Цена условия

Сыла обожала собирать вокруг себя шум. Её день рождения всегда был событием не столько личным, сколько общественным — она словно коллекционировала людей.  Лампочки дрожали под порывами тёплого ветра, бросая золотистые блики на лица, на бокалы с лимонадом, на блестящие волосы именинницы. Уже стемнело, и кафе напоминало корабль, плывущий в море огней и музыки. Дениз стояла, прислонившись спиной к прохладной стене, и наблюдала за танцующими. Тёмные волосы тяжёлой волной спадали на одно плечо, жёлтая футболка мягко облегала подтянутую фигуру. Чёрная юбка, минимум украшений. Она не стремилась привлекать внимание, но оно само находило её — скользило по резким скулам, по полным губам, которые она то и дело кусала, сдерживая раздражение. Раздражение это имело имя и фамилию. И сейчас этот человек стоял в противоположном конце зала, небрежно облокотившись на барную стойку, и что-то рассказывал компании приятелей. Теоман. Даже на расстоянии он казался слишком заметным. Золотисто-русые волосы завивались крупными кольцами, ниспадая до середины ушей, и при неверном свете гирлянд создавали вокруг его головы ореол — то ли ангела, то ли демона, в зависимости от настроения. Чёрная широкая рубашка с рукавом по локоть открывала сильные, рельефные предплечья. Когда он жестикулировал — а он жестикулировал постоянно — ткань натягивалась на плечах, выдавая тренированное тело, результат долгих часов в зале. Пресс, подтянутый торс, линия челюсти, уже потерявшая юношескую мягкость и ставшая по-мужски тяжёлой. Ему шёл этот образ небрежного бунтаря из богатой семьи. Золотисто-карие глаза поблёскивали в полумраке. Он смеялся, запрокидывая голову, и казался абсолютно, непрошибаемо уверенным в себе. Весельчак. Шутник. Дерзкий парень, от которого у всех оставалось впечатление, будто он только и делает, что красуется. Дениз стиснула зубы и перевела взгляд. Он бесил её одним своим существованием. Воспоминание о том, как он задирал Араса, было ещё слишком свежо. Арас — добрый, справедливый, тот, кто без дела не опустится до ответной грубости. Арас, которого любили и уважали все, кому всё давалось легко — и учёба, и дружба. Арас, в которого она была тайно влюблена. Теоман же находил в этом какое-то извращённое удовольствие — цепляться к Арасу, провоцировать его, искать брешь в его броне абсолютного спокойствия. И каждый раз Дениз бросалась на защиту, как разъярённая львица. Злилась, кричала, сжимала кулаки, готовая вцепиться в это красивое, нахальное лицо. А он лишь ухмылялся и называл её «русалкой». Почему-то именно это прозвище выводило её из себя больше всего. Может, потому, что звучало почти ласково. За последнее время Теоман стал подходить к ней чаще. Это было странно. Раньше он ограничивался колкостями издалека, а теперь сам искал её общества — появлялся словно из ниоткуда на переменах, начинал разговор. О её влюблённости в Араса, о том, как она краснеет, когда тот говорит с ней, о её безнадёжных попытках казаться равнодушной. Каждый диалог заканчивался тем, что Дениз повышала голос и уходила, хлопая дверьми, внутренне кипя от негодования. А он оставался стоять с этой своей неизменной полуулыбкой, будто только что не получил заслуженную порцию гнева, а выиграл приз. Чего он добивался? Зачем ему было лишний раз с ней общаться? У них не было общих тем, кроме Араса, и всё крутилось вокруг него. Будто Теоман просто не мог придумать другого повода заговорить с ней. Но сегодня всё было иначе. Газета с информацией о пропавшем брате Араса. Теоман раздобыл этот выпуск специально, опередил Араса. Он отказывался отдавать информацию, держал у себя, как трофей, как козырь, как преимущество перед тем, кого ненавидел больше всего на свете. И это было подло. Арас искал любую ниточку, которая могла бы привести его к пропавшему брату, а этот… этот самодовольный павлин просто играл с чужой болью. Дениз сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она должна добыть эту газету. Ради Араса. Она наблюдала за Теоманом весь вечер, выжидая момент. Видела, как он дурачился, как обнимал Сылу — свою девушку, кажется, хотя Дениз никогда не была уверена в серьёзности их отношений, — как громко смеялся. Но что-то в нём сегодня было не так. Может, взгляд, который скользил по залу, выискивая кого-то? Или то, как он пару раз посмотрел в её сторону? Дениз отгоняла эти мысли. Какая разница, что у него на уме? Главное — газета. И вот, когда небо