Дом, который мы не выбрали

Нил проснулся от того, что машина перестала вибрировать. Тишина была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками. Он открыл глаза и увидел, что они стоят на обочине, а Эндрю сидит, положив руки на руль, и смотрит в лобовое стекло. В тусклом свете приборной панели его лицо напоминало маску — бледное, неподвижное, с тенями под глазами, которые за последние недели стали только глубже. Нил не заметил, когда задремал, и теперь его шея затекла, а во рту пересохло. Он потянулся к бутылке с водой, стоявшей между сиденьями, и сделал глоток. Эндрю не двигался. Его пальцы лежали на руле расслабленно, но Нил знал, что это расслабление обманчиво. Он научился читать напряжение в теле Эндрю — в том, как чуть заметно подрагивают мышцы плеч, как сжата челюсть, как ровно и слишком медленно он дышит. Это было то состояние, которое Нил про себя называл «перед грозой». — Ваймак звонил, — сказал Эндрю, не оборачиваясь. Голос его был ровным, но Нил уловил в нём то, что сам называл «предгрозовой тишиной». Так Эндрю говорил, когда принимал решение, которое ему самому не нравилось. — И? — спросил Нил, хотя уже знал, что ответ ему не понравится. — Городок в Индиане. Бристол. Пропадают люди. Супружеские пары. Останавливаются в местном мотеле и исчезают. — Демоны? — Нил произнёс это слово тихо, почти шёпотом, хотя они были одни на пустой трассе. — Не знает. Но что-то нечисто. Нил ждал. Он уже научился распознавать паузы в речи Эндрю — они всегда означали, что сказано не всё. Эндрю молчал достаточно долго, чтобы Нил успел почувствовать, как внутри нарастает знакомое напряжение. Потом тот достал сигареты, прикурил, выпустил дым в приоткрытое окно. Запах табака смешался с ночной прохладой, и Нил вдруг подумал, что этот запах стал для него почти родным. Как скрип половиц на базе. Как смех Ники за ужином. Как тихий голос Эндрю, когда тот говорит что-то, чего не говорит больше никому. — В том округе видели странных людей, — сказал Эндрю. — Спрашивали про рыжего парня. Мир сузился до одной точки. Нил смотрел на свои руки, лежащие на коленях, и чувствовал, как кровь отливает от лица. Он провёл рукой по голове, ощутив жёсткие отросшие пряди. Рыжий цвет пробивался у корней уже сильно отросли. Скоро нужно будет подстричься, чтобы скорее ушли краше — Люди Натана? — спросил он. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Или просто местные, которые ищут кого-то другого. Ваймак не знает. — И ты хочешь проехать мимо. Эндрю докурил, затушил окурок в пепельнице, которая всегда лежала в подстаканнике. Его движения были медленными, почти ленивыми, но Нил видел, как напряжены его плечи. — Я хочу, чтобы мы не лезли туда, где нас могут ждать. Нил смотрел на дорогу, которая тянулась вперёд, исчезая в темноте. Три года он выживал именно благодаря этой логике: не высовываться, не оставлять следов, не привлекать внимания. Эта логика спасла ему жизнь десятки раз. Но сейчас что-то изменилось. Он сам изменился. Или, может быть, он просто устал. Устал бежать, устал прятаться, устал чувствовать себя трусом, который оставляет других умирать, потому что слишком боится собственной тени. Он посмотрел на динозаврика, который висел на зеркале заднего вида, и подумал о том, что Аарон, наверное, сейчас спит на базе, укрывшись пледом, который связала Эбби. А Ники в который раз пересматривает старое кино, потому что не может уснуть без шума. Они там, в безопасности. А он здесь, и Эндрю здесь, и каждый день, который они проводят в дороге, приближает их к тому, чего Нил боялся больше всего. Но если он будет бежать вечно, то никогда не перестанет бояться. — Давай просто проверим, — сказал он. — Быстро. Если почувствуем неладное — уйдём. Эндрю не ответил. Он завёл двигатель, и «Импала» выехала