Иллюзия

Впервые это случилось на третьем курсе, и Драко до сих пор помнил тот день с тошнотворной ясностью. Клювокрыл кружил над озером, а Поттер, растрёпанный и перепачканный кровью, прижимал к себе Грейнджер и смеялся. Ветер трепал его чёрные волосы, солнце путалось в ресницах, и Драко, стоя на земле, чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Было что-то горячее, липкое, неправильное. Он тогда сказал себе: это ненависть. Просто ненависть. На четвёртом курсе ненависть стала голодной. Драко ловил себя на том, что смотрит на стол гриффиндора чаще, чем на собственную тарелку, и вздрагивает, когда Поттер смеётся над очередной глупой шуткой Уизли. На пятом, начал запоминать его расписание. Не специально, нет, просто так получалось, что он всегда знал, в каком коридоре можно случайно столкнуться с Поттером, чтобы тот бросил на него раздражённый взгляд. Этого было достаточно. Этого было мучительно мало. На шестом всё рухнуло. Метка, шкаф, страх, от которого сводило внутренности. И Поттер — вездесущий, подозрительный, преследующий его по пятам, но не с ненавистью, а с чем-то похожим на тревогу. Драко ненавидел его за это ещё сильнее. Ненавидел за то, что не мог перестать думать о нём, когда стоял на коленях перед шкафом, пытаясь починить проклятый механизм. А потом был седьмой курс, точнее, то, что от него осталось. Мэнор, плен, серая пыль на губах и ощущение, что жизнь кончена. И огонь. Адское пламя в Выручай-комнате, пожирающее всё на своём пути, жар, от которого плавилась кожа, и руки Поттера, схватившие его поперёк груди, дёрнувшие вверх, на метлу. — Держись, Малфой! — проорал Гарри ему в ухо, и Драко вцепился в него мёртвой хваткой, уткнувшись носом в его затылок. В тот момент, вися над огненной бездной, чувствуя, как бешено колотится сердце Поттера где-то под его пальцами, Драко понял три вещи. Первое: он жив только благодаря человеку, которого пытался уничтожить. Второе: он никогда не сможет расплатиться за это. И третье, самое страшное: то, что он принимал за ненависть все эти годы, было вовсе не ненавистью. Он любил Гарри Поттера с третьего курса. Любил так, как умирающий от жажды любит воду, отчаянно, безнадёжно, зная, что ему никогда не напиться. Восьмой курс должен был стать искуплением. Драко поклялся себе: он будет тенью, призраком, никем. Он не имеет права даже смотреть в сторону Поттера. Во-первых, Министерство следит за каждым шагом семьи Малфой, и любая провокация может стоить ему свободы. Во-вторых, Гарри спас его, и Драко обязан ему жизнью, а значит, не имеет права доставлять ему проблемы. И в-третьих — самое унизительное, Драко боялся, что если подойдёт слишком близко, то не сможет скрыть то, что горит у него внутри. Поэтому он старался. Он сидел на другом конце большого зала, не поднимая глаз от тарелки. Он сворачивал в другой коридор, когда слышал знакомый голос. Он даже научился дышать ровно, когда Поттер случайно оказывался рядом: в очереди в библиотеку, на зельеварении, в общей гостиной, куда восьмикурсников селили вместе, в одно крыло, но в отдельные спальни. Он не имел права на большее. Но у судьбы было паршивое чувство юмора. Всё началось с того, что Драко увидел перстень. Он листал старый номер «Ежедневного Пророка», который забыл кто-то из семикурсников в общей гостиной. На пятой странице была фотография — Гарри Поттер в своей комнате, даёт интервью о послевоенной жизни. Драко уже собирался перевернуть страницу, полный презрения к журналистской бестактности, когда его взгляд зацепился за что-то маленькое, блестящее на пальце Гарри. Серебряный перстень. Узкий ободок с выгравированным драконом. Драко чуть не выронил газету. Это был его перстень. Тот самый, который Нарцисса подарила ему на одиннадцатилетие. «Пусть он напоминает тебе, кто ты есть на самом деле, когда рядом не будет нас». Драко спрятал его в Выручай-комнате на шестом курсе, когда боялся обысков, — засунул в тайник под половицей среди старых учебников. Когда Адское пламя уничтожило комнату, он был уверен, что перстень сгорел вместе со всем остальным. И вот теперь он красовался на мизинце левой руки Гарри Поттера. Гарри нашёл его в пепле и носил, не зная, кому он принадлежит. Как трофей? Как напоминание