Ex Memoria/Из Памяти

Грязнокровка. Слово давалось легко. Слетало с языка без усилий, без задержки, как что-то естественное. Отец произносил его за ужином между обсуждением политики и просьбой передать соль – буднично, без интонации, как факт анатомии. Грязнокровки не равны чистокровным. Это был закон природы. Гермиона Грейнджер появилась в Хогвартсе с поднятой рукой и правильными ответами, и Драко Малфой смотрел на неё с первого же урока с нескрываемым раздражение. Она отвечала раньше всех. Она отвечала правильно. Она делала это без усилий – или так казалось, хотя позже, значительно позже, он понял, что за этой кажущейся лёгкостью стояло чудовищное количество работы, просто она эту работу не показывала. Не демонстрировала процесс. Только результат. Это его раздражало. Он говорил грязнокровка и смотрел, как она реагирует – чуть поднятый подбородок, сжатые губы, взгляд прямо. Она не опускала глаза. Это тоже раздражало – грязнокровка должна была опускать глаза, это было правильным порядком вещей, а она смотрела прямо и с таким выражением, которое говорило я тебя слышу, и ты мне неинтересен одновременно. Это было, если вдуматься, оскорблением значительно более изощрённым, чем всё, что он ей говорил. Перебранки. Коридоры Хогвартса были длинными и каменными, со сквозняками и портретами, которые делали вид, что не слушают. Он всегда знал, где она. Это он понял позже – что всегда знал. Выходил из подземелий и как-то само собой ориентировался. Библиотека – значит, она там. Кабинет зельеварения – значит, она идёт из другого крыла. Большой зал на завтрак – значит, она уже за столом Гриффиндора с книгой, которую читает во время еды, что было, по мнению Драко Малфоя, нарушением всех приличий, а по мнению Гермионы Грейнджер, очевидно, нормой. Он подходил и говорил что-нибудь. Оценка на контрольной – «тебе повезло, что Снейп не занижает грязнокровкам». Новый учебник в руках – «разве у грязнокровок хватает денег на новые издания». Просто присутствие в коридоре – достаточный повод для какого-нибудь замечания. Она отвечала. Это было важно – что она отвечала. Не всегда. Иногда просто смотрела на него с выражением ты ниже моего внимания – это злило больше всего. Но если она находила ту точку, куда бить – била. Это был урок по уходу за магическими существами. С гиппогрифом. Он это помнил хорошо – не потому, что хотел помнить, а потому что некоторые вещи остаются в памяти независимо от желания. Боль в руке была настоящей, хотя отец потом говорил, что Малфои умеют использовать обстоятельства. И он использовал. Но это было до. После, когда с подачки отца было принято решение казнить гиппогрифа– он сказал что-то. Что-то про Хагрида, про урок, про неё. Что именно – важно меньше, чем то, что было потом. Она его ударила. Не палочкой. Не заклинанием. Кулаком. По лицу. Размашисто, с той полной отдачей, когда люди долго сдерживаются, а потом, наконец, перестают. Он не ожидал – это было первое. Никто в Хогвартсе не бил Драко Малфоя кулаком. Это было за пределами принятого порядка вещей, за пределами карты реальности, которой он пользовался. Второе – это было точно. Он потом думал об этом. Не сразу, сразу было только боль и шок и что-то ещё, что он не стал называть. Но потом – думал. Она ударила и не промахнулась. Она была точной во всём – в ответах, в словах, в ударе. Третье – и к этому он шел дольше всего – что-то изменилось. Не сразу. Но постепенно, по мере того как тот год шёл вперёд, он заметил, что перебранки в коридорах стали другими. Не реже – он всё равно подходил, всё равно говорил что-нибудь. Но иначе. С какой-то другой целью, которую он не мог сформулировать. Раньше он говорил, чтобы задеть – поставить на место, обозначить порядок вещей, напомнить, кто есть кто. После – говорил, чтобы она ответила. Это была разница, которую он не зафиксировал тогда. Только сейчас, в пустой лаборатории, со стаканом в руке он мог назвать её точно. Он провоцировал её не для того, чтобы унизить – или не