на трассу. Нил посмотрел на указатель, который мелькнул в свете фар: «Бристол — 15 миль». Внутри у него что-то сжалось, но он заставил себя дышать ровно. — Быстро, — повторил Эндрю. — И никакой самодеятельности. — Договорились. Нил откинулся на сиденье и закрыл глаза. Он не спал, просто слушал ровный гул мотора и дыхание Эндрю. Иногда ему казалось, что он мог бы узнать это дыхание среди тысячи других — такое же ровное, спокойное, как сам Эндрю. Или почти такое же. Потому что за последние недели Нил начал замечать то, чего раньше не замечал: как дыхание Эндрю менялось, когда они подъезжали к очередному городу, как его пальцы сжимали руль чуть сильнее, когда на трассе появлялась полицейская машина. Эндрю тоже боялся. Просто прятал это лучше, чем кто-либо из тех, кого Нил знал. Он достал блокнот из рюкзака и, прикрываясь темнотой, быстро написал несколько строк: «День двадцатый. Мы снова в дороге. Эндрю молчит, но я чувствую, что он что-то скрывает. Я не спрашиваю. У нас есть правило: не лезть друг другу в голову. Но сегодня правило кажется неправильным. Мы едем в Бристол. Я настоял. Может быть, это ошибка. Но я устал бежать.» Он спрятал блокнот, когда Эндрю переключил передачу, и уставился в окно. За стеклом проплывали деревья, поля, редкие фермы. Где-то там, впереди, был Бристол. И что-то, что ждало их там. *** Бристол оказался одним из тех городов, которые выглядят слишком правильными, чтобы быть настоящими. Нил заметил это сразу, как только они въехали на главную улицу. Аккуратные домики, выкрашенные в пастельные тона — бледно-жёлтый, нежно-голубой, кремовый. Подстриженные газоны, на которых не было ни одного сорняка. Церковь с побеленной колокольней, краска на которой блестела так, будто её обновили на прошлой неделе. Даже фонари стояли ровно, как солдаты на параде, и горели одинаковым приглушённым светом. Было уже за полночь, но город не спал. Нил видел свет в окнах, мелькающие за шторами тени. На них смотрели. Он чувствовал эти взгляды кожей — быстрые, скользящие, изучающие. Как будто каждый житель знал, что они приедут, и ждал этого момента. — Слишком чисто, — сказал Нил. — Слишком, — согласился Эндрю. Они медленно ехали по улице, и Нил считал лица, мелькающие в окнах. Старуха, отодвинувшая занавеску. Мужчина, вышедший на крыльцо с кружкой кофе, хотя было уже за полночь. Девушка, стоящая у окна второго этажа, с пустым взглядом, устремлённым на улицу. Все они смотрели, и никто не отводил глаз. На них махали. Мужчина в кепке, поливавший цветы у своего крыльца — хотя цветы не нуждались в поливе после заката — поднял руку и широко улыбнулся. Женщина с сумкой из продуктового магазина, которая шла по пустой улице в такое время, кивнула, будто ждала их. Дети на велосипедах, которые не должны были кататься в темноте, остановились, чтобы помахать, и их родители, стоящие на пороге, не окликнули их. Всё было слишком приветливым, слишком тёплым. Как ловушка, обложенная цветами. — Они будто рады нам, — тихо сказал Нил. — Слишком рады, — ответил Эндрю. — Как будто ждали. Мотель назывался «Приют путника». Вывеска была новой, краска блестела в свете фонарей, но само здание выглядело старым — стены из побелённого кирпича, потрескавшегося в нескольких местах, окна с резными наличниками, на которых уже начала отслаиваться краска, крыльцо, ступеньки которого прогнулись под тяжестью лет. Женщина за стойкой улыбнулась им так же широко, как и все остальные. У неё были седые кудряшки, очки в тонкой оправе и круглое, доброе лицо. Но глаза были пустыми. Нил видел это сразу — тот самый взгляд, который он научился распознавать ещё в детстве. Взгляд куклы, у которой внутри ничего нет. — Добрый вечер, — сказала она. — Вы надолго? — На ночь, — ответил Эндрю. — Проездом. — Оставайтесь дольше, — она