Из пепла восставший

      Боль. Тихая, глухая, всего лишь отголосок тяжестью в висках и теле, будто изо всех сил вдавили в землю. Отсыревший запах холодного камня и пепла, ужасный гул в голове. Перед глазами всё плыло. Яркие фрагменты образов вспыхивали, через миг бесследно тая, не собирались в единую картину.       Взгляд зацепился за яркий луч света, в котором кружились мириады золотых точек. За ними бархатистая, глубокая тень. В ней что-то торчало: угловатое и чёрное, бесформенное с торчащими, словно клыки, острыми щепками. Это нечто было похоже на… на что?..       Я перевёл взгляд на пол и встретился с трещиной, тут же вытеснившей из головы последнюю мысль. Она была больше и черней трещинок рядом. Я проследил за ней взглядом. Удивительно ровная она шла вдоль доски, но потом вдруг резко изогнулась наверх и разбежалась по паркету россыпью ломаных линий. Самая широкая из них достигала верха, где обломанные доски обнажали камень.       Как странно.       Я смотрел на луч света, на пляшущую в нём пыль, на чёрный контур в тени. Но всё это никак не складывались в единое целое. Оно просто было.       Гул начал стихать. Но за ним пришёл ужас, дрожью прокатившийся по телу.       ФРЕЙ.       И в тот же миг мозаика лоскутков резко соединилось в единое целое. Потолок с дырой. Груда обгорелой мебели. Каменные стены. Пепел на полу. И над всем этим, нависая и давя, чудовищное воспоминание: всепоглощающий огонь, а в его центре гигантская, искривлённая тень.       Языки адского пламени, бушевавшие совсем недавно, обожгли изнутри.       Сколько часов, а, может, и дней прошло с момента пожара? Куда делся дракон? Кому удалось выжить? Но самое важное – где сейчас Фрей?       Резко сев, сделал несколько глубоких вдохов и понемногу совладал с собой, подавив волну паники. Где бы он ни был, я могу отыскать его.       Но пальцы вдруг дрогнули. Воздух застрял в горле. Где-то в самой глубине, куда я боялся смотреть, шевельнулся леденящий червяк сомнения.       А если нет?       Если вместо ковра я увижу пепел? Если вместо мебели – груду обугленных балок? Если маячок лежит среди развалин, и связь тлеет лишь потому, что камень выдержал жар огня? Скрюченными пальцами шеи коснулась ледяная рука липкого страха. Страха увидеть, что я опоздал не на минуты, а навсегда.       Я почти ощутил этот образ отчаяния: чёрный контур на фоне выгоревшего коридора. Серьга, лежащая в пыли.       Нет. Успокойся. Что бы ни было по ту сторону, это уже случилось, и я ни на что не могу повлиять.       Я собрал волю в тугой, болезненный комок, подавляя дрожь, и настроился на связанный маячок.       И вдруг перед внутренним взором предстала безмятежная роскошная комната в бежево-бордовых тонах. Солнечный свет, лившийся через огромные сводчатые окна, постепенно растопил ком страха в груди, уступая место лёгкой, сладковатой слабости облегчения.       Мой взгляд скользнул по просторной лоджии с диваном у окна невероятных размеров и стеллажами по обе стороны, заставленными книгами, диковинными фигурками и статуэтками. Затем перешёл через резной арочный проём в саму спальню. Там, напротив массивного, но изящного камина с золотыми узорами, возвышалась двуспальная кровать под бархатным балдахином.       Но больше всего поражали зелёные лозы. Густые, живые, усыпанные мелкими белыми цветками, они вились по камину, карабкались по колоннам, оплетали камень стен. Вьюн словно бы был не просто украшением, но полноправным хозяином комнаты, безмолвным свидетелем чьей-то жизни.       И только тогда, успокоенный навязчивой картиной чужого уюта, я заметил среди прочих безделушек небольшую резную шкатулку на каминной полке. В ней одиноко покоилась вторая серьга.       С лёгким сердцем я отпустил видение. Комната растаяла, оставив после себя лишь твёрдую уверенность в том, что Фрей жив. В чьём бы доме он ни находился сейчас, он в безопасности. Теперь мне предстоит добраться до него, не привлекая к себе излишнее внимание. Конечно, я бы мог шагнуть к нему прямо сейчас, но сперва мне хотелось бы разузнать о том, как на мире отразилась недавняя трагедия.       