Агнец

Лес Элиор. Следующий день после той ночи. Она не спала. Она сидела под корнями старого дуба, обхватив колени, и смотрела в одну точку. В ушах всё ещё звенели крики. «Ведьма! Ведьма!» — они бились о череп, как замёрзшие мухи. Она видела их лица в каждом отражении лужи. Она чувствовала холод, который исходил не от снега, а от неё самой. Она убила их. Не монстр. Она. Пытаясь спасти, она уничтожила. И теперь, когда она подняла голову, чтобы уйти и никогда больше не приближаться к людям, она увидела его. Ребёнок. Мальчик лет трёх. Он шёл по просеке, шатаясь, как пьяный, — ручонки вытянуты вперёд, глаза полузакрыты. Его лицо было серым, губы — синими. Он был один. Совсем один. Никто не бежал за ним, никто не звал его по имени. Он просто брёл, подчиняясь какому-то последнему животному инстинкту, который твердил: «Иди, иди, пока не упадёшь». Эмилия вскочила. Сердце заколотилось, как бешеный зверь в клетке. Нет. Нет. НЕТ! Она хотела шагнуть вперёд, но ноги приросли к земле. Её трясло. Она видела, как мальчик спотыкается о корень, как его тело заваливается вперёд — медленно, неизбежно, как падение той семьи. «Они видели меня. Они закричали. Я попыталась их успокоить… но я не смогла. Я не смогла!» Воспоминание ударило наотмашь. Она снова чувствует, как холод вырывается из её ладоней, как он разрастается от тела отца — лёд, тонкий, как паутина, но смертельный. Она слышит, как трещат кости в морозе. — Пожалуйста, не двигайтесь! Пожалуйста, я не хочу вам навредить! — кричала она тогда. Но они кричали громче. И её магия сорвалась. Теперь мальчик падает. Если она не подбежит — он разобьёт голову о сук или просто перестанет дышать от холода. Если она подбежит — он увидит её лицо. Она в панике натянула капюшон глубоко на глаза, так, что только подбородок остался виден. Она спрятала волосы, спрятала фиолетовые глаза, спрятала всё, что делало её «Сателлой». Но она не могла спрятать страх. Он разъедал её изнутри. Она рванула вперёд. Мальчик падал — медленно, словно в вате. Эмилия успела ровно в тот миг, когда его голова уже почти коснулась корней. Она подставила руки, и он упал в них, безвольный, лёгкий, как птенец, выпавший из гнезда. Она опустилась на колени, прижимая его к себе. От него пахло снегом и чем-то горьким — может быть, голодом. Или смертью. Его глаза были закрыты. Он не кричал. Он даже не дышал — или дышал так тихо, что она не слышала. Эмилия замерла. Её руки дрожали. Она смотрела на его бледное лицо, и в голове билась одна мысль: «Если он откроет глаза, если он увидит мои глаза — он закричит. И тогда я снова… я снова…» Она вспомнила, как лёд в виде кристалла разрастался в ране отца семейства. Как мать схватила ребёнка. Как Эмилия протянула руку, чтобы остановить их, чтобы сказать: «Я не хочу вам зла!» — Я не ведьма, — прошептала она мальчику в макушку, хотя знала, что он не слышит. Голос сорвался. Она чувствовала, как слёзы замерзают на ресницах. Но она не могла позволить себе плакать. Она должна была спасти его. Даже если после этого он будет бежать от неё, кричать, звать на помощь — как те, кто теперь лежат в лесу под слоем льда. Она осторожно приложила ладонь к его груди. Сердце билось — слабо, прерывисто, но билось. Эмилия выдохнула — облачко — Ты будешь жить, — сказала она, и в голосе её не было надежды. Была только сталь. — Ты будешь жить, потому что я не позволю себе ошибиться второй раз. Потому что я не могу сделать это снова. Она поднялась, держа его так бережно, как будто он был сделан из стекла. Капюшон чуть сполз, и прядь серебряных волос упала на лицо. Она не стала его поправлять. — Если ты откроешь глаза, — тихо сказала она, шагая в метель, — если ты увидишь меня… и закричишь, я отпущу тебя.