протянула ключ, и Нил заметил, что её пальцы были холодными, когда они коснулись его ладони. — У нас тихо, спокойно. Отдохнёте от дороги. Нил взял ключ и почувствовал, как внутри шевельнулся холод — не тот, который предупреждал о демонах, а другой, тяжёлый, давящий, будто земля под ногами была пропитана чем-то древним и голодным. Он не обернулся, но знал, что она смотрит им вслед. В номере пахло дезинфекцией и чем-то сладковатым, как переспелые яблоки. Нил подошёл к окну, отодвинул занавеску. Из их номера была видна стоянка, часть главной улицы и, вдалеке, поле. Кукурузное поле, жёлтое и сухое, с редкими стеблями, торчащими как кости. В центре поля стоял столб. Нил не мог разглядеть его деталей, но знал, что там что-то есть. Что-то, что ждало. — Что там? — спросил Эндрю, подходя к нему. — Не знаю. Но что-то есть. — Ваймак сказал, что пары пропадали по ночам. Останавливались здесь, в этом мотеле, и к утру их машины исчезали. Вещи оставались в номерах. — Добровольно уйти и бросить вещи? — Нет. Нил отвернулся от окна. Он чувствовал, как внутри нарастает тревога, но не мог понять её источник. Город был чистым, люди — приветливыми, мотель — уютным. И всё это было неправильным. Как картинка, на которой всё на своих местах, но что-то не так с перспективой. — Нужно осмотреть поле, — сказал он. — Нужно поесть, — возразил Эндрю. — И подождать полной темноты. Если здесь кто-то охотится, он выйдет ночью. Они поели в закусочной через дорогу. Нил почти не прикасался к еде — он сидел, сжимая в руке кружку с остывшим кофе, и слушал, как местные подходят к их столику, улыбаются, спрашивают, откуда они, куда держат путь, нравится ли им в Бристоле. Он отвечал односложно, Эндрю вообще молчал, но это никого не смущало. Люди улыбались, желали хорошего отдыха и возвращались к своим делам. Их улыбки были одинаковыми. Слишком широкими, слишком тёплыми, слишком настойчивыми. Как будто их репетировали перед зеркалом. Когда официантка отошла, Нил тихо сказал: — Они будто рады нам. — Слишком рады, — ответил Эндрю. — Как будто ждали. Нил допил кофе, чувствуя, как горечь оседает на языке. Он смотрел на свои руки и думал о том, что они в ловушке. Не в той, которую можно увидеть, а в той, которая смыкается медленно, незаметно, как туман над болотом. *** Они вернулись в мотель, когда стемнело окончательно. Нил переоделся в тёмное, проверил нож, который всегда носил в рукаве, сунул в карман соль и зажигалку. Эндрю осмотрел дробовик, заряженный соляными патронами, и железный прут, который он никогда не оставлял в машине. Его движения были быстрыми, точными, без лишних жестов. Нил смотрел на его руки — бледные, с длинными пальцами, на одном из которых было серебряное кольцо, которое Эндрю никогда не снимал. Эти руки могли быть жестокими. Но они же были теми, которые перевязывали его рану в первую ночь. — Идём, — сказал Эндрю. Они вышли через чёрный ход, чтобы не светиться перед стойкой. Ночь была безлунной, и только звёзды тускло мерцали в вышине, редкие и далёкие. Воздух пах сухой травой и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как гниющие фрукты. Нил узнал этот запах. Он чувствовал его однажды, в детстве, когда мать везла его через поля Луизианы, и они остановились у старой фермы, где, по слухам, пропадали люди. Мать тогда сказала: «Никогда не выходи в поле ночью, Натаниэль». Он не понял тогда, почему. Теперь понимал. Город спал — в окнах не горел свет, на улицах не было ни души. Только ветер гулял по пустым дорогам, гоняя сухие листья, которые шуршали, как шёпот. Нил шёл первым, Эндрю — в двух шагах позади, и Нил слышал его дыхание — ровное, спокойное, как всегда. Это дыхание было единственной нитью, которая связывала его с реальностью, когда земля под ногами начала казаться зыбкой. Кукурузное