Праведник

Глава 4

Помолчи меня, полечи меня, поотмаливай. Пролей на меня прохладный свой взор эмалевый.

В. Полозкова

Лев так и лежит на боку, согнувшись. Кирилл не знает, что ему делать. Он берёт со стола стакан и смотрит на свет. Вода мутная от пыли. Этот дебил-дежурный даже стакан не моет перед тем, как воду налить. Пыль – это ничего. На войне ты из лужи пить будешь. – Слышишь меня? Лев никак не реагирует. Только пальцы крепче сжимает, готовится к неизбежному. – Спокойно… – успокаивает Кирилл. – Я не буду бить. Да, блядь. Бандеровец с первого раза ему поверит, когда он скажет волшебное «крес-пекс-фекс»: «Я не буду бить». Харитонов подсовывает руку под затылок и чуть приподнимает голову. Подносит стакан к алым от крови губам. – Воды глотни. Лев открывает глаза: часто моргает. Ох уж эти бессонные ночи в карцере. – Не треба… Голос едва различим. Кирилл раздражённо фыркает. – Да перестань ты уже. Это просто вода… Вода. Не яд. Лев отворачивает голову. – Не буду. – Да почему?! Кирилл уже не выдерживает. Он почти рычит, но сразу же заставляет себя сбавить на поворотах. – Послушай меня… С Украиной ничего не случится, если ты один глоток воды сделаешь. Лев молчит. – Я не прошу отречься от Бога, не прошу отречься от Украины. Не прошу подписывать ничего. Лев закрывает глаза. И опять кашляет. Кирилл на секунду зажмуривается, будто пытается сдержать злость. – Ты себя убиваешь, ты понимаешь? Лев молчит. В груди снова рождается этот страшный, надсадный звук, он вздрагивает. – Не ти… вирішуєш… – выдыхает он с закрытыми глазами. Кирилл на секунду замирает, потом раздражённо фыркает. – Да я понял уже, что не я… Харитонов снова наклоняется к нему. – Ні. Кирилл чувствует, как внутри всё горит. – Да что с тобой не так, блядь… Лев не отвечает. Просто смотрит колючими, мутными глазами – как молодой бычок накануне забоя. От этой аллегории Кирилла самого начинает мутить. – Пей. – Ні. И в этот момент у Кирилла срывает башню. Он готов схватить его за челюсть, запрокинуть голову – и пусть глотает, как хочет. Кирилл даже наклоняет стакан. Но в ту же секунду Лев опять начинает кашлять. И тогда Харитонов понимает: если сейчас влить воду, он захлебнётся. И всё. Конец.

