Праведник

Глава 6

Там, де мій дім, моя земля,

Нам, ніби місця вже нема

О. Козачук

В лазарете никого нет. Железные кровати стоят вдоль облезлой стены: узкие, одинаковые, с натянутой металлической сеткой. На них тонкие матрасы и грубые серые одеяла. Лев снова сползает, и Кирилл как может подхватывает его выше под лопатки, чтобы донести. В этот момент в палату входит Герман Самуилович. – Человек не должен ходить босиком, – тихо бурчит он себе под нос. – Это всегда плохо заканчивается. Харитонов выбирает вторую кровать от окна: там больше света и меньше холода. Старая сетка отзывается длинным скрипом, когда Кирилл кладёт Льва на одеяло. Лихорадка берёт своё. Дыхание частое, неровное. На висках выступает пот. Галицкий что-то бормочет – тихо, бессвязно, не открывая глаз. Блюм прикрывает за собой дверь, ставит сапоги у порога и сразу идёт к умывальнику у стены. Кран скрипит, когда он поворачивает его, но оттуда сразу течёт вода. Герман Самуилович быстро намыливает руки небольшим куском хозяйственного мыла – без лишней тщательности, просто чтобы смыть грязь. Вода стекает с пальцев в эмалированную раковину. Он стряхивает её и на ходу вытирает ладони о полотенце, висящее на гвозде, и только потом подходит к кровати. Лев пытается поднять руку, чтобы оттолкнуть врача, но рука тут же падает обратно на одеяло. Блюм устраивает её удобнее – разворачивает ладонью вверх, двумя пальцами находит жилку у самого запястья и замирает: пульс он считает молча секунд пятнадцать. – Плохо… – тихо говорит он, отпуская руку. – Насколько? – сразу спрашивает Кирилл. Лев опять начинает тяжело кашлять, как немощный старик, хотя ему всего двадцать два. – Слушать надо, – серьезно говорит Блюм.  Харитонов видит, как он отходит к шкафчику у стены, как дёргает дверцу сильнее, чем нужно, как торопливо перебирает бинты, ножницы, скомканные тряпки, сваленные в кучу. – Должно же быть… – ворчит Герман Самуилович. – Не могли же и это утащить… В это время Лев пытается повернуться, словно ищет, где меньше будет болеть. – Не двигайся, – приказывает Кирилл и кладёт ладонь ему на плечо. Лев на секунду приоткрывает глаза – мутные, не видящие – и опять начинает кашлять. – Нашёл, – говорит Блюм. К кровати он возвращается с короткой деревянной трубкой – медово-жёлтой, местами почерневшей от времени, пережившей не одну власть. Лев вздрагивает, когда доктор разводит края грязной рубашки. Грудная клетка вся в синяках, они похожи на чернильные кляксы с кровавыми ободками. – Держите его, – говорит Герман Самуилович. Широкий конец трубки ставит между рёбер, осторожно, почти не нажимая. Другой конец подносит к уху. Замирает. Слушает долго. – Держите, – повторяет Блюм, не поднимая головы. Харитонов сильнее прижимает бьющееся тело к матрасу, давит на плечи двумя руками. Кажется, под рубашкой нету ни грамма мяса – одни кости, которые из жалости кидают бродячим псам. Лицо у Льва бледное, с румяными пятнами на щеках. Его сильно знобит, он дышит с открытым ртом, Кирилл даже видит кровь на его зубах. Кто виноват, что Лев не хочет освобождаться? Герман Самуилович заметно мрачнеет и настораживается, словно слышит в лёгких то, что не хочет слышать. Когда из груди вырывается влажный, протяжный кашель, Блюм убирает трубку. Ждёт, пока Лев отдышится. – Ну? – тихо спрашивает Кирилл. Блюм не отвечает. Снова наклоняется, ставит трубку левее, между рёбер – и начинает медленно сдвигать её, раз за разом. – Переверните его, пожалуйста, – просит Блюм и сразу же обходит кровать. Лев тихо стонет, когда Кирилл его двигает – глухо, сквозь сжатые зубы, – но, оказавшись на левом боку, почти сразу же затихает. Блюм обходит кровать со стороны окна, заслоняя тусклый осенний свет, и сразу же опускается до уровня спины. Тянет большую рубашку вверх, как грязную простыню, которую давно пора выстирать. – Это кто его так… – говорит он тихо, почти с жалостью, когда видит спину, Кирилл молчит. А что он может ему сказать? Герман Самуилович сразу же наклоняется, ставит трубку под лопатку, прижимается ухом, прислушивается. – Не бронхит… да? – тихо говорит Харитонов. Блюм качает головой, отрывая от спины трубку. – Боюсь, у мальчишки воспаление лёгких. Лев заходится кашлем – хрипучим, надсадным кашлем, его передёргивает всего. Он пытается поджать ноги, будто дышать станет легче, если согнуться, но он не может согнуться. – Что делать? – быстро спрашивает Кирилл. – Одеяло возьмите… сверните. Кирилл сразу же тянется свободной рукой к ближайшей кровати, сдёргивает