поле встретило их шелестом. Стебли были выше человеческого роста, жёлтые и ломкие, они смыкались за спиной, скрывая обратную дорогу. Нил чувствовал, как земля под ногами становится холоднее с каждым шагом. Холод поднимался откуда-то из глубины, пропитывал подошвы ботинок, тянулся выше, к коленям, к груди. Он был не физическим — он был тем, что Нил научился чувствовать задолго до того, как узнал, что такое демоны. — Здесь, — сказал он, останавливаясь. Они вышли на поляну. В центре стоял столб — старый, почерневший от времени, с вбитой поперечиной, похожей на крест. На столбе висело пугало. Мешковина, набитая соломой, с тыквой вместо головы. Тыква давно сгнила, сползла набок, и из её пустых глазниц тянуло той самой сладковатой гнилью. Нил смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается холод — не тот, который предупреждал о демонах, а другой, тяжёлый, давящий, будто сама земля под ногами была пропитана чем-то древним и голодным. — Стой здесь, — сказал Эндрю и шагнул вперёд. В этот момент из темноты вышли люди. Они появились бесшумно, из-за стеблей, с фонариками и верёвками в руках. Их было много — Нил не успел сосчитать, они сомкнулись вокруг, и в свете их лица были спокойными, почти сонными. Эндрю выхватил дробовик, но первый удар пришёлся по его руке, выбивая оружие. Второй — по спине, заставляя упасть на колени. Нил рванулся к нему, но его схватили, вывернули руки, и верёвка впилась в запястья. — Не надо, — сказал седой мужчина, которого Нил видел днём в закусочной. — Вы гости в нашем городе. Мы просто хотим, чтобы вы побыли с нами подольше. Нил смотрел на его лицо и видел в его глазах ту же пустоту, что и у всех остальных. Но в этой пустоте было что-то ещё. Что-то непонятное. *** Их привели в старую церковь на краю города. Внутри не пахло ладаном — только сухой травой, воском и той же приторной гнилью, которая тянулась от поля. На алтаре стояли свечи, чёрные и толстые, их пламя почти не давало света, только отбрасывало тени на стены. А перед алтарём, в старом кресле с высокой спинкой, сидела женщина. Её лицо было изрезано морщинами, как старая карта, руки покоились на подлокотниках, и на каждом пальце блестели серебряные кольца. Она не улыбалась. Она смотрела на них с тем же спокойствием, с каким смотрят на вещи, которые уже принадлежат тебе. — Садитесь, — сказала она, и голос её звучал ровно, без злобы, без жалости. Нила толкнули на стул, Эндрю — напротив. Между ними стоял деревянный стол, на котором лежали старые фотографии и пожелтевшие газетные вырезки. Нил взглянул на одну из них — чёрно-белое поле, пугало на столбе, и надпись внизу: «Бристол, 1903». — Вы, наверное, удивлены, — сказала женщина. — Люди обычно удивляются. Думают, что в маленьких городках живут только добрые старушки и счастливые семьи. — Мы не удивлены, — ответил Эндрю. Его голос был ровным, но Нил видел, как напряжены его плечи. Он сидел, выпрямившись, смотрел на женщину в упор, и в его взгляде было что-то, что заставило бы отступить любого, кто ещё способен чувствовать страх. — Вы охотники, — женщина улыбнулась, и Нил заметил, что у неё не хватает нескольких зубов. — Я сразу поняла. У вас взгляд такой… беспокойный. Как у людей, которые ищут то, что лучше не трогать. — Мы ищем тех, кто пропал, — сказал Нил. — Супружеские пары. Их было шесть. — Семь, — поправила женщина. — Семь пар за последние три года. Но мы не убиваем их, если вы об этом. Мы просто отдаём. — Кому? — Тому, кто защищает нас. — Она подняла руку, и один из мужчин положил ей на ладонь старую фотографию. На ней было то же поле, то же пугало, но пугало стояло прямо, и в пустых глазницах тыквы горел огонь. — Наш город умирал. Сто лет назад, во время засухи, когда люди уходили один за другим, а те, кто оставался, готовились