***

Первым в дверном проёме появляется врач. Герман Самуилович Блюм быстро проходит в комнату для допросов: низкий, худой мужчина лет шестидесяти пяти. Седые волосы лежат на голове плотными, капризными завитками. Нос длинный, с горбинкой, лицо смуглое, усталое. На нём шерстяное серое пальто поверх поношенного медицинского халата. В руке – старый кожаный саквояж. Первым делом он смотрит на Льва, который лежит на полу возле перевёрнутого стула. Грязные стопы, грязная рубашка со следами засохшей крови. Лицо опухшее, губы разбиты и сожраны. Душимый кашлем Лев почти не шевелится, как почти не шевелится муха, по которой попали увесистой мухобойкой. Веки дрожат, но он ни слова не говорит. Блюм осторожно кладёт ладонь ему на плечо и чуть поворачивает на спину. Лев стонет. – Осторожно, – тихо бросает он. Непонятно кому – себе или ему. Герман Самуилович расстёгивает ворот рубашки, наклоняется ближе и слушает, как Лев дышит. Потом поднимает глаза на Кирилла. – Давно кашляет? Кирилл стоит рядом, руки на поясе. – Думаю, да. Я только сегодня его увидел. Блюм поднимает голову, спрашивает спокойно: – По рёбрам били? – Да… но это не я. – Я не спрашивал у вас кто. Герман Самуилович поднимается с пола, идёт к столу, открывает саквояж и достаёт маленький флакон, шприц, вату. – Держите руку. Харитонов опускается рядом и берёт Льва за холодное, как у трупа, запястье. Пальцы на секунду напрягаются – и тут же обмякают. Никаких больше «ні». Никаких «не треба». Кирилл смотрит на его лицо. Глаза полузакрыты. Может, он его видит? Кирилл сильнее прижимает руку к бетонному полу на всякий случай, чтобы всё получилось. Герман Самуилович закатывает рукав рубашки, осматривает худую руку с пожелтевшими синяками, ищет место, куда можно уколоть. – Что это? – спрашивает Кирилл. Блюм не поднимает головы. – Камфора. Лев дёргается, когда игла пробивает кожу, но сил сопротивляться у него уже нет. – Он… – Кирилл на секунду запинается. – Он не задохнётся? Блюм медленно нажимает на поршень шприца, вынимает иглу, прижимает вату со спиртом к месту укола и только потом говорит Кириллу: – Если ничего не сделаем, задохнётся. Кирилл прислушивается к редкому, тяжёлому дыханию, никакого чуда не происходит. – Что с ним? – Ещё не знаю. Что у него с губами? – Он их прокусил, – тихо говорит Харитонов. – Сам? – удивляется Блюм. – Да. – Зачем? – Герман Самуилович переводит взгляд на Кирилла. – Чтобы во рту была кровь. – Кровь? – Горло пересыхает меньше, – объясняет Кирилл. – Когда кровь… – Он что, сумасшедший? – с изумлением спрашивает Блюм. – Нет, он бандеровец, – сухо отвечает Кирилл. – Таких я ещё не видел… – Я тоже, – говорит Харитонов. Герман Самуилович несколько секунд смотрит на растерзанные губы, потом устало вздыхает и возвращается к делу. На коленях расстёгивает маленькие белые пуговицы, которые каким-то чудом не отрываются от рубашки. – Как его зовут? – неожиданно спрашивает Блюм. – Лев… Лев Романович Галицкий. Кирилл невольно смотрит на его грудь. На россыпь неровных чернильных пятен с бордовыми ободками. На то, как доктор осторожно ощупывает торчащие рёбра короткими пальцами. В какой-то момент Лев тихо стонет сквозь зубы. – Ясно, – говорит Блюм. Когда доктор касается следующего ребра, Лев стонет намного громче. – Если больно – можешь кричать. В этом нет ничего постыдного, Лев, – Герман Самуилович осторожно проводит пальцами по груди, проверяя дальше. – Я за свою жизнь столько крика слышал, – добавляет он тихо. – И от солдат, и от генералов. Лев не кричит, когда доктор находит третье ребро и давит, чтобы проверить. – Курва… – выдыхает он едва слышно. Герман Самуилович зачем-то запахивает рубашку на его груди, прежде чем подняться и подойти к Кириллу. – Ваши орлы ему рёбра поломали, – аккуратно говорит он, как заговорщик. – Я уже понял, – быстро отвечает Харитонов. – Как минимум в двух местах. Может, и в трёх. – Блюм оборачивается и бросает короткий взгляд туда, где лежит Лев. – И лёгкие нужно слушать. Думаю, там ничего хорошего… – В каком смысле? – Вы слышали, как он кашляет? Нам повезёт, если это будет бронхит. – И что вы предлагаете? – Лазарет, – отвечает Блюм. – А там на всё воля Божья. – Бога не существует, – говорит Харитонов. – Как скажете. Кирилл снова смотрит на Льва. Ну и где теперь его Бог?

***

– Кириле. Харитонов не отвечает. Лев быстро опускается на паркет рядом с ним и кладёт руку ему на плечо. – Глянь на мене. Кирилл с трудом поворачивает голову. Лев крепче сжимает его плечо, сминает пальцами мягкий флис. Кирилл пытается вдохнуть и не может. Лев сам делает медленный вдох, показывая пример. – Отак… повільно. Дихай…. Когда дыхание выравнивается, Лев ещё несколько секунд смотрит на него, а потом осторожно берёт под плечи. – Давай. Кирилл протестует. – Сам… – Мовчи, – отвечает Лев. – Ти мене налякав. Кирилл криво усмехается. Думает: «Сколько раз ты меня напугал?» Когда они поднимаются с пола, Лев спрашивает: – Скільки діб ти не спав? Кирилл молчит. Лев смотрит ещё секунду. – Скільки?! Кирилл пожимает плечами. – Пару… ночей. Лев смотрит на него так, будто знает, что это ложь. – Кириле. Харитонов отводит взгляд. – Жив же, – оправдывается он. Лев качает головой. – Дурень. Но руку не убирает. Потом тихо произносит: – Ходімо. И только теперь осторожно тянет его по длинному коридору.