только для этого – а для того, чтобы увидеть, что будет. Что она скажет. Как посмотрит. Куда ударит словами на этот раз. Он собирал эти моменты. Не осознавая, что собирает. Четвёртый, пятый. Инерция. Было проще продолжать. Это честный ответ – проще было продолжать, чем остановиться и спросить себя, зачем. Инерция – удобная вещь. Он был тем, кто задирает Грейнджер. Она была той, кто отвечает. Это были роли с чёткими границами, и внутри этих границ всё было понятно. Снаружи – нет. Снаружи был пятый курс и то, что начиналось. Снаружи было то, о чём не говорили вслух, но что становилось всё более очевидным – что мир, который ему описывал отец, и мир, в котором он жил, расходятся. Что порядок вещей, который казался незыблемым, стоит на чём-то значительно менее надёжном, чем ему говорили. Грейнджер сдавала экзамены с лучшими результатами на курсе. Он это знал. Списки вывешивались. Он смотрел – не подходил вплотную, просто мимоходом. Просто факт. Просто информация. Грязнокровки не равны чистокровным. Это слово стало давать ему меньше. Один раз на пятом курсе – он пришёл в библиотеку за книгой, которой, как выяснилось, не было на полке – она сидела за столом одна. Ни Поттера, ни Уизли. Одна. Со стопкой книг и пергаментом, и тем сосредоточенным выражением, которое означало, что она внутри задачи и снаружи практически не существует. Он сказал что-то – автоматически – на подняла взгляд, посмотрела на него. И сказала – ровно, без злости, без усталости, просто как факт: – «Малфой, я занята. Если тебе нечего сказать по существу – иди». И опустила взгляд обратно в пергамент. Он постоял секунду и ушёл. И всю дорогу до подземелий думал о том, что она сказала «если тебе нечего сказать по существу» – как будто допускала, что, по существу, у него может быть что-то. Как будто оставляла эту возможность открытой. Он тогда решил, что это просто оборот речи. На шестом курсе было не до Грейнджер. На шестом курсе было много чего другого – метка, которую он не просил, задание, которое он не мог выполнить и не мог не выполнить, бессонница и то зеркало над умывальником в мужском туалете, которого он избегал, потому что не хотел видеть, как выглядит его лицо. Он видел её в коридорах. Иногда они проходили мимо – она шла быстро, с Поттером или Уизли или одна, и иногда встречалась с ним взглядом. Один раз. Два. Без слов. Он не говорил ничего. Не из доброты – просто сил не было. На слово, которое стёрлось окончательно, – не было сил. Однажды весной она прошла мимо одна, и он стоял у окна и смотрел во двор, и она замедлилась – на секунду, на долю – и посмотрела на него. Не с ненавистью. Не с торжеством. С чем-то, что он тогда не мог распознать… а потом была война. И они, как и должно было, оказались по разные стороны баррикад. Драко помнил, как она лежала распластанная на полу Малфой-мэнора, сотрясаемая Круциатусом его безумной тетки. Он тогда стоял у стены. Это было первое, что он помнил с физической точностью – спиной к холодному камню, руки опущены, и как он заставлял себя не двигаться. Не потому, что боялся. А потому что знал: если он двинется – станет ясно, что происходит у него внутри. А этого нельзя было допустить. Он помнил, как Грейнджер кричала, когда Белла, ловко орудуя ножом вырезала то самое слово. Грязнокровка. Она кричала, и он не мог смотреть и не мог отвести взгляд. Слово, которое он произносил сотни раз. Лёгкое слово, привычное – он вырос с ним как с чем-то само собой разумеющимся, оно было частью воздуха в доме, частью того, чем был мир. Грязнокровки. Маглорождённые. Те, кто занимают чужое место, портят чистую кровь, не понимают, не могут, не должны. И что-то – тихо, без объявления, без драматического момента – сломалось. Не треснуло. Именно сломалось – как ломаются вещи, держащиеся на привычке и никогда на правде. «Она важнее», – подумал он. Не оформлено, не словами – тогда это не было словами. Это было что-то физическое, что-то там, где, как предполагалось, у него было сердце, сжалось