совсем почернело, а гирлянды стали единственным источником света, она увидела, как Теоман отделился от компании и направился к выходу с территории кафе. Дениз нахмурилась. Что ему там понадобилось? Решил сбежать? Или просто захотел побыть один? Она колебалась всего пару секунд, а затем решительно двинулась следом. Сердце колотилось в груди гулко и часто. Она понимала, что идёт на конфронтацию, что сейчас будет очередная ссора, но выбора не было. Арас нуждался в этой информации, и она её добудет. Любой ценой. Калитка тихо скрипнула, закрываясь за ней. Здесь, снаружи, было совсем тихо — музыка из кафе доносилась приглушённым ритмичным эхом, а звуки города остались где-то далеко. Узкий переулок освещался одиноким фонарём, который отбрасывал на брусчатку тёплый жёлтый круг. Теоман стоял прямо в центре этого круга, спиной к ней, подняв голову к небу. Его широкие плечи были слегка напряжены, руки засунуты в карманы штанов. Он казался задумчивым, непохожим на того шумного весельчака, каким был пять минут назад. Дениз сделала шаг вперёд, и гравий предательски хрустнул под подошвой. Теоман обернулся. Медленно, лениво, будто заранее знал, что она здесь. Золотисто-карие глаза блеснули в свете фонаря, на губах появилась знакомая усмешка — наглая, чуть снисходительная. Он развернулся к ней всем корпусом, скрестив руки на груди. Ткань рубашки натянулась на бицепсах. — Меня ищешь, русалка? — его голос прозвучал в тишине неожиданно мягко, почти бархатисто, но Дениз слишком хорошо знала, что за этой мягкостью скрывается жалящее остриё. Она остановилась в нескольких метрах от него. Сердце колотилось уже где-то в горле, но внешне она оставалась спокойной. Тёмные глаза смотрели прямо, без страха. Брови чуть сдвинуты к переносице — выражение вечной готовности к атаке. Ветер шевельнул тяжёлые пряди её волос, бросил несколько тёмных локонов на лицо. — Отдай газету, — сказала она без предисловий. Голос прозвучал ровно, требовательно. Теоман приподнял бровь. Усмешка стала шире, но что-то в его глазах мимолётно изменилось — будто тень пробежала. — Хорошо, — ответил он. — Отдам. Внутри Дениз что-то оборвалось. Она ожидала чего угодно: спора, насмешки, прямого отказа, — но не этого. Так просто? Она даже слегка отпрянула, недоверчиво вглядываясь в его лицо, пытаясь найти подвох. — Правда? — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — Ага, — протянул Теоман и, выдержав паузу, добавил: — Но есть одно условие. Вот оно. Дениз едва сдержала горькую усмешку. Ну конечно. От Теомана нельзя было ожидать, что он отдаст информацию просто так, без какой-нибудь каверзы, без попытки поставить её в дурацкое положение. Она скрестила руки на груди, зеркально повторяя его позу, и вскинула подбородок. — Какое? — спросила она, и её губы тронула лёгкая усмешка. Она была готова к торгу, к унизительной просьбе, к чему-то, что должно было развлечь его самолюбие. Теоман молчал секунду, глядя ей прямо в глаза. А потом сделал шаг вперёд. Медленный, тягучий шаг, сокращающий расстояние между ними. Свет фонаря падал на его лицо, рисуя резкие тени под скулами, делая глаза почти чёрными. — Поцелуй меня, — сказал он. Слова повисли в воздухе, и мир вокруг будто замер. Даже ветер стих. — Что? — Дениз моргнула, уверенная, что ослышалась. — Поцелуй, — повторил Теоман и сделал ещё один шаг. Теперь он стоял близко — слишком близко. Она чувствовала запах его парфюма, что-то тёплое, с нотками сандала и цитрусов, смешанное с ароматом ночного воздуха. Его лицо оказалось совсем рядом, он чуть наклонился, приближаясь к ней, и в его золотистых глазах заплясали бесенята. — Поцелуй меня, русалка. И газета твоя. Всё внутри Дениз сжалось в тугой узел. Она поняла. Он хотел поиздеваться. Поставить её в неловкое положение, заставить отступить, убежать ни с чем. Это был его коронный приём — провокация на грани. Он знал о её чувствах к Арасу. Знал, что она готова на многое ради него. И теперь испытывал её, проверял границы, желая увидеть, как она откажется, покраснеет, выкрикнет что-то гневное и уйдёт. Это доставило бы ему удовольствие — видеть её смущённой и побеждённой. Видеть, как она, всегда такая гордая, такая острая на язык, сбегает, поджав хвост. «Неужели ты и на это готова ради своего Араса?» — читалось в его взгляде. Вызов. Провокация. Желание уколоть побольнее. Дениз смотрела в его лицо, наглое, красивое, склонившееся к ней так близко, что она видела каждую ресничку, каждую