Иллюзия

Он мылся каждый вечер, иногда по два раза, стоял под горячей водой, пока та не становилась ледяной. Но грязь не смывалась. Она была где-то глубже, под кожей, в мышцах, в костях. Она пропитала его насквозь, и он не знал, как от неё избавиться. Прошло две недели с той ночи с «Джинни», которая оказалась не Джинни. И ещё четыре дня с того момента, когда в его дверь постучалась Полумна, которая тоже оказалась не Полумной. Гарри прокручивал эти воспоминания снова и снова, как заезженную пластинку, и каждый раз находил новые детали. Вот «Джинни» отводит взгляд, когда он спрашивает, почему она пришла. Вот её руки дрожат, когда она касается его лица. Вот её глаза смотрят на него с выражением, которое он тогда принял за смущение, а на деле было чем-то иным. А потом Полумна. Её странные, бессвязные речи, которые в устах настоящей Полумны звучали бы естественно, а в исполнении незнакомки были просто набором слов. И поцелуй. Этот проклятый, неправильный поцелуй, от которого у Гарри до сих пор всё переворачивалось внутри. С Джинни все кончилось быстро и скомкано. Он пришёл к ней через день после того, как всё выплыло наружу, после того, как настоящая Джинни, его Джинни, посмотрела на него с недоумением и сказала: «Я не приходила к тебе ночью, Гарри. О чём ты говоришь?». Он помнил её лицо в тот момент: растерянное, потом напряжённое, потом закрытое. Она не сказала «ты мне изменил», но он видел эту мысль в её глазах. Видел, как она борется с желанием произнести это вслух. Он не стал дожидаться. — Нам нужно взять паузу, — сказал он ей на следующий день, стоя в пустом классе после зельеварения. — Я не могу сейчас... я не могу быть с тобой. Не после того, что случилось. — Ты даже не хочешь объяснить, что именно случилось? — спросила она, и её голос дрожал. — Ты просто... бросаешь меня? — Я не бросаю тебя. Я просто... мне нужно время. И я прошу тебя, никому не рассказывай. Пожалуйста. Я сам разберусь. Джинни долго смотрела на него. В её карих глазах плескалась обида пополам с подозрением, и Гарри не мог её винить. Она имела право злиться. Она имела право требовать объяснений. Но он не мог их дать не потому, что не хотел, а потому что сам ещё не понимал, что чувствует. — Хорошо, — сказала она наконец, и её голос прозвучал сухо, отстранённо. — Я не буду рассказывать. Но это не значит, что я понимаю и принимаю. — Я знаю. — И это не значит, что я буду ждать. — Я знаю, — повторил он. — Я не прошу тебя ждать. Последняя фраза далась тяжелее всего. Он любил Джинни, но сейчас его голова была так сильно забита, что даже для нее в ней не осталось места. Она ушла, и Гарри остался один в пустом классе, чувствуя себя так, будто разрушил ещё что-то важное. Что-то, что могло бы быть хорошим. Но он не мог быть с ней. Не сейчас. Возможно, никогда. Потому что каждый раз, глядя на неё, он видел ту, другую «Джинни», которая пришла к нему ночью. Которая касалась его так, будто он был чем-то ценным. Отличная актерская игра, не иначе. И Гарри не знал, что было хуже: то, что кто-то использовал лицо его девушки, или то, что он до сих пор помнил эту ночь как самую прекрасную в своей жизни. Прошло две недели, а он всё ещё не спал нормально. Просыпался среди ночи в холодном поту, с палочкой в руке, готовый защищаться неизвестно от чего. Вздрагивал от каждого шороха. Боялся открывать дверь в свою спальню, потому что за ней мог стоять кто угодно. И одновременно стыдно было признаться себе в этом, ждал. Ждал, что этот «кто-то» вернётся. И тогда Гарри точно не отпустит, пока не узнает кто это. Война давно кончилась, но его тело этого не знало. Оно жило в режиме постоянной боевой готовности, только теперь враг был невидимым. Он мог быть кем угодно: школьником, учителем, случайным прохожим. Он носил