и не отпускало. Девушка на полу была важнее. Важнее идей, которыми его пичкали с детства. Важнее крови и чистоты и всего того, ради чего – как он всю жизнь слышал – стоило жить. Грейнджер. Которую он задирал все эти годы. Которую называл этим словом в коридорах и на уроках, и в промежутках между, почти не задумываясь – как дышат, как говорят «доброе утро». Которая каждый раз смотрела на него с таким выражением, что было ясно: она не позволяет этому слову попасть внутрь. Держит снаружи. Он стоял у стены и смотрел на неё и думал, что она держит и сейчас – даже сейчас, на каменном полу, с сорванным голосом – что-то в ней не сгибалось. И он ненавидел себя за то, что стоит у стены. Он не сделал ничего. Это была правда, которую он носил с тех пор – тяжёлая, с острыми краями. Он не сделал ничего. Стоял. Смотрел. Дышал в сторону и заставлял лицо быть лицом, а не тем, чем оно хотело быть. Но когда его спросили – «Это она?» – он сказал, что не уверен. Он был уверен. Он видел её каждый день шесть лет – он знал это лицо лучше, чем хотел признавать. Но он сказал «не уверен», и это было единственное, что он мог сделать, стоя у стены в гостиной Мэнора, и он сделал это. И потом еще долго в его воспоминаниях стояла картина: каменный пол и девушка, и то чувство, когда внутри что-то сломалось так тихо, что никто не услышал. Кроме него. А потом был мост и зелёная вспышка. Но если десять лет назад Драко был почти уверен, что Гермиона Грейнджер покинула подлунный мир, то сейчас он верил в то, что она не только жива, но и находится к нему намного ближе, чем он мог бы предполагать в образе… Точек пересечения было так много… и становилось все больше. Фабрика работала. Это он услышал ещё на подходе – негромкий равномерный гул, который означал, что котлы активны, вентиляция включена и кто-то пришёл раньше него и сделал всё, что нужно сделать с утра. Был почти полдень. Он, Драко Малфой, пришёл на собственную фабрику почти к полудню, потому что амортенция и огневиски выбили его из колеи на полсуток. Он сразу направился на третий этаж, в кабинет Тео. Голоса Драко услышал ещё на лестнице. Два голоса. Один – Тео, ровный, с той лёгкой иронией, которая у него была базовой интонацией. Второй – она. Драко остановился у двери. Не подслушивал. Просто – остановился на секунду, потому что что-то в этом сочетании голосов было неожиданным. –...третий день стабильно, – говорила она. – Я бы предпочла четвёртый для контрольного замера, но если сроки… – У нас еще есть время, – сказал Тео. – В пределах разумного. Малфой не назначал конкретной даты. – Тогда четвёртый день, – он представил, как она что-то отмечает в своём блокноте, который всегда лежал у неё под рукой. – Вопрос логистики. Кто принимает партию, где, в каком объёме тары. – Это к Драко. Когда он появится, – сказал Тео с интонацией, в которой явственно читалось, что ситуация его забавляла. Драко сделал шаг и толкнул дверь. Тео сидел за столом: перед ним лежала схема – Драко узнал формат, логистический план, сетка распределения. Джин сидела в кресле напротив. С блокнотом на колене – он не удивился – и с карандашом в руке. Она подняла взгляд, когда он вошёл. – Дрей, дружище, – сказал Тео. – Почти полдень. – Завали, Тео, – огрызнулся Малфой. – Амортенция даёт остаточный эффект до восемнадцати часов, – сказала Джин, словно прочла выдержку из учебника. – Это в пределах нормы. – Спасибо, – сухо выплюнул Драко. Он и сам прекрасно это знал, помнил ту историю, когда Уизли на шестом курсе налакался амортенции, а в итоге чуть не отдал душу Мерлину опохмелившись отравленной медовухой, предназначавшейся Дамблдору. Хвала Чудо – мальчику-побеждающему-смерть-во-всех-ее-проявлениях. Они молча смотрели друг на друга, а Тео смотрел на них будто читал интересную книгу. Драко взял второй стул у стены, придвинул к столу и сел. Посмотрел на схему перед Тео. – Веритасерум, – сказал он. – Первая партия почти готова, – подтвердила Джин, стараясь не смотреть на