о войне? Просто как симпатичную безделушку? Эта вещь была его. Не просто фамильной ценностью, а частью его самого, единственным, что осталось от прежней жизни, где мать ещё улыбалась, а отец ещё не был сломлен Азкабаном. И её носил человек, который даже не знал, что держит в руках чужое сердце. Он должен был вернуть перстень. И не важно, что Драко хотел вернуть это больше, чтобы почувствовать вкус жизни до войны вновь, когда он не был настолько сломлен, и когда еще были хоть какие-то взаимодействия с Поттером. Он не собирается вредить Гарри, не собирается красть у него что-то, помимо того, что было изначально его. Так, чтобы Гарри никогда не узнал. Оборотное зелье он варил в заброшенном кабинете на пятом этаже, куда никто не заходил со времён битвы. Двадцать один день. Три недели он приходил туда каждый вечер, проверял температуру, помешивал варево и ненавидел себя за то, что делает. Волос Джиневры Уизли он добыл в раздевалке после тренировки по квиддичу. Она оставила расчёску на скамейке. Драко, прячась за рядом шкафчиков, дождался, пока она уйдёт, и вытащил один-единственный волос, застрявший между зубчиками. Руки дрожали так, что он едва не выронил добычу. Почему именно она? Всё просто: из всех, кто был близок к Поттеру, только к ней у Драко был хоть какой-то доступ. Волос Грейнджер? Слишком умна, слишком подозрительна. Рон Уизли? Исключено — он бы почуял «хорька» за милю. А Джинни была достаточно беспечна и достаточно близка к Гарри, чтобы её появление в его комнате не вызвало вопросов. По крайней мере, так думал Драко. В день, когда всё должно было случиться, он до последнего сомневался. Стоял перед зеркалом в своей комнате, сжимая в руке флакон с мутно-зелёной жидкостью, и смотрел на своё отражение. Бледное, острое, с серыми глазами, в которых плескался страх. «Ты не обязан это делать», — сказал он себе. «Просто забудь. Это просто кольцо». Но это было не просто кольцо. Это было последнее, что у него осталось. И единственная возможность быть немного ближе к Поттеру, хотя бы взглянуть как тот живет мельком. Он выпил зелье залпом. Ощущение было такое, будто его вывернули наизнанку. Кости заскрипели, укорачиваясь, кожа запылала, покрываясь россыпью веснушек, волосы налились рыжиной, а в груди появилась странная, непривычная тяжесть. Драко зажмурился, пережидая волну тошноты, а когда открыл глаза, из зеркала на него смотрела Джиневра Уизли. Он долго разглядывал её лицо. Овальное, с мягкими чертами, усыпанное бледными веснушками, которые становились ярче на переносице. Губы чуть полнее, чем у него, глаза карие, тёплые — чужие. Волосы длинные, рыжие и волнистые, сейчас растрёпанные после трансформации. Драко провёл рукой по щеке, по шее. Он старался не думать о том, какого в принципе ощущение быть девушкой и активно это игнорировал. Он переоделся в то, что, по его представлениям, носила Джинни. Трансфигурировал свою мантию в простую юбку и свитер, как видел на ней пару раз в коридорах. Никаких гриффиндорских цветов, он не был настолько глуп, чтобы переигрывать. Просто повседневная одежда, в которой она могла бы зайти к Гарри вечером. На это у него был час. Пароль в гриффиндорскую гостиную он узнал случайно. Неделю назад, когда проходил мимо и услышал, как Симус Финниган крикнул его Невиллу. «Искра в камине». Банально, но Драко запомнил. Полная Дама подозрительно прищурилась на «Джинни». — А ты сегодня бледненькая, дорогуша. Не заболела? — Всё в порядке, — ответил Драко, стараясь смягчить голос до нужного тембра. Получилось, кажется, убедительно, потому что портрет нехотя открылся. Гриффиндорская гостиная встретила его теплом и запахом старого дерева. Огромный камин, в котором догорали угли, отбрасывал красноватые блики на вытертые ковры и массивные кресла. Всё здесь дышало уютом, обжитостью, какой-то небрежной, но тёплой заботой — полная противоположность слизеринским подземельям с их холодным камнем и зелёным полумраком. Драко на мгновение замер, впитывая эту атмосферу. Он никогда здесь не был. И, наверное, никогда больше не будет. Но времени на сантименты не оставалось. Он быстро пересёк гостиную и поднялся по лестнице в спальное крыло. Коридор был пуст — все, видимо, сидели в библиотеке или