Давай разукрасим мир

      …И так действительно было.       Несмотря на то, что Арсений уже не скрывал личного номера, поделился профилями в других соцсетях, Антон все равно каждый раз предупреждал, что посетит мастерскую непосредственно через «Кляксу». Арсений же, в свою очередь, поддержал традицию.       Шастун, избавившись от изнурительной подготовки к просмотру, решил приступить к написанию картины для «Улья», как давно обещал.       Не то чтобы он был в долгу перед баром — хотя это тоже, с учетом периодов бедного студенчества, — просто хотелось порадовать людей, которые остаются рядом уже так долго и явно заслуживают ответный жест в виде подарка.       К тому же Шастун нашел в этом повод посещать полюбившуюся мастерскую каждый день.       Там действительно работалось лучше: глаза не болели, руки не уставали, голова не ходила кругом — кругами ходил только Арсений Сергеевич, видать тоже не желая отдыхать перед праздниками.       Его основной задачей стали заказы клиентов из Европы, над которыми мужчина пропадал день и ночь, иногда засыпая прямо в мастерской.       Антон не знает, где живет Арсений, а судя по тому, что в мастерской он проводит больше всего времени, лишь переключаясь на поездки в академию, она и была его домом. По крайней мере, так думал Антон.       Параллельно Шастун наблюдал за тем, как Попов мечется, стараясь совмещать заказы и создание реквизита. Мужчине явно не хватало пары лишних рук, так что Антон смог разделить часть этой удивительной работы:       — Нет, темно-синий сюда не подойдет. Нужен глубокий кобальтовый.       — Я могу спросить у Оксаны. У нее куча знакомых с дизайнерского. — Антон наблюдал, как мужчина тупо пялился на грудную клетку женского манекена, бормоча что-то под нос.       Ткань была нужна для имитации жабр.       — Что? — Арсений испуганно глянул на Шастуна — похоже, тот разговаривал сам с собой.       — Говорю, могу поспрашивать. Правда, не уверен, что найдется именно атлас.       — Да. Хорошо. — Мужчина задержал нечитаемый взгляд на парне. — А знакомых оригамистов у нее нет?       Это был не первый такой вопрос, который выбивал Антона из колеи и заставлял на несколько долгих секунд напряженно выгибать бровь в раздумьях.       Арсений частенько мог застать врасплох парня своими, не с первого раза понятными идеями, которые — если посчастливится — Антону объясняли полноценно:              — Что, если сделать бумажный макет автомата — детализированный, настоящий. И всучить в руки манекену в шубе из песца и ботинках из крокодильей кожи? — Арсений отложил ножницы и заметно расслабился.       — Такая себе отсылка на избирательную экологию?       — Типа того. — Мужчина легко улыбнулся, радуясь, что ход его мыслей был понят.       — Почему бы тогда не всучить гарпун манекену с жабрами?       Арсений несколько долгих секунд внимательно смотрел в глаза юноши —кажется, Антон попал прямо в точку.       — А это мысль. — Мужчина мгновенно нащупал потертый блокнот в завалах синей ткани и быстро записал идею.       — Не сомневаюсь, что гарпун Вы найдете без проблем, раз уж и шуба, и крокодильи тапочки уже есть. — Антон обогнул Арсения Сергеевича, намереваясь переложить рулон ткани на место.       Арсений, чуть склонившись, тихо произнес:       — А еще у меня есть полицейская фуражка и латексный плащ.       Слова теплым дыханием долетели куда-то в район шеи. Парню пришлось промолчать лишнюю секунду, переваривая сказанное.       — Тоже собираетесь использовать для выставок? — рулон оказался в руках, и Антон отошел на более безопасное расстояние.       — В том числе.       «В том числе. Хорошо».       Расспрашивать Арсения о происхождении некоторых вещей в мастерской Антон решался через раз. Как оказалось, пробитый «Уступи дорогу», найденный у железнодорожных путей, был просто пустяковой вещицей, в сравнении с инвентарем Попова.       Тот заимел куда более интересные предметы, все время привлекающие внимание:       — Это… что? — Антон замялся, пытаясь подобрать нужный тон.       Арсений, отвлекшись от написания картины, выглянул из-за холста и описал, казалось бы, очевидную урну для праха совсем неожиданно:       — Это останки нереализованных идей.       И вновь спрятался за мольбертом, очевидно решив, что новоиспеченный помощник сразу все понял.       Антон не мог оставить это просто так и, крепко держа урну, быстрым шагом направился за ответом:       — Объясните.       