Малфоя. – Четвёртый день стабилизации послезавтра. – он решил, что включиться в работу – лучшее решение на данный момент. – Да. – Она перевернула страницу в блокноте. – Контрольный замер, финальное тестирование, упаковка. Вопрос тары и логистики. Драко посмотрел на схему. Тео уже обозначил несколько точек – маршруты, промежуточные адреса, временны́е окна. Стандартная сетка для дистрибуции ограниченных зелий, та, которую они использовали последние два года. – Тара стандартная, – сказал он. – Флаконы по пятнадцать миллилитров, свинцовый контейнер, маркировка внутренняя. Сколько единиц в первой партии? – Сколько получится из текущего объёма котла. – она заглянула в блокнот. – Около ста флаконов при соблюдении концентрации. Плюс-минус три, в зависимости от финального выхода. – Где будет контрольная приёмная точка? – спросил Тео. – Кингс-кросс, ячейка хранения. – сказала Джин что-то записав. Карандаш двигался быстро – короткие строчки, без лишних слов, только суть. Он посмотрел на её правую руку. Она выглядела нормально. Видимо, прошло. – Временно́е окно, – сказала она, не поднимая взгляда. – Вечер послезавтра. После шести. Она поставила точку. Закрыла блокнот и подняла взгляд – прямо, как всегда. – Мисс Грей, – сказал Драко, поворачиваясь к ней корпусом. Тео внезапно обнаружил, что ему нужно что-то найти на полке у окна, и совершенно естественно переместился туда. – Насчет вчера, – Драко не мог откладывать этот разговор, тем более что все присутствующие в комнате все равно были в курсе. – Вчера вы были под действием зелья, – тихо сказала она. – Это не считается. – Я не согласен, – сказал он. Тео на полке методично перекладывал папки и не собирался оборачиваться в ближайшие несколько минут. Он, конечно, мог бы выйти, но это все еще был его кабинет. Джин смотрела на Драко. Он смотрел на неё. Это был тот вид молчания, в котором что-то решается без слов – или наоборот, откладывается до момента, когда слова будут точнее. – Это разговор не на сейчас, – сказала она, очевидно, не собираясь доставлять Нотту удовольствие. – Я знаю. – он кивнул. – И не здесь. – Знаю, – повторил он. Она смотрела на него ещё секунду. – Мне нужно спуститься в лабораторию кое-что проверить, – сказано чуть тише. – Если хотите – можете присоединиться. Это было приглашение. Небольшое и аккуратное. Оставляющее ему выбор. Он кивнул, и она вышла, забрав свои записи. Тео обернулся от полки и уставился на Драко. – Не согласен, – повторил он задумчиво. – Это был твой план? – Нотт, займись чем-нибудь. – так Драко давал понять, что сейчас ничего обсуждать с ним не намерен. – Уже начал, милый. – проворковал Тео с той интонацией, которая означала, что он начал ещё вчера вечером, пока Драко лежал в темноте и думал о разговорах, которых ещё не было. Лаборатория на нижнем этаже фабрики была длинным помещением с кирпичными стенами, выкрашенными в белый – краска местами пошла пузырями от постоянного пара, – с рядами котлов вдоль левой стены и стеллажами вдоль правой. Стеллажи были стеклянные, с латунными рамами, уходили почти под потолок, и на них стояло всё: флаконы с ингредиентами, пронумерованные образцы, несколько толстых справочников с закладками, торчащими в разных направлениях, как будто книги пытались сбежать сразу во все стороны. Под потолком висели медные трубы вентиляции, которые тихо гудели, уводя излишки пара, пахло травами, чем-то горьким и слабо – озоном. Джин была здесь. Разумеется, была – стояла у центрального стола – длинного, дубового, с въевшимися пятнами от экспериментов, – и что-то писала в журнале. На ней были джинсы и блузка с глубоким вырезом, волосы убраны – небрежно, наспех, несколько прядей выбились, и она их не убирала. Драко остановился в дверях. Она его не слышала – или слышала и не подавала виду, что тоже было в её репертуаре. Некоторое время он смотрел на дверной косяк. Потом на свои ботинки. Потом вошёл. – Мисс Грей. – Мистер Малфой, – сказала она, не поднимая взгляда от журнала. Перевернула