Мелодия второго плана

      Гажил слюной приглаживал непослушные волосинки, которые, казалось, жили своей отдельной жизнью. Волнение накатывало, как старый трамвай на рельсах — то дёрнет, то затрясет. Эвергрин выдала целую порцию «ценных» наставлений:       — Букет должен быть свежим и главное — не вздумай дарить ей гвоздики! Не забудь улыбаться, даже если внутри паника, — люди любят идиотов с улыбкой. И, ради всего святого, не забудь про презервативы, если вдруг всё пойдет по плану! — и с громким шлепком по ягодице выпроводила его из квартиры.       Гажил никогда в жизни не слушал флористов, которые с умным видом рассказывали, что символизирует каждый цветок. Он никогда не останавливался перед гадалками, не протягивал им свою ладонь, чтобы те предсказали ему судьбу. Он не верил в приметы, в чёрных котов, в разбитые зеркала и в то, что если чихнешь три раза подряд, то обязательно встретишь свою любовь. Он был реалистом до мозга костей, и его реализм был настолько суров, что мог бы дать фору любому камню.       На очередном светофоре Гажил рассматривал букет из нежных розовых пионов, символизирующих искреннюю заинтересованность и чувства. Поправлял упаковку, чтобы выглядело всё презентабельно, и вспоминал наставление старухи, которая строго запретила сворачивать с намеченного пути. «Если свернёшь с пути — беда нагрянет», — сказала она, и Гажил теперь проклинал двух чёрных котов, которые перебегали дорогу.       Дилемма возникла неожиданно. Когда-нибудь задумывались, что хуже: наплевать на предсказание гадалки или на народные приметы? Вот и Гажил не задумывался, но маршрут всё же поменял.

***

      — Ну вот скажи это нормально вообще? — Люси театрально взмахнула рукой, чуть не задев Кану по носу. — Всем видом показываю, что не заинтересована, уже и прямо сказала, что он не в моём вкусе, а ему хоть бы что! Лисанна тоже не лучше — сидит и улыбается! Бесят!       Кана скользила взглядом по салону, игнорируя драматические жесты Люси. Рука сама потянулась к бардачку.       — Что ты там ищешь? — Люси, наконец, заметила, что её монолог уходит в пустоту.       — Да вот, — Кана, не отрываясь от поисков, пробормотала, — мне кажется, я вчера сюда засунула… ну, ту самую, знаешь? Заначку на чёрный день. А то вдруг завтра конец света, а я без бутылки. Непорядок.       — Вообще не хочешь меня выслушать, — Люси подпирает щеку рукой, устремив взгляд в окно.       — Да ладно, не дуйся ты, ради тебя же ищу! — подбадривает Альберона, скидывая весь скопленный хлам ей на колени.       Кана, чей водительский стаж на этот момент составлял рекордные два дня, не заметила знак «Стоп» и одинокого парня в белом костюме, переходившего ночную улицу с букетом и телефоном в руках.       Удар был глухим и цветочным. Белый ловелас совершил полёт шмеля, приземлившись в куст боярышника, а его верный «Samsung» встретился с асфальтом и разлетелся на атомы.       — Люси, я его убила! Мы сядем! Мне в тюрьму нельзя, я там засохну без бутылки! — рыдала Кана, пока они затаскивали постанывающее тело на заднее сиденье машины.       В больницу не поехали по двум причинам: во-первых, Кана была в состоянии тяжелейшей истерики, а во-вторых, Гажил, придя в себя, прохрипел: «Только не в больницу, счета нечем оплачивать»       Люси, у которой медицинский стаж добротный список сериалов, провела осмотр на диване в гостиной. Вердикт: сотрясение средней степени тяжести, ушиб всего Гажила и полная аннигиляция его единственного дохода и первого официального свидания.