Я встал на ноги и отряхнулся. Рукава были порваны, вышивка обуглена, ткань пропитана едким пеплом – огонь не пощадил одежду, но на коже не было и следа ожогов. Хорошо. Значит, последний отчаянный щит сработал. Выдержал тот адский огонь и скрыл меня от взгляда самого дракона. Щелчок пальцев, и дыры затянулись, сажа осыпалась, цвет снова стал насыщенным. Ещё один жест, и балетки сменились тяжёлыми, надёжными сапогами, чья подошва не боится ни гвоздей, ни стекла.       Только сейчас я огляделся вокруг и обнаружил себя в библиотеке. Точнее в том, что некогда ею было. Призрачный контур стеллажей, обугленные прямоугольники по всему периметру комнаты, да груда едва различимых корешков книг.       Горькая усмешка коснулась губ, но не от сожаления, а от жестокой иронии. Вчера, сидя в этой же библиотеке, я выжимал из себя последние силы, чтобы успеть прочесть хоть что-то, выхватить хоть крупицу истории, наметить вектор своей миссии.  А теперь… Теперь меня никто не подгоняет, никто не заглянет в дверь через пятнадцать минут, приглашая к обеду. Я могу воскресить каждый фолиант, погрузиться в любой трактат. Но в этом больше нет необходимости.       Единственным выходом из библиотеки была дыра в противоположном углу стены, да и мне, говоря по правде, не хотелось оценивать последствия пожара изнутри.       Я осторожно переступал обломки обрушенного потолка, а под ногами хрустел пепел – всё, что осталось от чьих-то страхов и чувств, надежд и мечтаний. За иллюзиями никто из них не видел настоящей угрозы, и такова их расплата за слепоту. Они так старательно заколачивали окна, боясь сквозняка, что не услышали, как ломают дверь. Я не чувствовал ни толики жалости ни к кому из них за исключением, разве что, миссис Хофф, если ей не удалось спастись. А Агнес… её, пожалуй, стоит поблагодарить каждому, кто погиб в ту ночь. Её запрет на магию стал тем самым замком, который они с радостью защёлкнули изнутри.       Дыра в стене выходила на сад, который открылся не менее удручающим зрелищем: огонь уничтожил всё, оставив после себя лишь черные ветки, стволы и остатки оградок, однако не добрался до леса. Я с тоской окинул взглядом выжженный пустырь, ещё недавно радовавший глаз пышным цветом зелени и жизни.       – Всему рано или поздно приходит конец, – вздохнул я с сожалением, – иной раз и такой бесславный.       По правде говоря, сожалел я лишь об утраченных загадках. Мне только-только показали самый любопытный паззл, и тут же вырвали его из рук. Кто прятался в тени розовых кустов, пристально за мной наблюдая? Что сломало Агнес? Теперь я никогда не узнаю. От всех этих интриг, страхов и надежд один лишь пепел под ногами. Остались только якоря Илии. Но какой в них смысл? Бесполезные инструкции для разговора с мёртвыми.       Перегнувшись через остаток стены, я взглянул вниз. Каменная отмостка и изуродованные скелеты деревьев не сулили мягкой посадки. Впрочем, больше некому было о них беспокоиться, как и некому возразить, если они обратятся в пыль.       Лёгкий жест – и несколько стволов, способных мне помешать, рассыпались, словно их и не было вовсе.       Спрыгнув на землю, я вдохнул воздух, отдававший едкой гарью. Запах жжёной древесины всё ещё был слишком ярок, слишком свеж. Минуло не более двух ночей – предположил я. Да и, с другой стороны, имело ли это значение? Я не собирался вести здесь расследование, считывать магические следы. Вряд ли они подсказали бы, откуда пришёл и куда скрылся Чёрный дракон. Скорее всего, он подчинялся кому-то из гостей, недовольных политикой Агнес. Герцогу Экланну? Этой трусливой, но шустрой крысе? Сомневаюсь, что у него хватило бы сил подчинить столь могущественное существо. Да и ума, чтобы провернуть подобное. Но разве может медный полудракон подчинить цветного дракона? Хотя, почему бы и нет? Ведь все гости были медными полудраконами или людьми, и у кого-то из них он-таки сидел на привязи. Как бы то ни было, вычеркивать герцога из подозреваемых я бы не стал.       