страницу. – Пожалуйста, закройте дверь. Он закрыл и подошёл к столу – не вплотную, оставил дистанцию, что в данных обстоятельствах было, пожалуй, разумно – и остановился. Джин дописала строчку и только тогда подняла взгляд. Посмотрела на него, на его нос. Он был в порядке, но под левым глазом желтело то, что вчера было полноценным синяком. В глазах у неё что-то мелькнуло. Что-то, что она немедленно убрала, но он успел заметить. – Как ваш нос? – спросила она. – Превосходно, – сказал Драко. – Немного переехал вправо, но в целом функционирует. Я ставлю вашему кулаку высокую оценку. Джин скрестила руки – не агрессивно, но давая понять, что она будет говорить с ним на своих условиях. – Вы пришли извиняться, – сказала она. – Я пришёл объясниться, – поправил он. – В чем разница? – При объяснении сохраняется больше достоинства. – При сломанном носе достоинство – понятие относительное, мистер Малфой. – в ее словах звучал скепсис. – Я принял зелье случайно, – Мерлин, в её присутствии связность мысли вновь покидала его. – Я знаю. И в этом есть доля моей вины тоже. – Я не … – Мистер Малфой, – продолжила она. – Я сама варила антидот, я понимаю, как работает амортенция. Вы не были в состоянии нормально фильтровать… – И всё же я … – Говорили вслух всё, что думали. Да. – Она взяла со стола карандаш. Покрутила его. Это было у неё жестом не нервозности, а скорее обдумывания – он уже научился их различать. – Я слышала. – Всё? – Достаточно. – Один из котлов у левой стены тихо булькнул – там что-то стояло на малом. – Вы врезали мне по лицу, – сказал он наконец. – Я хотел это отметить. Она подняла бровь. – Отметить? – В смысле – это был хороший удар. Точный. Джин смотрела на него секунды три. – То есть вы пришли похвалить меня за то, что я сломала вам нос? – Я пришёл поговорить, – сказал он и потер шею сзади. – Разговор принял неожиданное направление. – Куда уж неожиданней, – пробормотала она. Но что-то в уголках её рта дрогнуло. Совсем немного – едва. Он прошёл вдоль стола, остановился у стеллажа и посмотрел на флаконы – не из интереса, а потому что иногда удобнее говорить в сторону. – Я знал одного человека, – сказал он. – Раньше. Она тоже так умела. – Так? – Бить точно. – он взял один флакон, посмотрел на него без смысла, поставил обратно. – Мой нос тоже имел с ней дело. Джин помолчала. – Она? – сказала Джин так, словно услышала именно то, что хотела услышать. – Обстоятельства были другие. – Он обернулся. – Я вёл себя значительно хуже, чем вчера. – Это сложно представить. – с ее губ сорвался смешок. – Мне было четырнадцать, и я был идиотом, – сказал он. – Сейчас я значительно старше. – Но не на много умнее, судя по-вчерашнему. – Амортенция, – напомнил он. – Мистер Малфой, – сказала она, – вы стояли за моей спиной и вслух обсуждали мои задницу. – Я обсуждал пропорции. Это другое. – Это совсем не другое. – С академической точки зрения… – Хорошо – сказал она после паузы, – вы правы. Это было одно и то же. Драко снова чувствовал себя идиотом – что она с ним делала? Джин встала. Подошла к котлу у стены – проверить, что-то добавить, он не понял, просто движение. – Та девушка, – сказала она, спиной к нему. – Вы до сих пор её знаете? Пауза. Он смотрел на её спину – прямую, как всегда, – на выбившиеся пряди, на то, как она держит ложку для помешивания. – Нет, – сказал он. – Давно нет. Она кивнула. Помешала зелье. Не спросила ничего больше – это тоже было в её репертуаре, это умение остановиться ровно там, где нужно. – Мистер Малфой, – сказала она. – Если вы ещё раз окажетесь под действием амортенции, – она обернулась, и в глазах у неё было что-то, что он не сумел сразу назвать, что-то тёплое и острое одновременно, – держитесь от меня на метр дальше, чем вам кажется достаточным. – Во избежание травм? – его губы тронула кривая усмешка. – Ваших, – уточнила она. – Мой кулак это переживет. Он посмотрел на неё. Потом – почти против воли – на вырез ее блузки, на ключицы, на то, как она стоит. Отвёл