Мужчина глубоко вздохнул и оставил кисть — от него не отстанут:       — Ну, все, о чем я мечтал или просто представлял, но в реальность не превратил, я записывал на бумагу, а затем сжигал. В урне пепел.       Антон отвернулся и несколько раз тупо покивал головой. Требовалось периодически проверять себя и ощущать что-то физическое, как, например, щипок кожи, дабы распознать, что мерещится, а что явь.       «С ним же с ума сойти можно», — каждый раз проскакивало в голове. Странно, что эта мысль не пугала. Хотя в здешней обстановке странным было все.       Антон, в свою очередь, не отставал и периодически тоже вводил Арсения в ступор, когда тот расспрашивал о подробностях «мухоморов».       За эту неделю с хвостиком у мужчин появилась еще одна приятная традиция: когда монотонная работа над картинами превращалась в молчаливое, муторное занятие, сжирая час за часом, они отрывали друг друга от работы простым «Чайку?», что, конечно, тянуло за собой разговоры.       В эти, учащающиеся с каждым днем, моменты их диалоги перетекали из расспросов о тонкостях работы к идеям и размышлениям о будущем.       Арсений с упоением слушал рассказы Шастуна о поездках по областям России, где даже в самой забитой глуши красовались вырвиглазного цвета «мухоморы» на тусклых стенах.       Антон же, со свойственным ему восхищением — почему-то появившимся в стенах только этой конкретной мастерской, — не переставал удивляться и откровенно радовался, когда Арсений легко объяснял каждую мелочь очередной сумасшедшей идеи.       Шастун одновременно испытывал массу ярких ощущений: с ним делились, доверяли сокровенное, разделяли планы, показывали, учили и просто были рядом — и не кто попало, а человек, всех этих ощущений создатель.       Антон не помнит, когда в последний раз нечто подобное с ним случалось. И случилось ли вообще?       — Кстати, хотел спросить, — сделав глоток горячего чая начал Арсений, — картина, которую ты сделал для меня. Там подпись — «КГ». И такая же была на «мухоморе». Что это значит?       Точно. Антон совсем позабыл об этой картине, как и том, почему именно на ней решил оставить узнаваемый отпечаток.       С минуту он молчал, уютно усевшись в кресле напротив единственного незаколоченного окна второго этажа. Пушистые крупные снежинки подсвечивались лучом фонаря. В полутьме заваленной реквизитом мастерской было спокойно и тихо, а пальцы млели от тепла чашки с причудливой рожицей.       Краем глаза парень видел, как за ним наблюдают и, кажется, все еще ждут ответ. Почему бы не потянуть интригу?       — Может, как-нибудь Вам расскажу. — Пришлось спрятать насмешливую улыбку в чашку.       В самом деле, не терять же голову.       Нельзя так легко раскрывать то, что, по сути, результат когда-то импульсивно принятого решения, впоследствии приобретающего все более запутанную форму.       Все, что сегодня можно назвать художественным «порядочным беспределом», началось с удачно попавшегося баллона дедовской краски.       Но Антон не хотел лишать Арсения такого же азарта и интереса к чьему-то творчеству, какое испытывал сам, а потому создавал интригу даже там, где ее нет.       Шастун переживал, что годами скрытого дела на словах окажется мало: он ведь и впрямь никогда не произносил вслух, чем занимается, а расспросы Попова каждый день и так исчерпывали этот минимум.       Чего там рассказывать: первые попытки, погони от пьяных бомжей и обозленных копов, сообщество, поездки в разные города. На словах — мелочь, а ведь полжизни заняло.       К слову, картины с подписью «КГ» в мастерской не оказалось. Ее Попов действительно потащил к себе домой.       «Все-таки дом у него есть. Невероятно».       Это было тоже причиной, по которой Антону приходилось иногда прятать еле уловимую, но рискующую стать заметной с яркой мимикой улыбку в ворот худи. Ну какого черта человек, у которого есть «прах нереализованных идей», будет всерьез любоваться работой студента-любителя?       Ладно, может не совсем так самокритично, но везти ее домой?       Не смыть краску, чтобы очистить холст; не перекрыть другим рисунком; не оставить пылиться здесь.       Отвезти. Домой.       Антон пару раз представлял, как могут выглядеть покои Его Величества-Концептуалиста, и с каждым разом воображение прорисовывало все более сумасшедшую планировку, с горизонтальными дверьми и прикрученной к потолку мебелью, стоило тому выдать очередное: «Как это вообще могло прийти в голову?»       