недовольно выплёвывает Кирилл. – Саме так. Спротив. І тоді Сталін зрозумів, що може втратити Україну. – Он говорил об агентах Пилсудского. – Ні, – с нездоровым блеском в глазах отвечает Галицкий. – Він говорив про владу. І про страх, – шипит Лев. – Бо коли Україна стане державою… їх імперія розпадеться. – Какая империя, Галицкий? Ты правда думаешь, что кто-то в Кремле решил: давайте уничтожим украинцев? –  Так, –  в голубых глазах плещется не изжившая себя злоба.  – Ты действительно в это веришь?    –  Так,  – повторяет Лев. – Если бы в Москве действительно решили уничтожить украинцев… – Кирилл качает головой, потому что это даже звучит абсурдно. – Ну я не знаю… Это всё равно что решить уничтожить самих себя.  – За «саміх сєбя» вони теж заплатять. – А как заплатят? – уточняет Кирилл. – Как поляки на Волыне заплатили?! «Ну там хотя бы было за что платить», – думает Харитонов. – Лев, – добавляет он мягче, – мы же с тобой оба украинцы. Харитонов постукивает пальцами по белой папке, словно подбирает слова. – Ты правда думаешь, что мы позволим кому-то… нас уничтожить? Кирилл наклоняется вперёд, сознательно сокращая дистанцию между ними. – Ты понимаешь, что половина армии – украинцы? Половина партии – украинцы? Харитонов делает короткую паузу и метко бьёт Льва его же оружием. – Мой отец украинец. Твой отец украинец. Кирилл медленно проводит пальцем по краю папки. – Кто открыл украинские школы? Кто проводит борьбу с безграмотностью по сёлам? Кто печатает книги на украинском? Он наклоняется ещё ближе. – Ты представь на секунду, что никакой революции не было. Как ты думаешь, была бы тогда вообще Украина? Даже слова такого бы не было в документах. Был бы какой-то Юго-Западный край... Малороссия... Пухлые губы с незаживающими ранами снова приоткрываются, из груди вырывается судорожный вздох. Потом ещё. Ещё. И ещё.     Кирилл смотрит на Льва с надеждой, он ждёт, что тот наконец одумается, признает советскую власть и получит местечко в госпитале, банку тушёнки, тарелку борща и томик Шевченка. Кирилл сам ему всё притащит. Пусть подавится, гнида бандеровская. Лишь бы пацаны молодые больше не погибали в этих сраных лесах. – Ні… На секунду Кириллу кажется, что он уже ничего не скажет – не хватит сил. Но Лев поднимает гудящую голову и прокусывает губу, чтобы добыть хоть немного влаги. «Ах ты ж сука. Почему ты не хочешь мира?» – думает Кирилл. Ему хочется встать, подойти и как следует потрясти. Заорать: «Ты не устал ещё, тварь?!» «Скоро кладбищ во Львове будет в два раза больше, чем церквей ваших!» – Ні… Була, – хрипло говорит Галицкий. – Что «была»? – не понимает Кирилл. – Україна… була. Її знищила Радянська Росія, – Лев смотрит ему прямо в глаза. – І такі, як ти її знищили. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки. На секунду Харитонову ещё больше хочется встать и как следует ему врезать. – Значит, я, – тихо говорит он, пытаясь обуздать злость. Лев не исправляется. Не берётся за ум. Стискивает зубы. – Так, ти. Кирилл усмехается. – Интересная у тебя логика, Галицкий. Война по всей стране. Белые, красные, немцы, поляки… Кто только не топтался. А виноваты всё равно мы? Лев отвечает спокойно: – Ви перемогли. – Вот именно, – Харитонов, как хищник, наклоняется вперёд. – Победили, – медленно произносит Кирилл. – Потому что Украина ваша держалась на чужих армиях, на соплях… – На чужих арміях, кажеш… А хто взяв Київ у вісімнадцятому? – Красная армия, – недовольно говорит Харитонов. Он уже понимает, куда