взгляд. – Я это учту, – сказал он. И, уходя, подумал, что та девушка – которую он имел в виду, которая тоже била точно – наверное, нашла бы происходящее в высшей степени справедливым. Проблема с очевидными вещами заключалась в том, что они становились очевидными в самый неудобный момент. Драко сидел в своём кабинете – было тихо, пахло деревом и чернилами, а из окна был виден внутренний двор с газовыми фонарями, которые зажигались автоматически в сумерках. Был еще день, фонари не горели, во дворе никого не было, и смотреть было особо не на что. Всё началось – если отматывать честно и до конца – не с амортенции. Амортенция была просто тем, что сняло крышку с котла, который он старательно держал закрытым. Сам котёл существовал еще раньше. Существовал, пожалуй, с того вечера в переулке, когда он увидел Джин у кирпичной стены. Он сидел в кабинете и смотрел на внутренний двор, и думал о том, что амортенция – при всей своей очевидной неуместности – сделала одно полезное дело. Она убрала всю архитектуру, которую он выстраивал последнее время, и оставила только факт. Факт был прост и неудобен. Его к ней тянуло. Физически – да, вчера это было продемонстрировано со всей возможной прямотой, включая комментарии к джинсам и талии, и рукам, о которых он предпочитал не думать отдельно. Но не только. Это тоже было частью факта, которую он сейчас рассматривал с тем же выражением, с каким смотрят на счёт в ресторане, который оказался значительно больше ожидаемого. Он думал о том, как она стоит у котла. Как говорит: «Мистер Малфой» с той интонацией, в которой умещается одновременно терпение и что-то, что терпением не является. Как она почти улыбнулась сегодня утром – почти, не до конца, – когда он сказал про ее кулак. Он поймал себя на том, что сам улыбается и перестал. В дверь просунулась лохматая голова Тео, а затем он вошел полностью. Огляделся – оценил нетронутые бумаги, выражение лица Драко, и то, как тот немедленно взял верхний лист и сделал вид, что изучает его. Тео сел на стул напротив, положив ногу на ногу. – Ты читаешь счёт за поставку флоббер-червей вверх ногами, – сказал он. Драко перевернул лист. – Как твой нос? – Тео. – Просто спрашиваю. – Нос в порядке. – Драко положил бумагу. – Чего ты хочешь? – Ничего, – сказал Тео с видом человека, который хочет многое. – Просто зашёл. Ты разговаривал с ней сегодня? – Разговаривал. – И? – И ничего. Она спросила про нос, я похвалил её технику, мы поговорили о зелье. Всё. Тео смотрел так, словно ему рассказывают историю с явно вырезанной серединой. – Ты похвалил её технику. – Удар был хорошим, – сказал Драко. – Это объективно. – Она сломала тебе нос. – Тео некоторое время молчал, а затем подался вперед – Она тебе нравится, нунду меня задери. – Я ничего подобного не… – Ты пришёл извиняться к девушке, которая сломала тебе нос, и похвалил её за это. Драко, послушай себя. – Это было вежливо. – Это было патетично. – сказал Тео с искренней нежностью. – В лучшем смысле этого слова. – У нее есть шпион. Я не знаю, вместе ли они сейчас, – он сам не знал, зачем это сказал. Драко поднялся из-за стола и подошел к окну. – Можно разузнать. – Нотт. – раздраженно осадил его Драко. – Что? – Я не собираюсь разузнавать, как шестнадцатилетний, который… – Ты ведёшь себя как шестнадцатилетний с того момента, как я вошёл в кабинет, а ты изучал счёт вверх ногами, – сказал Тео добродушно. – Просто прими это. Драко не ответил. Внизу во дворе зажёгся один из фонарей – преждевременно, должно быть, что-то с настройкой – и сразу погас. Маленькая оранжевая вспышка и в наступающих сумерках. – Она почти улыбнулась сегодня. – задумчиво проговорил Драко. – Она точно тебе нравится, – повторил Тео тише. – Это не просто физическое влечение, Драко, ты замечаешь, как она улыбается. – Я замечаю, что она не улыбается, а это еще хуже. – Спроси про шпиона– Тео встал, одёрнул пиджак. – Нет. – Драко, ты ведешь себя как пятнадцатилетний ты. А мы оба знаем, что тогда ты был кретином.