в общей гостиной. Драко отсчитывал двери: третья слева. Дверь была приоткрыта. Спальня седьмого курса, вернее, теперь уже восьмого, была такой же захламленной, какой он ее себе представлял. Везде валялись маггловские кроссовки, фантики от шоколадных лягушек и галстуки. Кровать Поттера была у окна. Он замер, прислушиваясь. Тишина. На подоконнике — пара книг в потрёпанных обложках, маггловские, судя по виду. На столе пергаменты, чернильница, огрызок свечи. Кровать застелена небрежно, одеяло сбито в ногах, на подушке — вмятина от головы. И запах. Тёплый, живой, с нотками сандалового мыла, старой кожи и чего-то ещё. У него перехватило дыхание. Он заставил себя сосредоточиться. Перстень. Он здесь ради перстня. Драко подошёл к тумбочке у кровати. На ней лежали очки Гарри, круглые, с потёртой оправой, и больше ничего. Он огляделся: может, на столе? Но там только бумаги. На полке над кроватью несколько книг, фотография родителе, маленькая коробочка с чем-то, похожим на маггловские часы. Перстня нигде не было. Значит, Гарри носит его на руке. Чёрт. Но ведь с утра на пальце ничего не было у него. Драко застыл посреди комнаты, чувствуя, как паника поднимается откуда-то из живота. Если перстень на Гарри, ему придётся ждать его здесь. Или уйти ни с чем. Или... Дверь скрипнула. — Джинни? Драко вздрогнул крупно и резко обернулся. В дверях стоял Гарри. Он был без очков, в одной белой рубашке с закатанными до локтей рукавами и домашних брюках. Волосы как обычно взлохмаченные. Он смотрел на «Джинни» с тёплым удивлением, слегка щурясь. Драко почувствовал, как мир покачнулся. Вот так, без очков, в домашней одежде, в мягком свете единственной свечи, Гарри выглядел... не так, как всегда. Не как герой с газетных страниц. Не как Мальчик-Который-Выжил. Просто как уставший молодой человек, который пришёл в свою комнату после долгого дня и увидел кого-то, кого, кажется, рад видеть. И от этого взгляда, такого тёплого, немного смущённого, полного какой-то мягкой, домашней нежности, у Драко внутри всё оборвалось. — Я не ожидал тебя сегодня, — сказал Гарри, прикрывая дверь. — Ты же говорила, что будешь в библиотеке до отбоя. Драко открыл рот, но не издал ни звука. Что сказать? Что она здесь делает? Он не знал их расписания, не знал их планов, не знал, как Джинни обычно заходит к Гарри и что говорит. Лишь учел, что Джинни в библиотеке была и у него полчаса времени было уж точно. — Я... передумала, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти беспечно. — Решила зайти. Гарри чуть наклонил голову, изучая её лицо. Его взгляд был внимательным, но обеспокоенным. — Что-то случилось? Ты какая-то напряжённая. Драко сглотнул. Напряжённая? Он был в панике. Его сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а в голове звенела пустота. Он не знал, как ведёт себя Джинни. Он не знал, вместе они или нет. После войны все говорили, что да, но он никогда не видел, чтобы они целовались на публике, только держались за руки пару раз. И теперь он копит себя за эту глупость и мысленно прощается со свободой. — Нет, ничего, — он покачал головой, отводя взгляд. — Просто устала. Гарри сделал шаг ближе. Потом ещё один. Он оказался совсем рядом — достаточно, чтобы Драко почувствовал запах его кожи, мыла и того самого яблока. У Драко подогнулись колени. — Ты давно не заходила просто так, — тихо сказал Гарри. — Я скучал. У Драко перехватило дыхание. Это «скучал» было адресовано не ему. Не Драко Малфою, который стоял сейчас в чужом теле, в чужой одежде, с чужими веснушками на щеках. Это было сказано Джинни. Девушке, которую Гарри, возможно, любил. Или любил когда-то. Или... Драко не знал. И от этого незнания его паника только усиливалась. — Я тоже, — прошептал он, потому что не ответить было бы странно. И это была правда. Он скучал. Скучал так, как не имел права. Гарри улыбнулся мягко, чуть печально. И протянул руку, чтобы убрать прядь рыжих волос с её лица. Драко замер. Пальцы Гарри коснулись его виска, скользнули к щеке — тёплые, чуть шершавые. Прикосновение было невесомым, почти благоговейным, и от него по всему телу Драко побежали мурашки. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Никто никогда не прикасался к нему так — с такой осторожной, трепетной нежностью. Гарри смотрел на него. Без очков его глаза казались темнее, глубже, и в них плескалось что-то, отчего у Драко защипало в носу. Так смотрят на того, кто важен. Так смотрят на того, кого боятся потерять. И Драко вдруг осознал, что Гарри никогда не посмотрит так на него. На настоящего Драко Малфоя. Никогда. — Джин, — прошептал Гарри, и его голос дрогнул. — Можно?. Он наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться. Его губы были совсем близко — Драко чувствовал его дыхание на своей коже, тёплое, с лёгким привкусом мятной пасты. Он хотел поцеловать её. И в этот момент внутри Драко что-то сломалось. Нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя. Это будет неправильно. Это будет мерзко по отношению к Гарри — позволить ему поцеловать себя, думая, что целует девушку, которую он любит. Это будет предательством. И это будет самоубийством для самого Драко, потому что если он узнает вкус губ Гарри Поттера, он не сможет забыть его до конца жизни. Он и так уже по уши вляпался, с третьего курса, безнадёжно и без шанса на спасение. Но это... это будет точка невозврата. Он резко отвернулся. Губы Гарри скользнули по его щеке тёплые, мягкие, и замерли. Драко зажмурился, чувствуя, как краска заливает лицо. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь коридор. Он не дышал. — Джин? — Голос Гарри прозвучал растерянно, почти обиженно. Драко открыл глаза и увидел его лицо — смущённое, с лёгкой тенью грусти, с вопросом в прищуренных без очков глазах. Гарри выглядел так, будто ему только что дали пощёчину, но он не понимает за что. И этот взгляд, черт возьми, делал с Драко ужасные вещи. Растерянный, уязвимый, такой тёплый и такой ранимый, ударил Драко сильнее любого заклятия. Да если бы он посмотрел хоть один раз так на него. Драко никогда бы в жизни не смог бы ему отказать. Как Джинни может ему отказывать? Как она в принципе выдерживает его взгляд? Он понял, что готов на всё, лишь бы этот взгляд не угасал. Лишь бы Гарри продолжал смотреть так, пусть не на него, пусть на иллюзию, пусть на кого-то другого. Лишь бы этот свет в его глазах не сменялся холодом. — Я... — голос Драко сорвался. — Прости, я просто... не ожидала. Гарри выпрямился, но не отстранился. Его рука всё ещё лежала на щеке Драко, большой палец поглаживал кожу мягко, успокаивающе. — Я напугал тебя? — спросил он тихо. — Прости. Я не хотел. Просто... — Он замолчал, подбирая слова. — Ты давно не позволяла мне. И я подумал... Он не закончил. Отвёл взгляд, и на его лице промелькнуло что-то похожее на боль. Драко смотрел на него и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное. Гарри думал, что Джинни его отталкивает. Что она больше не хочет его прикосновений. И от этого ему было больно. А Драко стоял в её теле и не мог ничего объяснить. Не мог сказать: «Дело не в тебе, Гарри. Дело во мне. Я не она. Я тот, кого ты ненавидел. Я тот, кто недостоин даже стоять здесь». — Я не... — начал он и осёкся. Что сказать? Что она не отталкивает? Что она просто не готова? Любое неверное слово могло разрушить то, что было у Гарри с Джинни, а Драко не имел на это права. — Ты не обязана ничего объяснять, — сказал Гарри, и его голос снова стал твёрже. Он выпрямился, убрал руку с её щеки, и Драко тут же пожалел об этом, почувствовав холод на том месте, где только что было тепло. — Я понимаю. Правда. Он не мог понять. Но он смотрел на «Джинни» с такой заботой, с таким терпеливым, грустным пониманием, что Драко захотелось закричать. А потом Гарри снова посмотрел ему в глаза. Внимательно и долго. И в его взгляде что-то изменилось. Он увидел что-то в глазах Драко, чего не должно было быть в глазах Джинни. Смущение. Панику. Желание. Дикое, отчаянное, затопленное страхом желание, которое Драко не умел скрывать в этом чужом теле, с этими чужими глазами. Он не пытался его показывать, оно просто было там, на самом дне, и Гарри, с его проклятой способностью видеть людей насквозь, кажется, заметил. Его взгляд стал мягче. Теплее. И в нём появилась та самая уверенность, которую Драко так хорошо знал по их дуэлям, уверенность человека, который решился, словно сейчас сделает что-то, о чем явно не будет жалеть. — Можно я попробую