одеяло. Быстро сворачивает его в грубый валик. – Под спину? – уточняет Харитонов. – Да. Под лопатки… и ниже. Кирилл чуть приподнимает Льва, удерживая его на боку, и подсовывает свёрнутое одеяло под спину. Лев тихо стонет, дыхание сбивается, он пытается оттолкнуть Кирилла, но ему не хватает сил. – Да тихо ты, – сердито говорит Харитонов. – Всё равно же не встанешь. Лев не сдаётся. Он снова пытается оттолкнуть, упирается костлявой ладонью в худой матрас, словно хочет подняться. – Вы правда думаете, что из него вышел бы хороший красноармеец? – тихо спрашивает Герман Самуилович, направляясь к большому шкафу с лекарствами. – Ну вы же видите, что с ним сделали? Плохой бы уже сломался.    – Был бы живее, – тихо говорит Блюм. – Живее – это не про него. Понимая, что одним валиком не обойтись, Харитонов быстро идёт к соседней кровати, сдёргивает ещё одно одеяло, сворачивает его на ходу и идёт обратно. – Где санитар? – между делом спрашивает Кирилл, когда вспоминает о том, что в лазарете ещё должен кто-то быть. – Я его в прачечную отправил. Здесь вчера ещё люди лежали. – Какие люди? – Из леса вчера привезли троих. – Националисты? – Наверное, – отвечает Блюм. Галицкий за то время, которое Харитонов тратит на то, чтобы смастерить новый шерстяной валик, начинает сползать. – И где они? – Кирилл ловит Льва за плечо, возвращает на бок и подсовывает валик чуть ниже – под рёбра и поясницу. – Умерли, – тихо говорит Блюм. – Двое ночью. Третий под утро. – Да уж… Правосудие не свершилось, – недовольно отзывается Харитонов. – Может, ему ноги согнуть? – Согните, – соглашается Герман Самуилович. – Почему стирку устраивать нужно было? – Одного осколками посекло… грудь, живот. Второго контузило, левая нога разорвана до кости. А третий… Третьего привезли уже без сознания. Весь в земле… видно, рядом взорвалось что-то. Лицо обожжено, уши постоянно кровили. Он так и не очнулся. – А этот очнётся? Кирилл смотрит на Льва – на синяки, на разорванные губы, на острые кости, спрятанные под огромной льняной рубашкой, и быстро укрывает шерстяным одеялом. – Возимся с ними… Перевязываем, стираем… тащим… Они бы не возились на нашем месте. – Откуда вы знаете? – Блюм пересматривает каждый пузырёк и пакет, щурится, пытаясь разобрать стёртые надписи на русском и польском. – Они фашисты, – объясняет Кирилл. – Пол-Украины перерезать готовы. – А мы не готовы? – спокойно спрашивает Блюм. – Никто их, как скот не режет, – недовольно говорит Харитонов. –  Мы с первого дня предлагаем ему сотрудничать. Он бы сам себе жизнь облегчил. И нам тоже. – Думаете, он это не понимает? – тихо спрашивает Герман Самуилович, продолжая что-то искать. – Понимает… Но он не Лев, он – баран, – констатирует Харитонов. – Бараны обычно бегут, когда их пугают, – спокойно говорит Блюм, откладывая на стол какую-то ампулу. – Лучше бы они баранами были… Разбежались бы по домам, сдали оружие, признали советскую власть… и всё. Но они ведь не побегут, – тихо добавляет Кирилл. – Ни он, ни остальные… – А вы бы побежали? На его месте? – Я бы… – Харитонов запинается и сразу же качает головой. – Я бы не оказался на его месте. Каждый человек сейчас на счету. Если бы эти… в лес не уходили, а против немцев помогали нам воевать, всем было бы легче. И фронту легче, и тылу легче. И Украине его любимой…. Нам порядок навести нужно. Нужно, чтобы война закончилась. Нужно, чтобы солдаты домой вернулись. Нужно, чтоб он на пианино играл «Катюшу» … а не в земле гнил.    Лев опять начинает кашлять. Сначала тихо, потом громче надрывнее. Плечи трясутся, пальцы судорожно сжимают край одеяла. Какая нахрен «Катюша»? Кирилл думает: может, ты поэтому и молчишь, чтобы никогда её не играть? Вот тебе сделка с дьяволом: сыграй «Катюшу» – и всё закончится – побои, допросы, холодная камера. Получишь чистую одежду, бульон и морфий в советском госпитале. Биографию можно переписать. Вычеркнуть неудобные факты про аттентаты и «Нахтигаль», добавить, что Лев несказанно рад тому, что украинские земли объединились под красным знаменем Ильича. Из госпиталя его переведут в какую-то воинскую часть на отшибе. Пусть играет для раненых, пусть о нём лестно пишут советские газеты: дисциплинированный, способный, политически грамотный. Со временем это станет правдой. А то, что случилось раньше, навсегда останется в папке под грифом «секретно». Лев вздрагивает, когда Кирилл укрывает его еще одним одеялом, но так и не просыпается. Еще бы ему проснуться… Между «Катюшей» и смертью он выбирает смерть.