чёрточку в радужке его глаз. Он думал, что она отступит. Он был в этом уверен. В первый миг она действительно почувствовала, как некомфортно ей стало. Щёки обдало жаром, а сердце пропустило удар. Поцеловать Теомана? Того самого Теомана, который отравлял ей жизнь, который задирал её лучшего друга, который каждый разговор превращал в словесную дуэль? От одной мысли об этом внутри поднималась волна отторжения, смешанная с чем-то ещё — чем-то, что она не могла и не хотела сейчас анализировать. Это было неправильно. Это было унизительно. Это было то, чего он от неё и ждал. Она отступила на шаг. Потом ещё на один. Теоман выпрямился, и на его лице мелькнуло удовлетворение — да, именно эту реакцию он и предвкушал. Дениз видела, как уголки его губ дрогнули, готовясь сложиться в победную ухмылку. Но затем внутри неё что-то щёлкнуло. А почему, собственно? Почему она должна сбегать? Что такого случится, если она выполнит его условие? Это всего лишь поцелуй. Всего лишь физическое действие. Если для него это способ развлечься и почувствовать своё превосходство, то для неё — способ получить то, что нужно. Плата. Сделка. Ничего личного. Арас получит газету, Теоман лишится своего козыря, а она… она просто сделает то, что должна. Ради Араса. Ради справедливости. Дениз вскинула голову и встретила его взгляд. Теперь в её тёмных глазах не было ни страха, ни смущения — только холодная, спокойная решимость. — Хорошо, — сказала она. — Я согласна. Ухмылка Теомана застыла, не успев расцвести. Он моргнул. Потом ещё раз. Его брови дрогнули, сдвигаясь к переносице, а золотисто-карие глаза вдруг утратили свой насмешливый блеск. Он смотрел на неё и будто не мог осознать услышанное. — Что? — теперь была его очередь задавать этот вопрос. Голос прозвучал тише, с нотками замешательства. — Я сказала, что согласна, — чётко произнесла Дениз, не отводя взгляда. — Поцеловать тебя. Это твоё условие. Я его принимаю. Отдашь газету? Теоман замер. Вся его поза, до этого ленивая и расслабленная, вдруг изменилась. Плечи напряглись, руки, скрещенные на груди, будто окаменели. Взгляд забегал — он смотрел на неё, потом в сторону, потом снова на неё, будто искал признаки шутки, насмешки, притворства. Не находил. — Ты серьёзно? — спросил он, и в его голосе прорезалась какая-то новая, незнакомая интонация. Не уверенность. Не насмешка. Скорее, неверие, смешанное с чем-то похожим на панику. — Абсолютно, — отрезала Дениз. — Если это всё, что требуется, чтобы ты отдал газету, я сделаю это. Прямо сейчас. Он опешил. Это было видно невооружённым глазом. Теоман, который всегда контролировал ситуацию, который всегда знал, что сказать, как пошутить, как вывернуть любой разговор в свою пользу, сейчас стоял перед ней и не мог вымолвить ни слова. Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Взгляд метался по её лицу, и она видела в нём смятение. Он ожидал всего, чего угодно — злости, крика, пощёчины, бегства, — но не этого. Не согласия. Не её спокойной, ледяной решимости. — Закрой глаза, — сказала Дениз, когда пауза затянулась. Её голос прозвучал мягче, но всё ещё требовательно. Теоман застыл. Она видела, как борются в нём противоречия. Он всё ещё не верил до конца, что она правда это сделает. В его лице читалось напряжение — челюсть сжата, дыхание поверхностное, глаза широко распахнуты. Но затем он медленно, неуверенно, словно против воли, опустил веки. Его длинные русые ресницы легли на щёки, и в этот миг он показался Дениз совсем другим — не тем наглым весельчаком, к которому она привыкла, а кем-то более уязвимым, более юным, более… настоящим. Она сделала шаг к нему. Сердце гулко билось в груди, но она старалась не думать о том, что делает. Просто действие. Просто сделка. Ради Араса. Она подходила медленно, и с каждым шагом видела, как его поза становится всё более напряжённой. Его плечи словно окаменели, дыхание стало прерывистым. Он стоял с закрытыми глазами и ждал. Ждал, но, кажется, всё ещё не верил. Дениз остановилась в нескольких сантиметрах от него. Нужно было подняться на носочки — он был выше. Она уже чувствовала тепло его тела, видела, как трепещут жилки на его шее, как нервно подёргиваются веки. Запах его парфюма окутывал её, проникал в лёгкие, кружил голову. Она потянулась к нему. И в этот самый момент, за долю секунды до того, как их губы встретились, Теоман резко распахнул глаза. Это произошло так внезапно, что Дениз замерла. Она находилась