к смерти. И тогда оно пришло. Сказало, что защитит нас. От болезней, от неурожая, от всего, что приходит извне. А взамен мы будем приносить ему тех, кто не принадлежит Бристолу. — И вы согласились, — сказал Нил. — Мы выжили, — ответила женщина. — Наши дети не знают голода. Наши старики умирают от старости, а не от того, что приходит с дороги. Мы заплатили цену, но мы живы. — Вы убиваете невинных, — сказал Эндрю. — Вы убиваете демонов, — парировала она. — Какая разница? Мы все делаем то, что должны, чтобы выжить. Вы — охотитесь. Мы — приносим жертвы. Разве ваш мир чище? Нил хотел ответить, но слова застряли в горле. Он смотрел на её руки, на кольца, которые блестели в свете свечей, и думал о том, что она права. Он сам три года бежал, и за ним оставались мёртвые — те, кто пытался помочь, те, кто случайно оказывался рядом. Он не убивал их, но они умирали из-за него. И какая разница, чьи руки держат нож? — Этой ночью будет жертва, — сказала женщина, поднимаясь. — Вы и девушка, которая заехала в мотель час назад. Двое — это всё, что нужно. А завтра вы станете частью нашего города. Навсегда. *** Их вывели из церкви и повели обратно к полю. Нил шёл, спотыкаясь о сухие стебли, и чувствовал, как холод внутри разрастается. Не тот холод, который предупреждал об опасности, а тот, который говорил, что он снова не успел. Не успел спасти, не успел убежать, не успел защитить. Рядом шёл Эндрю. Он не смотрел на Нила, но шёл так близко, что их плечи почти касались. Нил чувствовал его присутствие как что-то твёрдое, нерушимое — единственную опору в этом поле, где земля под ногами казалась зыбкой, словно болото. На поляне уже стояла девушка — лет двадцати, с тёмными волосами, испуганными глазами и заклеенным ртом. Её держали двое местных. Увидев Нила и Эндрю, она дёрнулась, но ей не дали двинуться. Её лицо было бледным, на щеках блестели дорожки от слёз. — Не бойтесь, — сказала старейшина. — Это не больно. Оно быстро забирает. Нила привязали к столбу. Верёвки были жёсткими, впивались в запястья, оставляя ссадины. Он дёрнулся, проверяя, можно ли вырваться, но узлы держали крепко. Эндрю привязали к соседнему столбу, и Нил услышал, как он выругался сквозь зубы — тихо, почти неслышно. Старейшина начала читать. Слова были на языке, которого Нил не знал, но каждый звук отзывался внутри тяжёлой, давящей вибрацией. Земля под ногами стала холодной. Воздух сгустился, и в темноте, за пределами факельного света, что-то шевельнулось. Пугало зашевелилось. Сначала Нил подумал, что ему показалось. Но мешковина натянулась, солома зашуршала, и тыква медленно повернулась в их сторону. Из пустых глазниц потянуло сильным холодом. Пугало сползло со столба и встало на землю — выше человека, с руками, скрученными из проволоки и палок, с ногами, которые ступали бесшумно, не сгибаясь в коленях. — Не смотри на него, — произнёс Эндрю. Но Нил не мог отвести взгляд. Пугало двигалось к девушке. Она кричала сквозь кляп, дёргалась, пыталась вырваться, но её держали. Нил смотрел и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное. Та самая сила, которую он подавлял каждый день, которая ждала момента, чтобы вырваться. Она хлынула в него, горячая, требовательная, обещающая власть. — Нет, — прошептал он. Он рванул верёвки. Они впились в запястья, кровь потекла по рукам, но узлы не поддавались. Нил рванул снова, чувствуя, как дерево столба трещит под тяжестью его тела. Тёмная сила внутри росла, застилая глаза красным, и он слышал свой голос, но не понимал, что говорит. Верёвки лопнули, и он упал на колени, но тут же встал. В глазах потемнело, и только золотой отблеск, который он так тщательно прятал, теперь горел в темноте. Пугало остановилось. Оно повернуло тыквенную голову к Нилу, и Нил почувствовал, как его