лица его друзей, и Гарри больше не знал, кому можно доверять. Рон и Гермиона заметили, конечно. Они всегда замечали. В тот вечер они сидели в гриффиндорской гостиной, в своём любимом углу у камина, где провели столько вечеров за семь лет. Рон растянулся в кресле с учебником по трансфигурации, Гермиона сидела на диване, поджав ноги, и листала конспекты. Гарри сидел напротив, уставившись в огонь, и молчал. — Ты вообще нас слышишь? — голос Рона пробился сквозь гул пламени. Гарри моргнул и повернул голову. — Что? — Я говорю, ты не мог бы помочь с этим эссе для Флитвика? Ты же у нас специалист по защитным чарам. Или ты теперь и этим не занимаешься? В голосе Рона не было злости, только усталое беспокойство. Он смотрел на Гарри так же, как смотрел в последние дни: с тревогой, которую пытался скрыть за привычным ворчанием. — Прости, — сказал Гарри. — Я задумался. Что за эссе? — Да какая разница, — Рон отложил учебник и подался вперёд, уперев локти в колени. — Гарри, что с тобой? Ты сам не свой уже две недели. Ты расстался с Джинни и ничего нам не объяснил. Ты шарахаешься от каждого, кто подходит к тебе сзади. Я думал, такое было только после битвы. Гермиона подняла глаза от конспектов. Её взгляд был мягче, но не менее цепким. — Ты знаешь, что можешь нам рассказать, — сказала она тихо. — Что бы это ни было. Мы не будем давить, но... мы волнуемся. Правда. Гарри посмотрел на них, на Рона, рыжего, веснушчатого, преданного до мозга костей, и на Гермиону, чьи каштановые волосы были, как всегда, слегка растрёпаны, а в глазах светился тот самый аналитический ум, который столько раз их спасал. Его лучшие друзья. Его семья. Единственные люди, которым он мог бы рассказать всё. Но как? Как облечь в слова то, что случилось? «Кто-то проник в мою спальню под видом Джинни и переспал со мной, а я даже не заметил»? «А потом этот кто-то вернулся под видом Полумны, поцеловал меня, и я до сих пор помню вкус этого поцелуя»? Он открыл рот и закрыл. Потом снова открыл. — Кое-что случилось, — сказал он наконец. — Я не могу рассказать всего. Пока не могу. Но... Он замолчал, подбирая слова. — Кто-то использовал оборотное зелье, чтобы пробраться ко мне. Под видом Джинни. В гостиной повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как в камине трещит полено. — Что? — выдохнул Рон, и его лицо медленно покраснело. — Это случилось несколько недель назад, — продолжил Гарри, глядя в огонь, потому что смотреть на них было невыносимо. — Я думал, что это Джинни. Она... вернее та, вела себя как она. Выглядела как она. Я ничего не заподозрил. — Но... — начала Гермиона, и её голос прозвучал странно, напряжённо, — ты сказал «пробраться ко мне». Что именно произошло, Гарри? Гарри сглотнул. Он не мог сказать. Просто не мог. Слова застревали в горле, как кости. Сказать «мы переспали» означало бы сделать это реальным. Означало бы признать, что он позволил кому-то неизвестному прикоснуться к себе, войти в него в самом прямом смысле, и он даже не понял, кто это был. — Она... этот кто-то... пришла ко мне ночью, — выдавил он. — Я был не в себе, я не сразу понял. А потом Джинни сказала, что ничего не знает об этом. В общем до меня поздно дошло. Он замолчал. Рон смотрел на него с открытым ртом. Гермиона с тем самым выражением лица, которое у неё появлялось, когда она складывала в уме разрозненные факты в единую картину. — Ты хочешь сказать, — медленно произнесла она, — что кто-то использовал оборотное зелье, чтобы обмануть тебя, и ты... что именно произошло, когда она пришла? Гарри покачал головой. — Не могу, — сказал он, и его голос сорвался. — Я не могу рассказать эту часть. Пока. Просто... это было плохо. Рон поднялся с кресла. Его лицо было красным, кулаки сжаты. — Кто-то вломился к тебе под видом моей