в опасной близости — их лица разделяли лишь несколько жалких сантиметров. И она увидела. Увидела то, что заставило её замереть окончательно, прервав начатое движение. Его глаза. Его золотисто-карие глаза, которые она привыкла видеть наглыми, насмешливыми, сверкающими весельем, сейчас были совершенно другими. Огромными. Растерянными. В них плескалась целая буря эмоций, которую он не успел спрятать. Удивление — первичное, ошеломляющее. Растерянность — такая глубокая, будто у него из-под ног выбили почву. И паника. Самая настоящая, неприкрытая паника, граничащая с ужасом. Он смотрел на неё так, будто увидел впервые. Будто всё, что было до этого — шутки, подколы, самоуверенный смех, — было лишь маской, которая теперь треснула и осыпалась осколками к его ногам. Его дыхание сбилось. Он замер, не двигаясь, не отстраняясь, просто глядя на неё с этим невероятным, невозможным для него выражением лица. Дениз нахмурилась. Что-то было не так. Она не понимала. Она ожидала чего угодно — его торжества, его ехидной улыбки, его очередной колкости, — но не этого. Не этой почти детской растерянности в глазах парня, который всегда казался ей воплощением самоуверенности. Она отступила на полшага, сканируя его лицо. Пыталась проанализировать, понять, что происходит. Почему он ведёт себя так? Почему выглядит так, будто это его сейчас заставляют проходить через испытание? — В чём дело? — спросила она, и её голос прозвучал резче, чем она планировала. — Ты сам выдвинул это условие. Что не так? Теоман моргнул. Его губы приоткрылись, но с них не сорвалось ни звука. Он смотрел на неё, и краска — да, самая настоящая краска смущения — начала заливать его скулы, шею, даже кончики ушей. — Я… — он прочистил горло. — Ничего. — Ничего? — Дениз нахмурилась ещё сильнее. Внезапная догадка, неприятная и обидная, кольнула её в самое сердце. — Тебе противно. Да? — Что? — теперь он выглядел по-настоящему озадаченным. — Тебе противна сама мысль о том, чтобы поцеловать меня, — проговорила Дениз с горечью. Она сама не ожидала, что эта мысль заденет её так сильно. Какая разница? Ей должно быть всё равно. Но почему-то не было. — Тогда зачем ты ставишь такие условия? Чтобы просто поиздеваться? Чтобы посмотреть, как я соглашусь, а потом унизить отказом? Это в твоём духе, Теоман. Это так на тебя похоже. — Нет! — выпалил он, и это короткое слово прозвучало почти отчаянно. Он шагнул к ней, но тут же остановился, будто одёрнул сам себя. — Это не так. — А как? — Дениз скрестила руки на груди. — Объясни. Ты выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит от одной мысли, что я могу к тебе прикоснуться. Зачем тогда всё это? Зачем ты постоянно подходишь ко мне? Зачем задираешь? Зачем это нелепое условие? Чтобы лишний раз показать, как сильно ты меня презираешь? — Я не презираю тебя, — тихо сказал Теоман. Он отвёл взгляд — впервые за всё время их разговора. Смотрел куда-то в сторону, на шершавую стену забора, на фонарь, на тени, куда угодно, только не на неё. Его голос звучал глухо. — Просто я не думал, что ты согласишься. Я не ожидал. — Не ожидал? — Дениз горько усмехнулась. — А на что ты рассчитывал? Что я расплачусь? Убегу? Нет, Теоман. Ты плохо меня знаешь. Я не отступаю, когда нужно защитить тех, кто мне дорог. Арас — мой лучший друг, и я готова на всё, чтобы… — Да знаю я про твоего Араса! — резко перебил он, и в его голосе прорезалась старая, знакомая резкость. Он наконец посмотрел на неё, но теперь в его глазах горела злость. — Ты только о нём и думаешь! Только ради него ты готова на всё! Даже поцеловать меня! Тебя не волнует ничего, кроме него! — Не тебе говорить мне об этом! — вспыхнула Дениз. — Ты сам носишься с этой газетой только потому, что хочешь насолить Арасу! Это мелочно, низко и подло! Ты используешь чужую боль ради своей мелкой мести! И после этого ты смеешь меня упрекать?! Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, сверля друг друга глазами. Свет фонаря падал на них сверху, очерчивая две напряжённые фигуры, замершие в безмолвном противостоянии. Откуда-то издалека доносилась музыка — в кафе всё ещё праздновали день рождения Сылы. Но здесь, за забором, был свой, отдельный мир. Мир, в котором столкнулись два совершенно разных человека и никак не могли разойтись. Наконец, Дениз медленно выдохнула, заставляя себя успокоиться. — Хорошо, — сказала она, и её голос снова стал ровным. — Хорошо, Теоман. Я не знаю, что у тебя в голове. И знать не хочу. Ты сказал — условие. Я согласилась. Ты ожидал другого? Это твои проблемы. Сейчас я сделаю то, о чём ты попросил, а ты отдашь мне газету. Это честная сделка. И после этого мы вернёмся к тому, с чего начали — ты продолжишь меня бесить, я продолжу тебя ненавидеть. Договорились? Теоман молчал. Его грудь вздымалась и опускалась в такт тяжёлому дыханию. Он смотрел на неё исподлобья, и в его золотистых глазах всё ещё тлело что-то непонятное — смесь злости, растерянности и чего-то такого, чему Дениз не могла подобрать название. Он выглядел загнанным в угол. Что было странно, ведь это он начал эту игру. Это он бросил вызов. — Ты… — начал он и осёкся. Отвёл взгляд. Потёр шею ладонью — нервный, совсем не свойственный ему жест. — Ты правда хочешь это сделать? Ради него? — Ради Араса, — твёрдо поправила Дениз. — Да. Что-то в его лице дрогнуло. Будто внутри него что-то оборвалось — какая-то струна, которую Дениз не видела, но о существовании которой начала догадываться. — Ладно, — сказал он глухо. — Ладно. И замолчал, глядя в землю. Он выглядел побеждённым ещё до того, как битва началась. Его плечи опустились, руки безвольно повисли вдоль тела. Весь его образ самоуверенного шутника, весельчака, дерзкого парня, который всегда и везде выходит победителем, — всё это рассыпалось прямо у неё на глазах. Перед ней стоял растерянный парень, который зачем-то затеял опасную игру и теперь не знал, как из неё выпутаться. — Закрой глаза, — повторила Дениз мягче. — Я сделаю это быстро. Он подчинился. Снова. Она видела, как тяжело ему это даётся — как напряглись мышцы лица, как побелели костяшки пальцев на сжатых кулаках. Но он закрыл глаза. И замер. Дениз приблизилась. На этот раз она не колебалась. Подошла вплотную, чувствуя жар, исходящий от его тела, слыша его сбившееся дыхание. Она приподнялась и сделала это — мягко, почти невесомо коснулась его губ своими. Это было целомудренное, почти детское прикосновение. Лёгкое, как пёрышко, едва ощутимое. Она не закрыла глаза — смотрела на его лицо, на его плотно сжатые веки, на дрожащие ресницы, на лёгкую испарину, выступившую на лбу. И почувствовала, как он замер. Полностью, абсолютно. Его дыхание остановилось. Всё его тело напряглось, будто ожидая удара. Он не шевелился. Не отвечал. Просто стоял, как каменное изваяние, позволяя ей делать то, что она делала. Прошло всего несколько секунд. Дениз отстранилась. И увидела его глаза. Широко распахнутые, огромные, полные такого количества эмоций, что у неё перехватило дыхание. Удивление. Глубочайшее, искреннее удивление, будто он никогда не испытывал ничего подобного. Растерянность. Паника. Восхищение — да, ей не показалось, в глубине его золотистых глаз горело восхищение, смешанное с почти религиозным трепетом. И ужас. Самый настоящий ужас от того, что с ним сейчас произошло. Она нахмурилась, пытаясь понять. Её взгляд скользил по его лицу, считывая каждую деталь: красные пятна на скулах, дрожащие губы, зрачки, расширенные почти во всю радужку. Пазл никак не складывался. Почему он так реагирует? Почему простой, почти невесомый поцелуй вызвал у него такую бурю эмоций? Она не сделала ничего особенного. Ничего такого, что могло бы… И тут её осенило. Догадка была настолько ошеломляющей, настолько невероятной, что Дениз понадобилось несколько секунд, чтобы её принять. Она смотрела на Теомана — на его горящее лицо, на панику, застывшую в глазах, на его полную беспомощность в этот момент, — и понимала. Понимала, но не могла поверить. Он никогда не целовался. Это был его первый поцелуй. Теоман — дерзкий, самоуверенный, популярный парень, у которого была девушка, который всегда был в центре внимания, который выглядел так, будто знает о жизни всё, — никогда не целовался. По-настоящему. Она, должно быть, слишком очевидно изменилась в лице, потому что паника в его глазах усилилась. Он увидел, что она догадалась. И ужас, промелькнувший в его взгляде, был таким сильным, почти болезненным, что у Дениз защемило в груди. — Теоман, — прошептала она, не узнавая собственный голос. Он прозвучал мягко, удивлённо, без тени насмешки. — Ты что… никогда не целовался? Он открыл рот. Она видела, как он борется с собой. Как в первую секунду он хочет сказать что-то резкое, отрицающее, солгать, выкрутиться, сохранить лицо. Это было написано у него на лбу. «Что за чушь? Конечно, целовался. Сто раз. Ты что, дура?» Но слова застряли у него в горле. Он не смог