рассматривают. Изучают. Нюхают. Тьма, которая была внутри него, потянулась к тьме, которая была в пугале, и на секунду он почувствовал себя частью чего-то огромного, древнего, голодного. — Демон, — прошептала старейшина. В её голосе впервые прозвучал страх. Пугало сделало шаг к Нилу. Ещё один. Оно тянуло к нему руки, и Нил чувствовал, что если оно коснётся его, то выпьет всё — кровь, силу, саму суть. Но он не отступил. Он стоял, глядя в пустые глазницы, и ждал. — Эндрю, — выдохнул он. — Огонь. Сейчас. Эндрю понял. Он рванул верёвки, но те не поддавались. Тогда он вывернул руки так, что хрустнули суставы, и Нил услышал, как он зашипел от боли. Верёвки ослабли. Эндрю выскользнул из них и упал на землю, но тут же вскочил. Пугало было уже в двух шагах от Нила. Эндрю выхватил зажигалку, поджёг факел, который был воткнут в землю недалеко от него, и швырнул его в пугало. Пламя охватило соломенную тушу. Пугало зашипело — звук был похож на крик, но не человеческий, а тот, который издают животные, когда попадают в капкан. Оно заметалось, пытаясь сбить огонь, но пламя пожирало его быстро, превращая в чёрный, скрюченный скелет. Люди побежали в разные стороны. Старейшина кричала что-то, но её голос тонул в шуме огня. Девушка, которую никто не держал, сорвалась с места и побежала к дороге. Нил стоял на коленях, тяжело дыша, чувствуя, как тёмная сила внутри уходит, оставляя после себя слабость и пустоту. Перед глазами всё плыло. Он видел, как Эндрю перерезает верёвки на его руках, как хватает его за плечи, тянет вверх. — Вставай, — голос Эндрю был резким, но руки — осторожными. — Вставай. Нил встал. Ноги не слушались, но Эндрю держал его, и это было единственное, что имело значение. *** Они выбрались из города, когда небо на востоке начало светлеть. Нил сидел, откинувшись на сиденье, и смотрел на свои руки. Запястья были изрезаны верёвками, кровь запеклась, но раны уже начали затягиваться — слишком быстро для обычного человека. Он сжал пальцы в кулак, потом разжал. Всё работало. Эндрю вёл машину молча. Его правая рука лежала на руле, левая — на колене, и Нил видел, как она дрожит. Наверно это та самая рука, которую он выворачивал, чтобы освободиться. — Дай посмотрю, — сказал Нил. — Я сам. — Дай. Эндрю бросил на него быстрый взгляд, потом протянул руку. Пальцы были распухшими, но не сломаны — только вывихнуты. Нил достал аптечку с заднего сиденья и начал перевязывать. Он делал это молча, аккуратно, стараясь не причинять лишней боли. Когда закончил, он не отпустил, а просто держал его ладонь в своей. — Ты мог уйти, — сказал Нил. — Когда я вышел к нему. Ты мог взять девушку и уйти. — Я не ухожу. Слова прозвучали ровно, но Нил услышал в них то, что слышал только раз — в ту ночь, когда Эндрю признался, что боится за него. Тогда это было сказано шёпотом, в темноте, и Нил почти убедил себя, что ему показалось. — Почему? — спросил Нил. Он знал, что не должен спрашивать. У них было правило: не лезть друг другу в голову. Но сейчас правило казалось неправильным. Может быть, потому что они оба могли умереть сегодня. Может быть, потому что он устал играть в молчанку. Эндрю молчал. Нил уже подумал, что он не ответит, но потом услышал: — Я не знаю, кто я без тебя, — сказал Эндрю. — И не хочу узнавать. Нил не ответил. Он просто держал его руку, чувствуя, как дрожь уходит, как пальцы постепенно расслабляются. Потом он отпустил и отвернулся к окну. За стеклом проплывали деревья, поля, редкие фермы. Мир просыпался, и это было странно — видеть, как он просыпается, когда внутри у тебя всё ещё царит ночь. Он достал блокнот и написал: « День двадцать первый. Бристол. Мы чуть не погибли. Эндрю сказал, что не знает, кто он без меня. Я тоже не знаю. Я никогда не знал, кто я, пока не встретил его.» Он закрыл блокнот и