сестры, — проговорил он сквозь зубы. — И ты говоришь «это было плохо»? Гарри, о чём ты вообще думал? Почему ты не сказал нам сразу? — Потому что мне стыдно! — выкрикнул Гарри, и слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. — Мне стыдно, Рон! Я должен был заметить. Я должен был понять, что это не она, но я не понял. Я поверил. И теперь я не знаю, кто это был. Может, какая-то третьекурсница. Может, взрослая женщина. Я не знаю, и мне от этого тошно! Он замолчал, тяжело дыша. Рон тоже замолчал, ошеломлённый этой вспышкой. И тогда Гермиона сказала тихо, осторожно, но отчётливо: — Гарри, а с чего ты взял, что это была девушка? Гарри замер. — Что? — Ты сказал «третьекурсница» и «взрослая женщина», — Гермиона смотрела на него в упор, и в её глазах было то самое выражение, которое всегда появлялось, когда она собиралась сказать что-то, что перевернёт всё с ног на голову. — Но оборотное зелье не меняет голос полностью, только подстраивает его. И оно не меняет манеру двигаться, если человек специально над этим не работает. Ты уверен, что это была девушка? Потому что... это мог быть и парень. В голове у Гарри будто что-то взорвалось. Парень. Слово повисло в воздухе, как приговор. Парень. Это мог быть парень. Мужчина. Кто-то, кто двигался иначе, кто говорил иначе, кто прикасался иначе. И Гарри не заметил. Гарри лежал с этим человеком в постели, целовал его, позволял ему делать вещи, которые... и это мог быть мужчина. Он почувствовал, как кровь отливает от лица. Желудок сжался в тугой узел, к горлу подступила тошнота. — Гарри? — голос Гермионы прозвучал испуганно. — Я в порядке, — выдавил он, хотя это была ложь. Ему было так нехорошо, что он боялся, что его вырвет прямо здесь, на ковёр. Рон шагнул к нему и положил руку на плечо. — Гарри, — сказал он. — Мы с тобой и разберёмся. — Как? — Гарри поднял на него глаза. — Как мы разберёмся? Мы даже не знаем, кто это. — Значит, узнаем, — отрезала Гермиона. В её голосе больше не было неуверенности, только та самая железная решимость, которая помогала им выжить в палатке, в Министерстве, в Гринготтсе. — У нас есть зацепки. Мы знаем, что этот человек умеет варить оборотное зелье. Причём хорошо, Слагхорн говорил, что даже профессионалы не всегда добиваются такого качества. Мы знаем, что у него есть доступ к ингредиентам. Мы знаем, что он знал, как выглядит Джинни и как она себя ведёт, а значит, он учится в Хогвартсе или работает здесь. И мы знаем, что он был достаточно близок, чтобы раздобыть её волос. Она перевела дыхание и продолжила: — Мы начнём с восьмого курса. Потом проверим седьмой. Опросим всех, кто специализируется на зельеварении. Я могу сделать список. У Слагхорна должны быть записи у кого какие оценки, кто варил зелье в этом году. Это займёт время, но мы найдём его. — Если ты хочешь, чтобы мы это сделали, — добавил Рон. — Мы не будем лезть, если ты не готов. Но если ты хочешь найти этого ублюдка, то мы с тобой. Гарри посмотрел на них. На Гермиону, уже потянувшуюся за пергаментом. На Рона, который всё ещё сжимал его плечо, будто боялся, что Гарри рассыплется. На их лица встревоженные, но решительные. — Вы серьёзно? — спросил он. — Абсолютно, — ответила Гермиона. — Мы не оставим это просто так. То, что сделал этот человек — это преступление, Гарри. Серьёзное. И ты не должен проходить через это один. — И ты не виноват, — добавил Рон, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Что бы ты там себе ни надумал. Кто-то обманул тебя. Я думаю Джинни поймет, если ей объяснить. Гарри хотел ответить, но слова застряли в горле. Поэтому он просто кивнул. Гермиона уже что-то писала на пергаменте. — Я завтра поговорю со Слагхорном. Скажу, что мне нужны данные по Оборотному зелью для исследования. Это не вызовет