их произнести. Его рот закрылся так же внезапно, как и открылся, а взгляд метнулся в сторону. Он смотрел на тёмную стену, на фонарь, на что угодно, только не на неё. И покраснел. Густо, неудержимо. Краска залила его скулы, шею, даже уши стали пунцовыми под копной золотистых кудрей. Дениз смотрела на него, и что-то внутри неё переворачивалось. Она не ожидала этого. Она ожидала всего, чего угодно — что он засмеётся, что оттолкнёт её, что скажет очередную гадость, — но не того, что увидит его вот таким: беззащитным, смущённым, почти… трогательным? Она не знала, что делать с этой информацией. Это было похоже на то, как если бы она потянула за край гобелена и обнаружила, что за ним — не каменная стена, а целый потайной сад. — Это нормально, — сказала она тихо, почти ласково, в непонятном желании успокоить. — Теоман, это нормально. Ничего страшного. Он молчал. По-прежнему смотрел в сторону, и она видела, как тяжело он дышит, как вздымается его грудь под чёрной рубашкой. Мышцы были напряжены, будто он готовился к удару. Он выглядел совсем по-мальчишески в этот момент — растерянным, уязвимым, лишённым всей своей привычной бравады. И внезапно Дениз почувствовала умиление. Это было странное, совершенно неуместное чувство, но оно затопило её изнутри тёплой волной. Она смотрела на него — на этого дерзкого, несносного парня, который отравлял ей жизнь, который задирал Араса, который бесил её одним своим существованием, — и чувствовала что-то, чего никогда не чувствовала раньше. Она не думала. Всё произошло само собой. Она просто взяла его за руку. Теоман вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Он медленно, неуверенно повернул голову и посмотрел на неё. Их взгляды встретились. Его золотисто-карие глаза, всё ещё полные паники, удивления и чего-то ещё — чего-то тёплого, что пряталось на самом дне, — смотрели прямо в её тёмные, почти чёрные. Зрительный контакт длился пару секунд, но в эти секунды между ними будто пробежал электрический ток. А потом Дениз привстала на носочки и поцеловала его снова. Это был совсем другой поцелуй. Не целомудренное прикосновение, не лёгкое касание, выполняющее условия сделки. Это был настоящий поцелуй — более глубокий, более чувственный, наполненный чем-то, что она сама не могла до конца осознать. Она почувствовала его губы — мягкие, тёплые, дрожащие под её поцелуем. Почувствовала, как он замер, а затем — как его свободная рука, та, что не была в её руке, неуверенно коснулась её талии. Не притянула, не сжала — просто легла, будто он не знал, что делать, будто боялся спугнуть момент. Теомана накрыло волной ощущений такой силы, что он едва устоял на ногах. Губы Дениз. Мягкие, невероятно мягкие, пахнущие чем-то сладким, напоминающим вишню. Её дыхание, тёплое и лёгкое, смешивалось с его собственным. Тёмные волосы щекотали его щёку, и он чувствовал их аромат — что-то нежное, цветочное, дурманящее. Это было неправильно. Это было невозможно. Его первый поцелуй. Поцелуй, о котором он втайне мечтал, но который боялся даже представить, — и он происходил с ней. С Дениз. С той самой Дениз, которая вечно злилась на него, которая кричала, которая бросала на него испепеляющие взгляды. Всё внутри него перевернулось. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулом в ушах. Он не знал, что делать. Он вообще не умел целоваться. Должен ли он отвечать? Должен ли притянуть её ближе? Или стоять неподвижно, боясь всё испортить? Его мысли смешались в хаотичный клубок, из которого невозможно было вытянуть ни одной связной нити. Он мог лишь чувствовать. И он чувствовал так много, так остро, так оглушительно, что казалось, его грудная клетка не выдержит этого напора и разорвётся. Тепло. Тепло разливалось по всему телу, начиная от губ и опускаясь ниже — в грудь, в живот, в кончики пальцев, которые всё ещё сжимали её ладонь. Запах. Вкус. Близость. Он был ошеломлён, сметён, уничтожен этим поцелуем. Все его защиты, все его стены, которые он так тщательно выстраивал годами, рухнули в один момент. Остался только он — настоящий, растерянный, — и она, которая каким-то непостижимым образом оказалась так близко. Он не осознавал, что задержал дыхание, пока лёгкие не начали гореть. Он выдохнул — прерывисто, неровно, прямо в её губы, и это было самым интимным, что с ним когда-либо случалось. Поцелуй длился, возможно, не больше нескольких секунд, но Теоману показалось, что прошла вечность. Вечность, за которую