ещё раз? — спросил Гарри, и в его голосе не было настойчивости. Только вопрос. Драко не ответил. Не смог. Горло сдавило спазмом, язык прилип к нёбу. Гарри воспринял это как согласие. Или, возможно, он увидел ответ в её глазах — в этих проклятых карих глазах, которые принадлежали Джинни, но смотрели на него с отчаянием Драко. Он наклонился снова. Драко зажмурился. Сейчас это случится. Сейчас он узнает, каковы на вкус губы Гарри Поттера. Сейчас он пересечёт черту, с которой нет возврата. Твою мать. Губы Гарри коснулись его губ легко, почти невесомо. И Драко, раздавленный, потерявший себя в этом чужом теле, ответил. Он чуть приоткрыл губы. Самую малость, но этого хватило. Гарри поцеловал его глубоко. Мягко. Тепло. С той самой осторожной, трепетной нежностью, которая была в его взгляде. Его губы пахли мятой, а вкус был, Мерлин, такой приятный, что Драко стыдно даже себе признаться, о чем он думает. Он замер, не отвечая, но и не отстраняясь. Просто стоял, чувствуя, как губы Гарри скользят по его губам, как его дыхание смешивается с его дыханием, как мир сужается до этой точки соприкосновения. Внутри всё горело. Как будто разожгли пожар в нем похуже, чем в адском пламени. Он чувствовал себя настоящим вором чужой любви. Гарри отстранился первым. Его глаза блестели в полумраке, на губах играла лёгкая, смущённая улыбка. — Ты дрожишь, — сказал он тихо. Драко покачал головой. Он не мог говорить. Если он откроет рот, из него вырвется или рыдание, или признание, которое разрушит всё. — Хочешь чаю? — спросил Гарри. — У меня есть печенье. Гермиона присылает из Лондона, маггловское, с шоколадной крошкой. Посидим, поговорим просто. Он говорил так буднично, так тепло, будто они были просто двумя людьми, которые любят друг друга и могут позволить себе такие простые вещи. Разве у Гарри не было проблем со сном, с послевоенными переживаниями? Почему он сейчас такой, что разбивает сердце Драко. Похоже лишь рядом с Джинни он живой. Драко смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то медленно умирает. — Мне нужно идти, — выдавил он. — Уже? — Гарри нахмурился. — Ты только пришла. — Прости. Я вспомнила, что обещала... кое-что сделать. Он ненавидел себя за эту ложь. За каждое слово, которое слетало с губ Джинни, но принадлежало ему. Гарри помолчал. Потом кивнул, и его лицо снова стало тем самым, спокойным, понимающим, слишком взрослым для его лет. — Хорошо, — сказал он. — Тогда до завтра, Джин. Он не пытался её удержать и спросить, что случилось. Просто принял её решение, потому что уважал его. Потому что он был... таким. Слишком хорошим для чертового мира. Слишком хорошим для Драко. Драко развернулся и пошёл к двери. Ноги не слушались, в висках стучало, губы всё ещё горели от поцелуя. У самой двери он остановился. Обернулся. Гарри стоял посреди комнаты, сунув руки в карманы, и смотрел ему вслед. На его лице была лёгкая, грустная улыбка и что-то ещё, что-то, что Драко не успел разобрать. — Гарри, — сказал он, и голос прозвучал совсем тихо. — Да? — Я... — Драко сглотнул. — Спасибо. За чай. В другой раз выпьем. Гарри улыбнулся шире, и в его глазах промелькнула искра надежды. — Я буду ждать. Драко вылетел из комнаты и почти бегом преодолел коридор, гостиную, лестницу. Он не помнил, как выбрался из башни, как добежал до заброшенного класса на втором этаже, где оставил свою одежду. Действие зелья заканчивалось, и кожа горела, кости выкручивало обратно, волосы светлели. Он рухнул на холодный каменный пол, всё ещё в юбке Джинни, и разрыдался. Жгучая вина вперемешку с отвращением и ненавистью к себе выжигала его изнутри. Он не забрал перстень. Он забыл о нём. Забыл, зачем пришёл. Всё, что он забрал с собой, — это вкус губ Гарри Поттера и осознание того, что он никогда, никогда не сможет быть тем, кому этот вкус предназначен. В гриффиндорской же башне Гарри сидел на своей кровати, рассеянно вертел на пальце серебряный перстень с драконом и думал о том, что в глазах Джинни сегодня было что-то странное. Что-то, чего он никогда раньше не видел. Что-то, что заставило его сердце биться быстрее. Он посмотрел на перстень. На дракона, обвивающего ободок. И вдруг, сам не зная почему, поднёс его к губам и поцеловал холодный металл.