подозрений, он знает, что я интересуюсь зельеварением. А вы пока... — она подняла глаза на Гарри, — постарайся поесть и поспать. А то ты выглядишь ужасно. — Спасибо за комплимент, — пробормотал Гарри. — Прости, Гарри, но тебе реально надо привести себя в порядок. Рон хмыкнул, и от этого тихого, привычного звука Гарри вдруг стало чуть легче. Совсем чуть-чуть, но легче. Они не знали всей правды. Они не знали о второй ночи, о Полумне, о поцелуе. Гарри не был готов рассказать им это, возможно, никогда не будет готов. Но его друзья не осудили и пока этого было достаточно для него. — У меня есть одно условие, — сказал он. — Какое? — спросила Гермиона. — Никакой огласки. Я не хочу, чтобы об этом узнала вся школа. Если кто-то спросит, почему я расстался с Джинни... просто скажите, что мы решили остаться друзьями. Или что-то в этом духе. Рон и Гермиона переглянулись. — Мы не будем распространяться, — пообещала Гермиона. — Но если мы найдём этого человека, ты должен будешь решить, что с ним делать. Мне кажется это перегибает все палки, Гарри. Популярность твоя понятна, но это не значит, что безумные фанатки должны думать, что имеют право пробираться к тебе такими мерзкими путями. — Я ещё не знаю, — сказал Гарри. — Сначала найдём. Гарри откинулся на спинку дивана, чувствуя себя выжатым, как тряпка. Его всё ещё подташнивало от мысли, что это мог быть парень, но где-то там, под слоями тошноты и стыда, теплилась крошечная искра облегчения. Он рассказал. Не всё, но главное. И теперь он был не один. Рано или поздно, с помощью Рона и Гермионы, Гарри найдёт его. А когда найдёт... Гарри ещё не знал, что сделает. Но он знал одно: он больше не позволит никому использовать себя.

***

Три недели он жил с этим, и с каждым днём становилось только хуже. Поначалу Гарри думал, что справится. Он справлялся и с худшим, с Волдемортом, с крестражами, со смертью близких. Это было просто ещё одно испытание, которое нужно пережить, перетерпеть, оставить позади. Но это испытание не заканчивалось. Оно возвращалось каждую ночь, когда он закрывал глаза. Оно пряталось в тенях и в лицах прохожих, и Гарри больше не знал, кому можно доверять. Он пытался спать, но сны были наполнены образами, от которых он просыпался в холодном поту. Чьи-то руки на его теле. Чьи-то губы на его губах. Чей-то голос, шепчущий его имя с интонацией, которая была слишком нежной, слишком интимной, чтобы принадлежать незнакомцу. И каждый раз, просыпаясь, он чувствовал одно и то же: жгучий, невыносимый стыд. Стыд за то, что он не заметил. Стыд за то, что он позволил. Стыд за то, что он — Мерлин, помоги ему — получил удовольствие. Что он кончил в чьём-то теле, не зная, кому это тело принадлежит. Что он шептал «я люблю тебя» человеку, чьего лица даже не видел по-настоящему. Эта мысль вызывала тошноту буквальную. Несколько раз его действительно рвало. Он запирался в ванной, включал воду на полную мощность и склонялся над унитазом, чувствуя, как желудок выворачивает наизнанку. Рон и Гермиона не знали об этом. Никто не знал. — Итак, — Гермиона разложила пергаменты на столе, — я разобрала всё, что мы знаем. У нас есть семь человек с восьмого курса, которые варили Оборотное зелье на «превосходно». Пятеро из них парни. Гарри молча кивнул. Он сидел в кресле у камина, ссутулившись, и смотрел в огонь. — Кто они? — потребовал Рон. — Терри Бут, Эрни Макмиллан, Блейз Забини, Теодор Нотт, Драко Малфой. И две девушки — Падма Патил и Меган Джонс с седьмого курса. При каждом мужском имени Гарри чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он всё ещё надеялся глупо, отчаянно, что это окажется девушка. Навязчивая фанатка. Кто-то, кто прочитал о нём в газетах и вообразил себе невесть что. С этим он ещё мог бы смириться. Это было бы отвратительно, но