его мир успел перевернуться с ног на голову. Когда Дениз отстранилась, он не сразу открыл глаза. Боялся. Боялся увидеть её лицо, её реакцию, возможную насмешку. Но когда всё же открыл — увидел не насмешку. Она смотрела на него внимательно, изучающе, и в её тёмных глазах не было ничего похожего на издёвку. Только какая-то новая, ещё не оформившаяся мысль. — Условие выполнено, — тихо сказала она, но её голос прозвучал мягче, чем она, вероятно, хотела. Теоман сглотнул. Во рту пересохло. Он чувствовал, как горят его щёки, как колотится сердце, как дрожат пальцы. Он всё ещё парил где-то в другой вселенной, не в силах приземлиться обратно на твёрдую брусчатку переулка. — Да, — ответил он хрипло, не узнавая собственный голос. — Да, выполнено. Он сам не понимал, что говорит. Слова срывались с губ механически, в то время как всё его существо было занято перевариванием того, что только что произошло. Его первый поцелуй. С Дениз. За газету. Ради Араса. Издевательски, горько, нелепо, но при этом — так сладко, что внутри всё ныло. Дениз всё ещё смотрела на него, и в её взгляде промелькнуло что-то похожее на недоверие. Она будто решала, можно ли ему сейчас доверять, не испарится ли он, не сменит ли тему, не начнёт ли шутить. — Ты не объяснишь мне эту ситуацию? — спросила она наконец. Теоман моргнул, возвращаясь в реальность. Ситуацию. Точно. Он должен был что-то объяснить. Сыла. Поцелуи. То, что он никогда раньше… О боже. — Не говори никому, — выпалил он первым делом. Голос всё ещё звучал глухо, но теперь в нём появились знакомые нотки — оборонительные, колючие. — О том, что… — он не договорил, но Дениз и так поняла. — Я не скажу, — пообещала она, и в её тоне было что-то, похожее на искренность. — Но я хочу получить объяснение. Как это возможно, что ты… У тебя же есть Сыла. Ты популярен. Ты ведёшь себя так, будто… — Сыла, — перебил он, и в его голосе прозвучала усталость, — просто иногда со мной тусуется. Она постоянно лезет, да. Цепляется. Но ничего более, чем поцелуй в щёку, между нами не было. Потому что я ничего к ней не чувствую. Я вообще… Он осёкся, будто сказал слишком много. Отвёл взгляд, поджал губы. Дениз удивлённо смотрела на него. Поцелуй в щёку. И всё. Её представление о Теомане — самоуверенном, опытном, может быть, даже ветреном — дало трещину и продолжало рушиться с каждым его словом. Она кивнула. Ответ её устраивал. Более чем. Внезапно она поймала себя на том, что ей интересно. Невероятно интересно смотреть на него такого — без маски, без бравады, растерянного и настоящего. Она столько раз видела его уверенным, насмешливым, громким, что этот новый, незнакомый Теоман вызывал у неё почти нежность. Почти умиление. Ей захотелось улыбнуться, но она сдержалась. Теоман заметил её взгляд. Заметил искорки, заплясавшие в глубине тёмных глаз. И истолковал их по-своему. — Не смейся, — сказал он, и в его голосе прозвучало столько незащищённости, столько мальчишеской обиды, что у Дениз перехватило дыхание. Его лицо всё ещё горело, он сжимал челюсть, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля. — Никогда, — ответила она и отрицательно покачала головой с некой усмешкой. Она постаралась привести выражение лица в порядок, стереть с него всё, что могло быть похоже на насмешку. Но что-то всё равно просачивалось — какая-то мягкость, какая-то тёплая искра во взгляде. — Я не смеюсь над тобой, Теоман. Он не поверил. Она видела это по тому, как он поджал губы, как нахмурился, глядя в сторону. Но она не стала убеждать. Вместо этого, уже собираясь уходить, она обернулась через плечо и бросила: — Надеюсь, тебе хоть понравилось. И увидела, как он вспыхнул. Мгновенно, будто внутри него включили лампочку. Даже в полумраке переулка было видно, как краска заливает его лицо, как расширяются зрачки, как он судорожно пытается найти подходящий ответ — и не находит. — Всё было… в порядке, — выдавил он наконец, и это прозвучало так сдержанно, так неловко, что Дениз едва не рассмеялась. — Неплохо. — Это хорошо, — её губы дрогнули в лёгкой улыбке. — Когда я получу газету? Теоман моргнул. Казалось, он напрочь забыл о газете, о том, с чего вообще начался этот разговор, этот вечер, это безумие.  — Завтра, — сказал он. — В школе. Я передам. Все честно. Я… я своё слово держу. Дениз кивнула. Она постояла ещё пару секунд, вглядываясь в его лицо, будто пыталась запомнить его таким — растерянным, смущённым, беззащитным. А потом развернулась и пошла обратно к калитке. Шаги гулко отдавались в тишине переулка. Она не оборачивалась, но кожей чувствовала его взгляд, прикованный к её спине, к тёмным волнам волос, спадающим ниже лопаток, к жёлтой футболке, которая становилась всё темнее по мере того, как она удалялась от фонаря. Теоман остался стоять на том же месте. Один. Под фонарём, в круге жёлтого света, который теперь казался ему островком посреди океана тьмы. Он смотрел ей вслед, пока её силуэт не растаял за калиткой, и ещё долго после этого стоял неподвижно, пытаясь осмыслить произошедшее. Его первый поцелуй. С ней. С русалкой. С девушкой, которая его терпеть не может. Которая влюблена в другого. Которая поцеловала его только ради того, чтобы помочь этому другому. И в то же время — не только ради этого, правда? Второй поцелуй… второй поцелуй был другим. Он не был частью сделки. Он был чем-то ещё. Чем-то, чему Теоман боялся дать название. Он поднял руку и коснулся своих губ. Они всё ещё горели. Всё ещё хранили отпечаток её губ — мягких, пахнущих вишней. Он закрыл глаза и воспроизвёл в памяти каждое мгновение: её приближение, её дыхание на его коже, первое лёгкое касание, а затем — второе, глубокое, от которого у него до сих пор всё переворачивалось внутри. С одной стороны — только что случился его первый поцелуй. С девушкой, которая ему небезразлична, хотя сам он ещё боялся признаться себе в этом. С девушкой, которую он постоянно задирал только потому, что не знал, как иначе привлечь её внимание. С девушкой, которая заставляла его сердце биться чаще одним своим гневным взглядом. Но с другой стороны — она всё узнала. Его тайна раскрыта. И теперь его репутация, его образ, всё, что он так тщательно выстраивал, висело на волоске. Если она расскажет… если кто-то узнает, что Теоман, дерзкий и самоуверенный, никогда не целовался… Он представил насмешки, шёпот за спиной, и его передёрнуло. Хотя, если быть честным, репутация волновала его сейчас гораздо меньше, чем что-то другое. Что-то, связанное с ней. С тем, как она смотрела на него перед уходом. Он чувствовал себя побеждённым. Абсолютно, безоговорочно побеждённым. Он начал эту игру, уверенный в своём превосходстве, а в итоге проиграл по всем фронтам. Она получила газету. Она получила его тайну. Она получила… что-то ещё, что он не мог сформулировать словами. И всё же, несмотря на поражение, несмотря на стыд и страх, внутри него теплилось странное, трепетное чувство. Чувство, похожее на свет этого самого фонаря — тёплое, золотистое, заставляющее сердце биться быстрее. Он сунул руки в карманы и поднял голову к небу. Где-то там, за городскими огнями, прятались звёзды. Те же звёзды, под которыми он стоял несколько минут назад и понятия не имел, что всё так обернётся. «Надеюсь, тебе хоть понравилось». Её голос всё ещё звучал у него в ушах. Мягкий, с лёгкой хрипотцой, чуть насмешливый, но в то же время — тёплый. Понравилось ли ему? Он усмехнулся собственным мыслям, и усмешка эта вышла горькой и одновременно счастливой. Понравилось — не то слово. Это было похоже на удар молнии, на землетрясение, на цунами, сметающее всё на своём пути. Это перевернуло его мир. Разрушило все его защиты. Оставило его стоять здесь, под фонарём, совершенно голым — в переносном смысле, — и пытаться собрать себя заново. Он не знал, что будет завтра. Как он посмотрит ей в глаза в школе. Как передаст газету. Что скажет. Он не знал, расскажет ли она кому-то. Не знал, изменится ли что-то между ними. Знал только одно: он не забудет этот вечер никогда. Этот запах ночи. Этот свет фонаря. Этот прохладный ветер. И её — тёмные глаза, резкие скулы, полные губы, которые целовали его. Ради Араса, сказала она. Но второй поцелуй, эхом отозвавшийся во всём его существе, был не ради Араса. Он был для него. Или, может быть, для них обоих. Теоман ещё не знал. Но очень хотел узнать. Он постоял ещё немного, вдыхая ночной воздух, а затем медленно, нехотя направился к калитке. Ему нужно было вернуться. Сыла, наверное, уже его искала. Музыка гремела по-прежнему. Праздник продолжался. Но для него этот вечер закончился. Или только начался — это с какой стороны посмотреть. На его губах всё ещё горел поцелуй — его первое поражение и его первая победа. Ветер шевелил золотистые кудри, когда он толкнул калитку и шагнул обратно в шум и свет дня рождения Сылы — смущённый, растерянный, потерявший всю свою браваду и нашедший что-то гораздо более ценное взамен.