спрятал его в рюкзак. *** Они остановились в мотеле за сотню миль от Бристола. Номер был маленьким, с выцветшими обоями и запахом дешёвого освежителя воздуха, но Нил был рад даже этому. Он сел на кровать, стянул куртку. Эндрю сидел на своей кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел в потолок. Его перевязанная рука лежала на одеяле, и Нил заметил, что он не курит. Это было странно — Эндрю всегда курил, когда не спал. — Ты как? — спросил Нил. — Жив. — Это не ответ. Эндрю повернул голову и посмотрел на него. В полумраке его глаза казались почти чёрными. — Я испугался, — сказал он. — Когда ты вышел к нему. Я подумал, что не успею. — Но успел. — В этот раз. Нил смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не мог дать названия. Не благодарность. Не облегчение. Что-то большее. — Мы больше не будем лезть в такие места, — сказал он. — Будем, — ответил Эндрю. — Потому что мы не умеем по-другому. Но я буду рядом. Это не обсуждается. Нил кивнул. Он хотел сказать что-то ещё, но слова не шли. Вместо этого он лёг на кровать, закрыл глаза и почувствовал, как усталость накрывает его тяжёлым одеялом. *** Утром он проснулся от запаха кофе. Эндрю стоял у окна с двумя стаканчиками в руках — один для себя, второй для Нила. На тумбочке лежал бумажный пакет, и Нил уже знал, что там. — Пончики, — сказал Эндрю, заметив его взгляд. — Ты их не оставляешь мне? — Оставляю. Один. Нил взял пончик. Он был с глазурью и разноцветной посыпкой, и Нил подумал, что Эндрю, наверное, специально выбрал самый яркий. Он откусил, чувствуя, как сахар тает на языке. Сладкое всё ещё было непривычным, но он больше не думал, что это плохо. Может быть, потому что сладкое было частью Эндрю, а Эндрю стал частью его жизни. Потом он достал блокнот и написал: « Всё ещё день двадцать первый. Мы живы. Эндрю купил пончики. Оставил мне самый яркий. Я всё ещё не люблю сладкое, но теперь это не важно.» Он спрятал блокнот и вышел на улицу. Эндрю стоял у «Импалы», проверяя давление в шинах. Солнце только начинало подниматься, и свет падал на его светлые волосы, делая их почти белыми. Нил смотрел на него и думал о том, что вчерашняя ночь изменила что-то между ними. Или, может быть, просто позволила увидеть то, что уже было. — Поехали? — спросил Нил. — Поехали. Он сел в машину, и «Импала» выехала на трассу. Динозаврик на зеркале качнулся, поймав солнечный луч. Нил смотрел на него и думал о том, что Аарон, наверное, сейчас завтракает на базе, а Ники пытается украсть у него тост. Он улыбнулся. Впервые за долгое время — просто так, без причины. *** За сотни миль от них, в старом особняке на окраине Нового Орлеана, Натан Весницки сидел в кожаном кресле и слушал. Лола стояла перед ним, её длинные тёмные волосы падали на плечи, жёлтые глаза светились в полумраке. Она рассказывала о Бристоле, о пугале, о том, как Нил чуть не погиб, и как охотник вытащил его в последний момент. — Он бежит, — сказала она. — Они оба бегут. — Бежит, — повторил Натан. Он перекатывал слово на языке, как сладкую конфету. — Мой сын бежит. Как его мать. Как все, кого я когда-то настигал. — Забрать его? — Нет. — Натан поднялся и подошёл к окну. За стеклом шумел ночной город, огни мерцали вдали, и в этом шуме ему слышался голос сына. — Пусть бежит. Чем дольше он бежит, тем слабее становится. Тем больше верит, что может спрятаться. А когда он устанет… когда поймёт, что прятаться некуда… он придёт сам. — А если нет? Натан обернулся. В его глазах горело золото — то же самое золото, которое Нил видел в своём отражении, когда забывал надеть линзы. Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Он придёт, — сказал Натан. — Потому что я — его единственное будущее. Он может бежать сколько угодно, но в конце концов он вернётся. Они всегда возвращаются.