объяснимо. Но пятеро парней. Пятеро. — Большинство парни, — сказал он, и его голос прозвучал глухо. — Да, — подтвердила Гермиона. — И если твои наблюдения верны насчёт манеры двигаться, то круг сужается именно к ним. Гарри ничего не ответил. Он чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Пять парней. Пять человек, которые могли быть с ним в ту ночь. Которые прикасались к нему. Которые... — Слушайте, — Рон откинулся на спинку дивана и хмыкнул, — а может, это Малфой? Или Забини? Представляете: Малфой, который семь лет строил из себя принца, а сам по ночам тайком бегает к Гарри, чтобы душу излить? Рон засмеялся собственной шутке. Гарри не засмеялся. Что-то внутри него то, что держалось последние три недели на честном слове, лопнуло. С громким, оглушительным треском. Он вскочил с кресла так резко, что оно отлетело назад и ударилось о стену. — Замолчи, Рон! — заорал он. Рон осёкся. Его улыбка сползла с лица. Гермиона замерла, не донеся чашку до рта. В гостиной повисла мёртвая тишина. — Гарри, — осторожно начала Гермиона, — он не хотел... — Я знаю, что он не хотел! — голос Гарри сорвался на крик. — Но мне противно. Мне противно даже думать об этом. Даже на секунду. Представлять, что Малфой или Забини, или кто угодно ещё мог ко мне прикасаться. Мог... — он осёкся на полуслове. Слова застряли в горле. Но было уже поздно. Он увидел, как изменилось лицо Рона. Улыбка исчезла, уступив место растерянности - глубокой, искренней, почти детской. Брови сошлись на переносице, рот приоткрылся. Он переглянулся с Гермионой, и Гарри увидел, что она тоже замерла, что её глаза расширены, а лицо побледнело. — Что значит «прикасался»? — спросил Рон. Его голос прозвучал странно. Тихо. Неуверенно. — Гарри... Тишина. Гарри стоял, чувствуя, как кровь отливает от лица, как холод растекается по конечностям, как желудок сжимается в тугой, болезненный комок. Он, сам того не желая, сказал это. Выдал то, что скрывал три недели. То, что не мог доверить даже самым близким людям. Рон всё ещё смотрел на него и ждал ответа. Гермиона молчала, но её молчание было красноречивее любых слов. Она уже поняла и, Гарри видел это по её глазам. Она сопоставила факты, сложила два и два, и теперь смотрела на него с ужасом и состраданием одновременно. — Гарри, — повторил Рон, и его голос дрогнул, — ты говорил, что это был просто разговор. Что она пришла, вы поговорили, ты что-то заподозрил, и она ушла. Ты говорил... — Я соврал, — выдохнул Гарри. — Я соврал, Рон. Я не хотел говорить обо всем. Он замолчал. Его мутило по-настоящему. Перед глазами плыли тёмные круги, в ушах шумело. Воздух в гостиной вдруг стал плотным, спёртым, невозможным для дыхания. Ему нужно было выйти. Немедленно, иначе его вырвет прямо здесь, на ковёр. — Мне нужно... — начал он, но не закончил. Он развернулся и бросился к двери. Рон что-то крикнул ему вслед , кажется, его имя, но Гарри уже не слушал. Он вылетел в коридор, захлопнул дверь с такой силой, что портрет Полной Дамы возмущённо охнул, и побежал. Он не знал, куда бежит. Просто вперёд, по коридорам, по лестницам, подальше от гриффиндорской башни, подальше от друзей, подальше от собственных мыслей. Ноги несли его сами, мимо тёмных окон, мимо пустых классов, мимо портретов, которые провожали его удивлёнными взглядами. Наконец он остановился. Заброшенный туалет на четвёртом этаже. Гарри ввалился внутрь, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. А потом его вырвало. Он едва успел добежать до раковины. Желудок выворачивало снова и снова, хотя там почти ничего не было, он опять не ел нормально. Из горла вырывались рвотные спазмы. Он вцепился в края раковины, чувствуя, как дрожат колени, как кружится голова, как внутри всё горит. Где-то вдалеке капала