тот клонит. – Муравйов. Эту фамилию Галицкий произносит с таким отвращением, будто даже воздух на неё тратить жалко. – Ти знаєш, хто він? – Командующий, – сухо отвечает Кирилл. – Росіянин. І більшість тих, хто прийшов сюди, теж були росіянами. – Это была одна армия. – Звісно, – Галицкий улыбается разбитыми губами. – Тільки чомусь вона прийшла з півночі. І командували нею… – Лев с трудом переводит дыхание, – не харків'яни. – Это была Красная армия, – повторяет Кирилл. – Ні, – Лев качает головой. – Це була російська армія, яка прийшла встановлювати владу в Україну. – А немцы, значит, украинцами были? – Ні, – спокойно говорит Лев.  – С Москвой, значит, нельзя… А с немцами – можно?! Ты хоть видел, что они делают? Сёла жгут. Людей вешают. Зерно вывозят подчистую. Ну так объясни мне… чем немецкие штыки лучше русских? – Тим, що вони чужі. – А русские, значит, свои? – Харитонов не понимает, куда он клонит. Но под словом «русские» имеет в виду не штыки, конечно. Лев качает головой. – Ні. Он говорит тихо, очень тихо, будто в горле застареет небольшая кость. – Вони просто страшніші. Бо чужого ти бачиш одразу. А цей приходить в овечій шкурі... Лев делает ещё один вдох. Во рту так сухо, что язык прилипает к нёбу. – І потім уже не зрозуміло, де він… а де ти. – Ты сейчас про меня говоришь? – спрашивает Кирилл. Лев отвечает спокойно: – Про тебе теж. – Значит, я овца в волчьей шкуре? – Навпаки, – хрипло говорит Лев. – Вовк в овечій. Он наклоняет голову в сторону и ещё раз прокусывает свежую рану на нижней губе. Кровь появляется сразу Тёмная, густая. Лев втягивает её в рот, как нектар. Кирилл смотрит на это со смесью отвращения, досады и восхищения. – Чёрт… Харитонов резко встаёт. Подходит к двери, распахивает её и высовывает голову коридор. – Эй! Воды сюда принесите!  Голос у Кирилла совсем другой – грубый, мужицкий. В коридоре воняет плесенью, нечистотами, табаком. Через минуту дежурный приносит воду – в обычном гранёном стакане: в столовой туда наливают чай, а в буфете – водку. Стакан заполнен на половину. Вода мутноватая, из-под крана. – Всё, – коротко говорит Харитонов. – Иди. Дверь Кирилл закрывает ногой и идёт к столу. Лев сидит точно так же, согнувшись. Губа кровит. Кирилл ставит стакан перед ним. – Пей. – Та не треба... Кирилл хмурится. – Что значит «не треба»? Лев качает головой. Отводит взгляд в сторону, будто этого стакана нет на столе. – Гордый, значит, – хмыкает Харитонов. Лев ни слова не говорит, но здесь и так всё понятно. Кирилл снисходительно ухмыляется. – Слушай, Галицкий. Вы же там за соборность все, правильно? Лев поднимает глаза наверх. На этот раз ему действительно интересно. – Соборность... Это же значит, что вы за одну страну. За то, чтобы все украинские земли были едины. А какая тогда соборность, если ты воду из моих рук взять не хочешь? – Це не соборність. – А что тогда? – Це тюрма. Кирилл восхищается его смелостью. Вот же сука. Где его только вырастили? – Тюрьма, говоришь… Харитонов почти беззвучно перебирает пальцами по старенькому столу.  – А ты думаешь, что соборность – это когда все друг другу нравятся? Нет, – объясняет Кирилл. – Соборность – это когда люди, которые друг другу не нравятся, всё равно живут вместе, чтобы потом друг другу понравится. Харитонов выдвигает корпус вперёд, опирается ладонями на стол и смотрит своими глазами в его глаза. От Льва пахнет, как от помойной крысы. – Харьков тебе не нравится? Донбасс не нравится? Южные города? Русский язык не нравится? А где тогда Украина? – спрашивает Кирилл. – Буде, – Лев сильнее давит на рану, чтобы в рот пошла кровь. – Где она будет? – Без вас вона буде, – Галицкий буквально испепеляет его голубыми глазами, мутными, как небо в тумане прибережного города.    