Но сейчас — сейчас я донесу тебя до тепла. Она пошла по лесу, оставляя за спиной ту поляну, где вчера погибли люди, которых она пыталась спасти. Где лёд всё ещё держал их в своих объятиях. Она шла и шептала: — Простите меня. Простите меня. Я не хотела… Это было не для мальчика. Это было для тех, кто уже никогда не услышит её голос. Но в этом лесу, в этом белом аду, она держала в руках единственную жизнь, которую ещё могла удержать. И она сжимала её так крепко, будто от этого зависело всё — её прощение, её память, её право называться человеком. Прошло два дня Эмилия почти не спала. Она сидела на коленях у импровизированной постели из мха и сухих веток, которую соорудила для мальчика. Рядом тлел маленький костер — она боялась разводить большой, чтобы дым не привлек внимание. Она поила его растопленным снегом с травами, которые знала со времен жизни в лесу, заворачивала в свой единственный плащ, грела своим дыханием его ледяные пальцы. Он был слишком слаб. Слишком мал. Слишком похож на тех детей, чьи крики всё еще звучали в ее голове. В этот день, когда солнце уже клонилось к закату, мальчик открыл глаза. Эмилия вздрогнула и инстинктивно натянула капюшон ниже, скрывая не только волосы, но и половину лица. Она боялась дышать. Она ждала крика. Она ждала ужаса в его глазах — того же ужаса, что она видела у той семьи, прежде чем лед поглотил их. Но мальчик просто смотрел на нее. Его взгляд был мутным, расфокусированным — он не понимал, где находится, кто она, что вообще происходит. Он смотрел сквозь нее, как сквозь туман. А потом его губы дрогнули — ...Мама? — прошептал он, и голос его был тонким, почти неслышным, похожим на писк птенца, который зовет ту, что дала ему жизнь. Эмилия застыла. Сердце пропустило удар. Мама? Она? Она, убившая семью, которую хотела спасти? Она, чьи руки всё еще помнили холод смерти? — Н-нет, — выдохнула она, замотав головой. Капюшон соскользнул с ее головы, открывая серебряные волосы, бледную кожу, фиолетовые глаза. — Я не… Я нашла тебя в лесу. Ты упал, я… Она замолчала, понимая, что говорит слишком быстро, слишком нервно. Она ждала. Ждала, что он отшатнется, закричит, начнет звать на помощь, ведь он видит ее лицо. Но мальчик смотрел на ее лицо. Долго. Внимательно. И потом его глаза чуть расширились, но не от страха — от удивления. — Такая красивая... — выдохнул он, и в его голосе не было лжи. Только детская искренность. — Зачем прячешь лицо? Эмилия не знала, что сказать. Внутри нее все перевернулось — от непонимания, от странного тепла, которое разливалось в груди. Красивая? Он назвал ее… красивой? Ее, которую вчера проклинали как ведьму? Ее, от которой бежали с криками ужаса? Она моргнула, сглатывая ком в горле. — Я… я лесничая, — повторила она, стараясь говорить ровно. — Я присматриваю за лесом. Когда ты поправишься, я отведу тебя в деревню. Там будут люди, которые… Она не договорила. Слово «деревня» ударило по мальчику, как молния. Его тело резко выгнулось дугой, глаза расширились до предела, а из горла вырвался не крик — вой. Настоящий, животный вой, полный такого ужаса, что у Эмилии кровь застыла в жилах. Он начал биться в судорогах, его руки сжались в кулаки, по щекам потекли слезы — крупные, горячие, бесконечные. Его сознание захлестывали образы — разрываемая плоть, вывернутые органы, крики, которые не умолкали, которые преследовали его даже здесь, в чужом мире, в чужом теле, в чужой жизни. Эмилия отшатнулась, но через секунду бросилась к нему. — Тише, тише, — зашептала она, хватая его за плечи, прижимая к себе, пытаясь согреть, остановить эту дрожь. — Ты в безопасности! Здесь нет крови! Здесь нет криков! Это моя пещера... Но он не слышал. Он видел только то, что пряталось в его памяти — та самая деревня, те люди, та резня, от которой его психика отгородилась стеной Эмилия сжимала его в объятиях, чувствуя, как его тело сотрясают рыдания. Она не знала, что делать. Она никогда не утешала детей И в этот момент, глядя на этого мальчика, который дрожал в ее руках, который кричал от боли, которую не мог объяснить, Эмилия поняла. Она не может отдать его в деревню. Она не может позволить ему снова пережить этот ужас. Она глубоко вздохнула, прижимая его к груди, и тихо, почти беззвучно, произнесла: — Я буду твоей мамой. Мальчик замер. Его рыдания стихли до всхлипов. Он поднял на нее заплаканные глаза — красные, опухшие, полные такой боли, какой не должно быть у трехлетнего ребенка. — Ма… ма? — прошептал он, и в этом слове уже не было вопроса. Была надежда. Была мольба. Было желание верить. — Да, — сказала Эмилия, и ее голос дрогнул, но она не позволила себе заплакать. — Да. Я здесь. Я рядом. Я никому тебя не отдам. Она гладила его по голове, напевая что-то тихое, бессловесное. Мальчик всхлипывал, но его дыхание выравнивалось. Его руки, все еще сжатые в кулаки, медленно разжимались. Он прижался к ней, вцепившись в ее одежду крошечными пальцами, и закрыл глаза. Через несколько минут он заснул. Прямо у нее на руках. Эмилия смотрела на его лицо — спокойное, наконец-то спокойное, без следов ужаса. Она чувствовала, как его маленькое тельце тяжелеет, как дыхание становится ровным и глубоким. Она осторожно коснулась его щеки кончиками пальцев и прошептала: — Я не знаю, что с тобой случилось. Я не знаю, откуда ты пришел. Но я обещаю — я сделаю всё, чтобы ты больше никогда не плакал. Она откинулась на стену пещеры, все еще держа его в руках, и закрыла глаза. Впервые за два дня ее сердце билось не от страха, а от чего-то другого. От надежды. Дни превращались в рутину. Тяжелую, выматывающую, полную страха — но рутину. Эмилия почти не отходила от лежанки. Она поила мальчика травяными отварами, растирала его ледяные руки и ноги, укутывала в свой единственный плащ. Рядом с ней постоянно кружил Пак Пак отметил, что Эмилия привязалась к мальчику, и перестала плакать по ночам, как раньше, теперь весь ее мир был сосредоточен на нем. Мальчик оказался невероятно липким. Это слово пришло в голову Эмилии на третий день, когда она попыталась отойти к костру, чтобы подбросить дров. Едва она отодвинулась, как он заворочался, открыл глаза и начал искать ее рукой — шарить по мху, по одеялу, по пустоте, — а когда не нашел, его губы задрожали, и из горла вырвался тот самый тонкий, жалобный звук, от которого у нее сжималось сердце. — Мама... — прошептал он, и в этом слове было столько отчаяния, что Эмилия в ту же секунду бросила все и вернулась. — Я здесь, я здесь, — зашептала она, снова прижимая его к себе. — Я просто поправила костер. Я никуда не уходила. Он тут же вцепился в ее одежду, прижался щекой к ее груди, закрыл глаза и выдохнул — с облегчением, с доверием, с полной безоговорочной верой в то, что она его не бросит. И это было страшно. Потому что Эмилия не знала, заслуживает ли такого доверия. Она не знала, сможет ли быть той, кого он так отчаянно ищет. Но каждый раз, когда он смотрел на нее — даже через силу, даже сквозь болезнь, — в его глазах не было ни капли страха. Только потребность. Только любовь Он не отпускал ее надолго. Даже когда приходил Пак и начинал играть с ним, создавая маленькие снежинки и заставляя их кружиться в воздухе, мальчик смотрел на них с любопытством, но его маленькая рука всегда тянулась к Эмилии. Он мог улыбнуться Паку — робко, неуверенно, но все же улыбнуться, — но стоило ей отойти на пару шагов, как его лицо искажалось паникой. — Не уходи, — шептал он. — Пожалуйста. Не оставляй меня одного. Она сидела рядом, держала его за руку, позволяла ему уткнуться носом в ее плечо, запускать пальцы в ее серебряные волосы. Он обожал смотреть на ее лицо — изучал каждую черточку, каждую морщинку, каждый изгиб бровей. Казалось, он запоминал ее, боясь, что она исчезнет, как исчезало все в его прошлом. — Ты красивая, — говорил он снова и снова, каждый раз, когда она ловила его взгляд. — Самая красивая. — Ты просто мало видел людей, — отвечала она с легкой улыбкой, хотя внутри все переворачивалось от его слов. Проходили дни. Он ел все больше, спал спокойнее, даже начал иногда сидеть, опираясь на стену. Пак говорил, что магия больше не нужна круглосуточно — мальчик восстанавливался сам. Медленно, но верно. Но его потребность в ней не уменьшалась. Наоборот — чем сильнее он становился, тем больше он хотел быть с ней. Однажды, когда Эмилия сидела у входа в пещеру и смотрела на снегопад, он подполз к ней — на четвереньках, тяжело дыша, но упрямо двигаясь вперед. Он добрался до нее, упал на бок и прижался к ее ноге, обхватив ее руками. — Ты не должна была уходить, — прошептал он, и в его голосе слышалась обида. Эмилия осторожно подняла его и посадила к себе на колени. — Я была рядом, — ответила она. — Ты меня видел. — Нет, — мотнул он головой. — Ты была там. А я был здесь. Это далеко. Она не стала спорить. Она просто обняла его крепче и поцеловала в макушку — Я всегда буду рядом, — сказала она. — Даже если ты меня не видишь. Я всегда буду возвращаться — сказав это Эмилия улыбнулась мальчику и коснулась до его носика. Он посмотрел на нее снизу вверх — теми самыми глазами, в которых читалась целая жизнь, полная боли, но сейчас они сияли. — Обещаешь? Она заглянула в его глаза. Вспомнила ту семью, которую убила. Вспомнила, как лед разрастался от тела отца. Вспомнила, как Фортуна сказала ей однажды: «Ты можешь быть лучше, чем ты думаешь». — Обещаю, — ответила она. И в этот раз она не испугалась своих слов.