вода. Кап. Кап. Кап. Монотонный, ритмичный звук, похожий на удары метронома. Гарри сосредоточился на нём, пытаясь успокоиться, но в голове крутилось только одно: «Малфой. Или Забини. Или кто-то ещё. Кто-то из них». И самое страшное: он не мог выбросить это из головы. Не мог просто забыть. Потому что теперь, когда друзья знали, это стало реальным. По-настоящему реальным. И ему придётся с этим жить. Потом дверь скрипнула. — Гарри? — голос Рона прозвучал тихо, неуверенно. — Ты здесь? Гарри не ответил. Он не мог. Но Рон, кажется, и не ждал ответа. Он вошёл в туалет, огляделся, заметил Гарри. Гермиона вошла следом. Она выглядела бледной. Она закрыла дверь, заперла её заклинанием и села на пол с другой стороны от Гарри. Некоторое время они молчали. — Простите, — выдавил наконец Гарри. Его голос был хриплым, сломанным. — Я не должен был кричать. — Ты не должен извиняться, — перебила Гермиона. — Это мы должны извиняться. Мы не должны были давить. — Особенно я, — добавил Рон. — Я дурак. Я думал, это смешно. Я не понимал, насколько всё серьёзно. Гарри, я... — Ты не знал, — сказал Гарри. — Я не говорил. — Теперь знаю, — тихо ответил Рон. Он помолчал, а потом осторожно, почти робко положил руку Гарри на плечо. — Мы с тобой, — сказал он. — Что бы ни было. — Я не хочу об этом говорить, — прошептал он. — Пока. Я не могу. — Мы не будем, — пообещала Гермиона. — Но когда будешь готов, мы здесь. Гарри кивнул.

***

Утро следующего дня началось для Гарри с глухой, свинцовой тяжести во всём теле. Он проснулся поздно, точнее, просто открыл глаза после нескольких часов беспокойного, рваного сна. Солнце уже стояло высоко, заливая спальню ярким светом, от которого резало глаза. Судя по тишине в гриффиндорской башне, большинство студентов уже ушли на завтрак. Он не пошёл. Теперь Рон и Гермиона знали. Знали, что кто-то не просто разговаривал с ним в ту ночь, а кто-то его трогал. И Гарри не представлял, как теперь смотреть им в глаза. Он кое-как заставил себя подняться, умылся ледяной водой, даже попытался пригладить волосы — безнадёжное занятие, как всегда. В зеркале на него смотрело осунувшееся, бледное лицо с тёмными кругами под глазами и красными прожилками на белках. Выглядел он так же паршиво, как себя чувствовал. В гостиной было пусто. Гарри пересёк её, стараясь не смотреть на кресло, в котором сидел вчера, и вышел в коридор. Идти никуда не хотелось, но сидеть в четырёх стенах было ещё хуже. Мысли, если их не заглушать движением, начинали крутиться по кругу, и тогда становилось совсем невыносимо. Он брёл по коридорам Хогвартса, разглядывая каменные стены, как будто видел их впервые. Мимо проходили студенты, кто-то здоровался, кто-то провожал его любопытными взглядами. Гарри не отвечал. Он вообще никого не замечал, пока из-за поворота прямо перед ним не выросла знакомая фигура. Панси Паркинсон. Она стояла посреди коридора, не давая ему пройти, и смотрела на Гарри с выражением холодной, сосредоточенной ярости. Тёмные волосы были убраны в тугой пучок, подбородок вздёрнут, губы поджаты. Она выглядела как человек, который принял решение и не собирается отступать. — Поттер, — сказала она, и её голос был похож на шипение змеи. — Нам нужно поговорить. — Не о чем, Паркинсон, — устало ответил Гарри, пытаясь обойти её. Она шагнула в сторону, снова преграждая ему путь. — Есть о чём, — отрезала она. — Я хочу знать, что происходит с Драко. И я хочу знать, при чём здесь ты. Гарри замер. Поднял на неё глаза. — Я понятия не имею, о чём ты, — сказал он. — Я с Малфоем даже не разговаривал толком с начала года. Какое отношение я имею к его состоянию? — Самое прямое, — прошипела Панси, и в её голосе была такая неприкрытая враждебность, что Гарри невольно отступил на шаг. — Я не знаю, что именно ты сделал. Может