Кирилл снисходительно ухмыляется.  – Без нас? – уточняет он. – Ты правда думаешь, что можно просто взять и вырезать полстраны? Лев не отводит глаза, прежде чем ответить: – Якщо треба, то так. Если Бог есть, то он наказывает его за эти слова. Галицкий так сильно кашляет, что краснеет. Воздух застревает в груди, как ком, выходит рывками. Он сгибается пополам, баюкает рёбра, Его тошнит воздухом, потому что в желудке ничего нет. С Кириллом такая херня пару раз случается на войне: он возвращается на место, пользуясь случаем. – Проблема даже не в том, что ты фашист, – устало говорит Харитонов. – Хотя и это тоже… Проблема в том, что те, кого ты собираешься вырезать, – такие же украинцы, как и ты.    Лев опять начинает кашлять. – Ты думаешь, Украина заканчивается тут, за этими лесами? Нет. Она тянется до самого моря. Ты когда-нибудь видел море?! Кирилл из уголовного дела знает, что нет. – Тебе понравится. Отправим тебя в санаторий на Чёрном море, если ты доживёшь до лета.  Лев опять начинает кашлять, отворачивает голову в сторону, стараясь не смотреть на Кирилла. Рука возвращается на живот – туда, где сильнее всего болит. Он втягивает воздух сквозь зубы, пытаясь перетерпеть. Когда кашель наконец отпускает, Лев кое-как выпрямляет плечи. – Ты долго так не протянешь, – не без уважения констатирует Харитонов. – Всем будет плохо, если ты сдохнешь здесь. Лев поднимает голову. Волосы у него светлые, пшеничные, а глаза пустые, затянутые мутной блестящей плёнкой. – Якось переживеш, – отвечает он. – Я – да. Он делает короткую паузу. – А вот Украина – нет. Лев какое-то время молчит. Смотрит на него так, будто не понимает, что именно услышал. – Це ти зараз серйозно? – тихо спрашивает он. – А что тебя удивляет? – Все, – отвечает Лев. Он опять кашляет, на этот раз короче, осторожно опирается левой рукой на стол. – Україна, значить, – отдышавшись, говорит Галицкий.   – А ты думаешь, чем мы тут чем занимаемся? – Я думав, ви тут людей калічите.  – Иногда приходится, – говорит Кирилл. – Но это не цель. Лев смотрит на него равнодушно. – І яка мета? Кирилл слегка наклоняется вперёд. – Чтобы вы перестали заниматься глупостями. – Якими?   – Лев делает вид, что не понимает. – Этими вашими подпольями, лесами, листовками, – конкретизирует Кирилл. – Украина уже есть… Можешь расслабиться. Лев усмехается. Хотя не похоже, что ему весело. – Це ти зараз серйозно? – Вполне. – Україна у тебе де? – спрашивает Лев. – В сердце, – честно отвечает Кирилл. – А по документам в Союзе, чтобы мы были сильнее, ты понимаешь?!   – Що я маю, по-твоєму, зрозуміти?  – Вы проиграли, Лев. Смирись... Время двигаться дальше... искать другие варианты... «... пока ти не сдох ещё в этом карцере», – про себя договаривает Кирилл. Но Галицкий вообще про это не думает, он не просто идеалист. Он фанатик. – Ні… Ми просто не закінчили те, що почали. – И ты думаешь, что закончите? Кирилл брезгливо смотрит на грязную одежду, на спутанные пшеничные волосы, на побои. Ну какая у этого вероятность...? Лев отвечает после короткой паузы, опять кашляет секунд сорок. – Обов'язково, – тихо говорит он. – И ты веришь, что доживёшь до этого дня? – Я – ні, – он с трудом переводит дыхание. – Але Україна доживе. Кирилл недовольно