Праведник

Глава 5

Смотри, сука, на крылья, что я отрастил

И так поступи, чтобы я не простил

Ю. Перфилов

– Тащить его нельзя, – тихо предупреждает Герман Самуилович. – Если его сейчас взять, как мешок картошки, он до лазарета не доживёт. – А носилки? – Носилки есть, но они в медчасти. Пока за ними сбегают и принесут сюда… – он бросает короткий взгляд за спину, – может быть поздно. – И? – Нужно кого-то порасторопнее позвать, – предлагает Блюм. – Чтобы нёс осторожно. Не тащил, а именно нёс, понимаете? – Понимаю, – кивает Харитонов. И сразу же идёт к поломанному стулу. Одну руку просовывает Льву под спину, другую – под колени. Тело оказывается необычайно лёгким. – Подождите… – изумлённо говорит Герман Самуилович. – Вы же следователь. – И что? – Я думал… вы позовёте конвоиров. – Не нужно никого звать. Кирилл выходит из допросной, толкнув дверь плечом. Она глухо ударяется о стену и остаётся приоткрытой. – Сапоги возьмите, – бросает Харитонов через плечо. – Там, у стены… Это его. Герман Самуилович на секунду замирает, будто не сразу понимает, о чём вообще идёт речь. Потом оглядывается. У стены действительно стоят сапоги – грязные, но из кожи, таких сапог до войны было намного больше. Он забирает их вместе с саквояжем и выходит вслед за Кириллом. – Голову выше держите… – тихо говорит Герман Самуилович. – Ему так легче дышать. Руки Льва безвольно свисают вниз, грязные пшеничные волосы падают на высокий лоб. От него воняет карцером, потом, немытым телом и кровью. Двое рослых надзирателей замолкают на полуслове, когда видят, как Харитонов что-то несёт по длинному коридору. – Смотри, – шепчет один из них. – На что ты смотреть собираешься, Ковальчук? – жёстко спрашивает Кирилл, не сбавляя шага. – Когда его сюда привезли, он был тяжелее килограммов на двадцать. Вы его вообще не кормили?! Охранники сначала остаются стоять на месте, но потом, будто спохватившись, догоняют Харитонова и тащатся позади. – Давалы, – оправдывается Мельник. Он говорит «дава́лы», мягко растягивая гласные звуки, потому что так говорят в украинских сёлах про кормёжку скотины. – Что вы ему давали?! Пиздюлей вы ему давали?! Или баланду?! – Товарищ лейтенант, он ведь бандеровец, – напоминает Ковальчук. – Чего его откармливать перед смертью? – Рот закрой, – шипит Харитонов. Окровавленные губы шевелятся, будто Лев тоже хочет что-то сказать, но воздуха не хватает. Вместо слов из груди опять вырывается влажный кашель. Его невозможно скрыть, как и ненависть. – Если он не доживёт до суда, вас расстреляют вместо него. – За что, товарищ лейтенант? – За халатность, Ковальчук. За халатность. Сколько дней он был в карцере? – Три. – Три?! – не верит Кирилл. – Ну… може, чотири, – неуверенно тянет второй охранник. – А может, пять?! Вы совсем охерели, Мельник?! Его взяли не для того, чтобы он подох от голода и побоев, – объясняет Кирилл. – Его взяли, чтобы он рассказал, где сидят его люди, откуда у них оружие, где они прячутся, кто даёт им хлеб, кто их лечит, кто их в землю закапывает. – Так он же не отвечает, товарищ лейтенант. – А ты бы ответил на его месте?! – через плечо рявкает Кирилл. – Тебя бы били… Тебя бы оставили без еды, без воды, без сапог… – Так а на что он надеялся? – не понимает Ковальчук, шагая позади Харитонова. – Мог бы сдаться советской власти ещё в июле… и никто бы его не бил. Ну да. Действительно. Мог бы. – Уже сколько месяцев бьёмся… бьёмся… а он молчит, – сетует охранник. Кирилл ускоряет шаг. Лев в ответ тихо стонет, лицо у него осунувшееся, бледное, кожа натянута на скулах, как бумага, губы до мяса разодраны, синяки… – Значит, из него будет хороший красноармеец, – сухо отвечает Кирилл. – Який ще червоноармієць?! – не выдерживает Мельник. – Який червоноармієць може бути з бандерівця?! – кричит он. – Йому німці голову задурили! – Причём здесь немцы?! Кирилл продолжает идти вперёд, не оборачиваясь. – Он украинец, как и мы с вами. Харитонов кивает на полуживое тело. – І що? – Его не бить надо, – вслух размышляет Кирилл. – Его надо… обогреть. Мы плохо понимаем, когда нас бьют. И хорошо понимаем, когда нас любят. Мельник недоверчиво фыркает. – Та ні… Таких не переробиш. И в каком-то смысле он оказывается прав.

***

Коридор изгибается, как дуга, потолок становится ниже. Лев почти не двигается. Тело всё время сползает, и Кириллу приходится время от времени подхватывать его выше под лопатки. – Сейчас направо, – спокойно говорит Герман Самуилович с саквояжем в правой руке и сапогами в левой. Этот коридор намного короче, чем остальные. Камеры здесь кончаются, вместо них – глухая стена с облупленной польской известкой и небольшой лестничный пролёт: каменные ступени сильно стёрты посередине – по ним ходили тысячи ног. На лестнице Лев начинает стонать сильнее. Он пытается вывернуться, ему неудобно, больно. Лев мечется, как в бреду. Колени дёргаются, плечи выгибаются, будто он пытается выскользнуть из длинной рыбацкой сетки. – Тихо… – сквозь зубы говорит Харитонов,. Лев опять стонет, ещё протяжнее, будто не понимает, где он находится и кто его держит. – Осторожнее, – просит врач. Из груди вырывается какое-то бормотание.  Лев пытается вырваться. Колени ударяются о бедро Кирилла, ноги ищут опору, которой нет.  Харитонов на мгновение теряет равновесие, сдвигает ногу, чтобы удержаться, и сильнее прижимает его к себе. – Чёрт… Лев не просыпается: бьётся вслепую, как подранок, которого ослепили. Пальцы судорожно цепляются за форму НКВД. А за что им ещё цепляться? – Тихо, – требует Харитонов. – Тихо. Лев не слышит.  Герман Самуилович мгновенно отбрасывает сапоги в сторону и придерживает больного под спину и голову, пока Кирилл переставляет ногу на следующую ступень. – Ему больно, – тихо говорит врач. – Держите крепче.    Кирилл сдвигает руку выше, почти под шею, и подтягивает его ближе к груди, чтобы тело перестало скользить. Харитонов делает ещё один шаг. Потом ещё. Ещё. Лестница кажется бесконечной. Когда они спускаются вниз, Блюм возвращается к лестнице, чтобы забрать сапоги. Даже по-быстрому отряхивает их от извёстки, как будто это ботинки какого-то господина, которые нельзя отдавать такими грязными. – Вот… – говорит Герман Самуилович, догоняя Кирилла. – Ему они ещё понадобятся. За лестницей пахнет кипятком из эмалированных баков, хозяйственным мылом, влажными тряпками, спиртом и карболовой кислотой. Лев снова что-то бормочет, не открывая глаз. Слова разобрать невозможно – только глухой, обрывающийся шёпот. Что-то на украинском. В конце коридора виднеется дверь лазарета. Харитонов толкает её плечом.