Перебирая забитые полки в поисках подсвечника, Антон наткнулся на сломанный, древний метроном; ящик с фарфоровыми осколками, подписанный красным «ХРУПЧАЙШЕЕ»; шарнирную куклу и ее глиняное подобие…       — Шастун! Спустись! Мне помощь нужна. — Антон, копошась в разноцветных лентах, рискуя замотаться в них, как мумия, отвлекся, когда услышал крик с первого этажа.       «В лентах я бы смотрелся не хуже», — пронеслось в голове, когда парень, задержавшись на лестнице, увидел следующую картину: Арсений, одежда которого сверкала от опавших кусочков некачественной мишуры, стоял, обмотанный блестящим «дождиком», и руками придерживал падающую елку.       Попов, как уже успел привыкнуть Антон, любил переключаться между занятиями. Иногда того тянуло перебрать старые холсты, разобрать мешки с театральными костюмами… А сейчас, видимо, вспомнив, что на носу Новый год, — украсить мастерскую.       Антон неспешным шагом подошел ближе, мысленно надеясь, что елка упадет и Арсению придется во всем этом блестящем виде, с дождиком на шее, поднимать ее и тихо ругаться. Хотелось веселых шалостей.       — Ты бы еще завтра пришел. Держи ее.       — Арсений Сергеевич, в таком виде Ваше ворчание звучит как-то несерьезно.       Антон словил убийственный взгляд, и уже через секунду елка, чтоб ее, поменяла вектор падения и тенью нависла над парнем.       — Какого хрена она такая тяжелая? — Шастун, не ожидая подставы, вдруг поменялся в лице — стало понятно, почему Арсений так громко звал.       — Потому что у нее металлическая опора. Оригинальные неустойчивые.       — Теперь если упадет, то уже не поднимешь.       — Так не дай этому случиться.       Вдвоем мужчины выровняли металлическо-пластиково-зелено-тяжеленное чудо и отошли на безопасное расстояние. Скорее всего, ходить теперь придется вокруг нее и очень аккуратно.       — Хочу ее в розовый покрасить. У тебя баллоны с собой?       — Ага. Вы уверены, что стоит? Надо же на улице красить, а ее хрен поднимешь.       Арсений глубоко вздохнул. Оба смотрели на громоздкую елку высотой на уровне глаз Антона.       — Покрасим здесь. Придется денек-другой не работать тут. Я постараюсь доделать заказ дома. У тебя как там с картиной? — Мужчина сложил руки на груди, все еще обмотанный мишурой.       Теперь даже без «Чайку?» оба без слов доставали чашки.       — Тогда тоже закончу дома, там немного осталось. — Зашумел чайник, Антон уселся на ведро краски. — Я думал, Вы забыли про Новый год.       — Я и не помню о нем обычно. Просто… перебирал старье. Нашлась елка. — На мгновение мужчина остановился с чайным пакетиком в руке. — Тебе не нравится розовый?       — Почему. Розовый нравится. Нормально. — Антон как-то озадаченно и с некой тоской взглянул на преподавателя: как можно не помнить о таком празднике? — Вы не отмечаете?       Мужчина рассмеялся, когда увидел потускневшего парня: неужели это и впрямь так важно?       — Да нет. Давно уже так. — Арсений пристроился у лестницы, головой откинувшись на перила. — Никогда не умел справлять праздники.       — Получается, и планов никаких нет?       Арсений в удивлении вскинул бровь:       — Вообще-то собирался полностью закончить заказы. А что, есть предложения?       Теперь уже Антон удивился:       — Да нет. Просто не привык, что кто-то проводит этот день в одиночестве и за работой.       Повисла тишина, нарушаемая монотонным жужжанием тепловентилятора. Свет настенных бра создавал красивые тени мольбертам, столу из покрышек, манекенам и… елке. Первый этаж превратился в продолжение хаоса наверху. Антон осматривал помещение и вспоминал, как впервые оказался здесь в день выставки.       Помнит чистоту, голубое свечение, картины, силуэты людей. Помнит и свою картину, что долгое время пряталась в тени прямо по центру.       Шастун поднял голову, увидел торчащее крепление на стене, медленно опустил подбородок — елка ужасно не вписывалась сюда в этом темно-зеленом заводском цвете, выглядела как черное пятно посреди уютного бардака.       Оставив чашку и резко вскочив на ноги, Антон побежал наверх за рюкзаком с баллонами.       Может, Попову просто не хватает необычных красок в этом празднике? Красный, зеленый, белый — негусто.              Почему бы не сделать маленькое исключение? Розовая елка придаст новизны древнему празднику, а может, и сумеет произвести особое впечатление на скептика.