цокает языком. – Да она уже живёт, Лёва. Есть твоя Украина! – Це не Україна. – А что тогда? – недовольно выдыхает Кирилл. – Флаг есть. Язык есть. Академия наук есть. Писатели есть. Что тебе не хватает? Лев хрипит, горло совсем сухое. – Щоб Україною керували українці. Он делает паузу, переводя дыхание. – З Києва. Не з Москви. – Снова Москва?! Это твоя родовая травма, Галицкий?! – властно интересуется Харитонов. – Москва... Москва... Ты боишься эту Москву? Её не надо боятся. Кирилл откидывается на спинку стула, будто собирается объяснять что-то очевидное. – Я уверен, что русские никогда не сделают нам ничего плохого. Но если сделают, я первый спрошу с них, можешь не сомневаться.  Потому что дело не в том, кто перед тобой, если ты знаешь, за что стоишь. – Я знаю, за що ти стоїш... за Сталіна. – Если бы я воевал за Сталина, я сейчас бы в Москве сидел на Лубянке, – выпаливает Кирилл. – Бумажки бы перекладывал в кабинете. А я с тобой сижу. Потому что наш дом горит! И я пытаюсь до тебя достучаться! А ты не слышишь. – Мабуть, щось з вухами, – огрызается Галицкий.  – Ты всегда был таким спесивым? – Яким? – Спесивым, – повторяет Кирилл. – І що це значить? – Лев смотрит на него равнодушно. – Пихатим. Заносчивым. – Ні… – Пока мы тут в кошки-мишки с тобой играем, в лесах каждый день погибают люди. – І до чого тут я? – Ты можешь это остановить.  Лев не успевает ответить, но по взгляду понятно, что он не может это остановить. Кашель снова рвёт грудь, влажный, надсадный. Он пытается кашлять тише, сжимает зубы, плечи ходуном ходят, пальцы впиваются в край стола, но стул резко ломается за секунду. Кирилл подскакивает, как ошпаренный, когда Лев падает головой на бетонный пол. Кашель не прекращается. Он лежит на боку, поджав ноги, изо рта вырываются короткие хрипы. – Блядь… Харитонов резко распахивает дверь и орёт так, что голос отбивается от бетонных стен. – Эй, дежурный! Никто не отзывается. Кирилл бьёт ладонью по косяку. – Вы что, оглохли там?!  Он оглядывается на Льва – тот всё так же лежит на боку, держится за рёбра и трудно дышит. – Врача сюда, мать вашу! Сейчас же! Через пару секунд в проходе начинают мелькать фигуры. Сначала один конвоир выскакивает из-за угла – ремень перекошен, автомат болтается на плече. За ним ещё двое. Дежурный последним выбегает из нужника в конце коридора, застегивает китель на ходу. – Вы что с ним сделали, суки?! – кричит Кирилл. Охранники отводят глаза. Никто не торопится взять ответственность на себя. – Що сталося? – спрашивает высокий, сухощавый конвоир лет тридцати. Лицо круглое, тёмные усы подрезаны аккуратно, как у сельского учителя. – Ты слепой?! Он сейчас подохнет! Бегом за врачом! И если через минуту его тут не будет, я вас всех лично в карцер определю! – Есть через минуту! – выкрикивает дежурный. Кирилл смотрит на него с такой злобой, что тот втягивает голову в плечи и сразу же убегает в сторону медицинского блока. – А… Это ты.  Кирилл обращается к конвоиру, который стоит около стены. Невысокий, широкоплечий, с красной шеей и тяжёлой нижней челюстью. На ногах добротные чёрные сапоги. – Ботинки понравились? – Харитонов спрашивает, как дьявол. Показывает рукой на полуживого Льва с голыми пятками.  – Довыёбывались, товарищи?! Мученика из бандеровца сделали… Кирилл ещё раз смотрит на сапоги. – Сними. Конвоир понимает не сразу. – Что? – Сними, – грубее повторяет Кирилл. – Они его. – Да он же враг народа. Ему что – сапоги? – Снимай и вали отсюда, – рявкает Харитонов.