Однако кое-что не отпускало меня, не давая спокойно повернуться к дому спиной и уйти в сторону деревни: дракон узнал меня. Назвал по имени. Илия.       И вот что смущало больше всего: магическое чудовище, созданное для разрушения, – говорило. А значит, оно разумное. Но оно не увидело во мне самозванца, тень, подделку. Оно увидело своего врага. Того, кто должен был сгинуть в его пламени столетие назад.       По спине пробежал холодок, но не от страха, а от осознания. Осознания того, что граница между мной и легендой оказалась куда тоньше, чем я думал. Настолько тонкой, что её не разглядели даже глаза хаоса.       Я стиснул зубы, пальцы непроизвольно сжались в кулаки от внезапной вспышки гнева. На миг мелькнуло непреодолимое желание сжечь к чертям этот дневник, разорвать все нити, что вели к Илии. Но я вовремя взял себя в руки, остановив порыв. Глупость. Возможно, так даже лучше. Статус «бога» открывает куда больше дверей, нежели звание «странника из далёких земель».       Я пересёк границу поместья, очерченную забором с гербом Алого дракона, и вдруг остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. На страшное открытие, дрожью пробежавшее по спине. Я повёл себя так, будто произошло нечто само собой разумеющееся. Я, видевший концы десятков миров, равнодушно стряхнул с себя прах этого. Но так ли я всегда реагировал? Разве во мне не жила та самая искорка, что всегда отзывалась тихой болью на чужую беду? Так куда же она делась? Откуда этот цинизм? Свои, чужие, мельком знакомые – ведь это всё люди! Живые, дышавшие, надеявшиеся. И они все погибли. Быть может, даже по моей вине. Но я, первый, кто увидел их могилу, лишь холодно констатировал: «Так вам и надо». Так вам и надо?! Без суда, без вины, за грехи одного человека!       Я стиснул виски, пытаясь загнать обратно нахлынувшую волну стыда и гнева – в первую очередь, на себя. Откуда во мне эта... ледяная пустота? Неужели какая-то обида на мироздание смогла лишить меня человечности? Даже если и так, я смог поймать себя на этом, а значит, ещё не всё потеряно.       Плеча и руки вдруг что-то мягко и нежно коснулось.       «Не кори себя», – едва различалось в шёпоте ветра. Или мне просто показалось, что шорох листвы принес слова, которые я сам не решался себе сказать.       Я оглянулся по сторонам.       Лес заливал неяркий, рассеянный свет, просачивающийся сквозь полог молодой листвы. Растворяясь в воздухе, он наполнял все вокруг зеленовато-золотистым сиянием. Стволы вековых деревьев уходили ввысь, создавая ощущение колоннады древнего храма. На земле во влажной прохладе лежали прошлогодние листья, а между ними пробивалась упругая, изумрудная трава.       Как странно. Вчера лес мне показался мрачнее и гуще, а лучи словно застревали в кронах.       Ещё один порыв подтолкнул меня в спину, и я послушно двинулся вперёд.       Путь под гору был быстрее и легче, и вскоре я вышел на знакомое место. Тропинка упиралась в густую, почти непроходимую стену молодого подлеска. Именно здесь вчера я ощутил слабый, но чёткий импульс чужой магии – спрятанные в чаще врата.       Я подошёл вплотную, протянул руку, пытаясь нащупать знакомую вибрацию, прочесть рисунок чар. Ничего. Ни намёка на резонанс, словно здесь и не было ничего ещё накануне. Маячок разрядился? Едва ли. Скорее всего, он был связан с кем-то из Алого Дома, а с его гибелью разорвалась и связь. Тогда, вероятно, мне стоит вновь наложить маскирующие чары, чтобы деревенские не тревожили мёртвых.       Так я и сделал, скрыв дорогу даже от магов. Я сам проведу туда тех, кому это будет необходимо. Но очень надеюсь, что такая необходимость появится не в обозримом будущем.       