***

      Гром в раю — а точнее, в однокомнатной хрущёвке с видом на депрессивный пустырь — грянул ровно в семь утра. В дверь не постучали. В неё ударили трижды, с интервалом в секунду: короткими, тяжёлыми ударами, от которых с потолка посыпалась побелка.       — Подъём! Время проверки! — прогрохотал голос, не терпящий возражений. Полюшка была женщиной, в чьём присутствии даже тараканы выстраивались по росту и прекращали шевелить усами. Начальница колонии для несовершеннолетних (или, как минимум, старший надзиратель в аду), она всегда носила идеально отутюженную тёмно-зелёную блузу с галстуком и длинную бордовую юбку, об подол которой можно было порезаться, а память — как у слона на стероидах: помнит всё, включая дату последней задолженности по свету и все грехи с момента заселения.       Люси в чёрной майке и бежевых льняных штанах рванула к двери. Кана, почуяв опасность, мгновенно зарыла Гажила в куче белья на диване, властно приказав умереть. Сама же Кана в ванной притихла так натурально, что Люси всерьёз забеспокоилась: не пора ли вызывать скорую.       — Доброе утро, Полюшка. Вы, как всегда… пунктуальны, — Люси вытянулась в коридоре, неосознанно пряча руки за спину.       — Стоять смирно, Хартфилия, — хозяйка вошла, не дожидаясь приглашения. Её взгляд просканировал прихожую. — Почему кроссовки стоят не под углом сорок пять градусов к плинтусу? Она прошла на кухню, где провела пальцем в белой перчатке по верхней полке шкафа. Посмотрела на палец. Посмотрела на Хартфилию. Люси почувствовала, как холодеет в районе поясничного отдела. Но самое страшное было впереди. Гажил. По договору в квартире запрещалось держать любое имущество, способное «самостоятельно перемещаться, выделять запахи или производить шум». Так же карандашом был приписан ещё один пункт: «дополнительная плата за каждую голову». Проще говоря, если Полюшка находит кого-то утром — это квартирант. — Утилизируй немедленно свои тяготы жизни, — она брезгливо кивнула на «холмик» из тряпья на диване. — Слушай внимательно. Я провела аудит. Твоё пребывание здесь становится нерентабельным из-за повышенного износа несущих конструкций. С завтрашнего дня аренда повышается на тридцать тысяч золотых. Наличными. Купюры должны быть разложены по номиналу и лицевой стороной вверх. Понятно?       Люси смиренно кивнула, натянув улыбку. Придётся урезать себе бюджет на карманные расходы, которых итак почти нет.       Обход сопровождался наставлением хозяйки начиная с заправки кровати и заканчивая графиком полива Шипоносца — одинокого кактуса, который, к слову, уже давно сгнил изнутри, но всё ещё стоит, как памятник лени. У Люси всё руки до него не доходят, вот и стоит уже второй месяц, вдруг реабилитируется.       Отточенный месяцами механизм был нарушен скрипом дивана, а после и звонким чихом перед самым выходом хозяйки.       Полюшка медленно развернулась. Очки на её переносице блеснули холодным стальным блеском.       — Хартфилия, тридцать тысяч золотых с каждой головы, — с акцентом произнесла хозяйка. — Срок — завтра до девяти ноль-ноль. Она чётко развернулась на каблуках и вышла, захлопнув дверь так, что Люси впервые в жизни забыла, как цокать, и просто икнула.       Гажил негодовал по трём причинам: почему его спрятали под тряпками; почему он должен кому-то денег; и почему Люси лупит его полотенцем.       — Не мог позже чихнуть!       — Откуда мне было знать? — возмущался парень, отбиваясь от разъярённой девушки. — Вы меня сюда притащили! Я итак больной, а ты ещё и добить хочешь!       — Да я тебя…       — Спокойно, Люси, — Кана схватила подругу за плечи, подальше оттаскивая от жертвы насилия. — Зачем срок набиваешь себе?       — Хуже уже не будет! Откуда у меня такие деньги до завтра?       И вот, когда Люси уже начала прикидывать, где бы раздобыть тридцать, а правильнее сказать девяносто, тысяч золотых, не продавая почку (хотя, признаться, мысль мелькнула), а Гажил пытался изобразить из себя жертву обстоятельств, Кана задумчиво почесала затылок.       — Так, — протянула она. Тридцать тысяч с каждой головы… Это значит, с меня тоже?       — Ну, если Полюшка сказала «с каждой головы», то, наверное, и с тебя тоже. Старуха всех нашла, — медленно произнесла Люси, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев.       — Вот же ж…       — Тридцать тысяч золотых, — повторяла Люси, словно мантру, пытаясь убедить себя, что завтра утром она проснётся в параллельной реальности, где деньги растут на деревьях, а счета оплачиваются сами собой.