быть, шантажируешь его. Может быть, угрожаешь. Может быть, просто получаешь удовольствие, глядя, как он мучается. Но я знаю одно: это началось с тебя, Поттер. Всё это — его бессонница, его отвратительное самочувствие — это началось с тебя. И я не успокоюсь, пока не выясню, что ты с ним сделал. Гарри слушал её и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Он ничего не делал Малфою. Ровным счётом ничего. А теперь Паркинсон стоит здесь и обвиняет его неизвестно в чём, в то время как он сам уже несколько недель не может нормально спать и есть, и его тошнит от одной мысли о том, что кто-то использовал его тело без его согласия. — Я не делал Малфою ничего, — произнёс он медленно, чеканя каждое слово. — Ничего. Я с ним не общаюсь, Паркинсон, да и вообще стараюсь не находиться с ним в одном помещении. Если он плохо выглядит, это его проблемы, а не мои. — Тогда почему это началось именно с тебя? — настаивала Панси. — Я не знаю! — огрызнулся Гарри. — Может, тебе у него спросить? Ты же его лучшая подруга! — Я спрашивала! — голос Панси сорвался, и в нём на мгновение промелькнуло что-то, кроме злости, — отчаяние. — Он ничего не говорит. Он просто молчит и… впрочем не важно, — она запнулась, сглотнула, — я думала, ты знаешь, и что между вами что-то произошло. Гарри открыл рот, чтобы ответить, — и замер. «Я думала, между вами что-то произошло». Панси связывала состояние Драко с ним. Не с кем-то другим, а с ним. Она не знала, что именно произошло. Она не знала об Оборотном зелье, о ночном визите, о том, что случилось в его спальне. Но она знала Драко — лучше, чем кто-либо. И её интуиция, её наблюдения, её преданность другу привели её к единственному выводу: причина состояния Драко — Гарри. «Она думает, что я что-то сделал ему. Но я ничего ему не делал. А что, если это он?..» Мысль пронеслась в голове, как молния. Не новая, он уже думал об этом раньше, гнал от себя, отказывался принимать. Но теперь, глядя на Панси, на её бледное лицо, на её сжатые кулаки, на её отчаяние, он вдруг понял: она тоже это чувствует. Не знает фактов, но чувствует. Драко виноват перед ним. Драко что-то сделал. И поэтому ему так плохо. — Откуда ты знаешь, что его состояние связано со мной? — спросил Гарри, и его голос прозвучал тише, чем раньше. — Что именно он тебе сказал? — Неважно, — отрезала Панси. Её голос снова стал жёстким, колючим, как шипы на розе. — В конце концов, если ты тут ни при чём, значит, нам не о чем говорить. Она шагнула ближе, и Гарри снова увидел перед собой ту Панси Паркинсон, которую знал семь лет: надменную, острую на язык, готовую вцепиться в глотку любому, кто угрожает её другу. — Но если я узнаю, что ты солгал мне, — продолжила она, и её голос упал до шёпота, от которого у Гарри побежали мурашки по спине, — если выяснится, что дело всё-таки в тебе... я лично позабочусь о том, чтобы тебе было так же плохо, как ему сейчас. Ты меня понял? Гарри выдержал её взгляд. — Пустыми угрозами ты меня не напугаешь, Паркинсон. А душевные метания Драко, меня совершенно не касаются, разбирайся сама,— сказал он. Панси хмыкнула презрительно, развернулась и ушла, стуча каблуками по каменному полу. Гарри остался стоять в пустом коридоре, глядя ей вслед. Панси Паркинсон, верная подруга Драко Малфоя, только что подтвердила, пусть случайно, что состояние Драко связано именно с ним. Что бы ни случилось, это случилось между ними. И она, кажется, поняла это в ту же секунду, что и Гарри. Он привалился спиной к холодной каменной стене, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Его всё ещё тошнило. Его всё ещё трясло от мысли, что это мог быть Малфой. Но теперь к этому примешивалось что-то новое: мрачная, горькая уверенность. Он должен узнать правду. Какой бы она ни была мерзкой.