Продравшись сквозь молодняк, я оказался на залитой солнцем поляне. Воздух, наконец, был чист – ни гари, ни запаха пепла, только густой аромат нагретой травы и полевых цветов. Солнце мягко припекало плечи, а свет переливался на крыльях стрекоз. Ленивую тишину нарушал лишь мерный гул пчёл и шелест ветра в кронах на опушке. Адский гул в голове окончательно сменился тишиной, а ледяной ком страха в груди растаял под этим безмятежным теплом.       Я сделал глубокий вдох и не спеша отправился в сторону деревни.       Колосившаяся высокая трава вскоре сменилась просёлочной дорогой, ведущей в низину, туда, где раскинулась переливающаяся в лучах яркого солнца деревушка. Теперь она показалась мне несколько больше, нежели накануне. Впрочем, вчера я лишь бросил на неё беглый взгляд, а сейчас у меня появилась возможность рассмотреть её внимательнее.       Подходя к деревне, сбавил шаг и скинул с плеч балахон, и сразу стало немного прохладнее и легче. А уже через пару минут остановился около первого же дома на окраине – аккуратного приземистого двухэтажного сруба из тёмного дерева, чьи стены отливали медовым золотом на утреннем солнце. По одной стене, обращенной к полю и лесу, полз плющ, усыпанный мелкими цветками, а черепичная крыша поросла мхом. Оконца фасада украшали резные белые наличники, да горшки с цветами. Из трубы вился тонкий, почти прозрачный дымок, а вокруг как будто едва уловимо витал запах свежей выпечки.       Участка в привычном смысле не было – ни забора, ни калитки. Вместо них – живая изгородь из низеньких подстриженных кустов лаванды и шиповника. К дому же, как не странно, дорожка выложена камнем, а по обеим её сторонам – клумбы с яркими, незнакомыми мне цветами. За домом уходило вдаль зелёное поле с ровными грядками, видимо, каких-то овощей или, судя по пышной ботве, чего-то корнеплодного.       Рядом с домом, спиной ко мне, склонившись над цветами, сидела женщина. Широкая соломенная шляпа скрывала её лицо, а по ловким, уверенным движениям рук, разрыхляющих землю, было видно – это её привычное, любимое дело. Но вдруг, словно почувствовав взгляд, женщина замерла. Затем резко обернулась. Из-под полей шляпы блеснули внимательные глаза. Она не испугалась: её лицо, покрытое сеткой мелких морщин от солнца и улыбок, выразило лишь живое, неподдельное любопытство. Бросив маленькую лопатку в ямку, она смахнула с рук землю и поднялась, не скрывая удивления, но и не спеша. Потом, решившись, сделала несколько быстрых шагов в мою сторону, её простая домотканая юбка колыхалась вокруг ног.       – Пресвятые луны! – воскликнула она, ахнув. – Ужель на моём веку-то! Чем же мы обязаны вашей милости?       – Оставьте, прошу вас, не стоит, – мягко успокоил я. – Я просто путник, ищущий дорогу в город.       – В таком случае, было бы невежливо отказать простому путнику в помощи и чашечке чая. Прошу, пожалуйста, проходите в дом.       Женщина засуетилась, оглянувшись по сторонам, и поспешила к крыльцу открыть передо мной дверь и пропустить внутрь.       – Прощу прощения за беспорядок, – вслед начла извиняться она. – Сами понимаете, пока погода хорошая весь день в огороде, да по хозяйству суетишься. Мы ведь не молодые уже, к вечеру сил совсем не остаётся. Да и не чаяли мы столь почтенного гостя не то, что на пороге своём увидеть, но хоть одним глазком взглянуть-то на своём коротком веку! Сюда, присаживайтесь, пожалуйста, – она подставила деревянный стул с подушечкой к небольшому обеденному столику, заваленному какими-то пакетиками и блокнотами с карандашами, а в центре этого хаоса возвышалась тоненькая вазочка со свежими пионами.       Я осторожно сел и тепло улыбнулся: хозяйка вдруг вызвала у меня давно забытое чувство уюта, так сильно напомнив мою бабушку. А небольшая старенькая кухонька с потемневшими от копоти кастрюлями и точно таким же обеденным столом – её дом. Наверное, по этим пакетикам так же, как и у неё, рассортированы всякие разные семена овощей и цветов, а в блокнотах графики полива и посадки.       Женщина выглянула в окно, ведущее на задний двор, и окликнула:       – Артур! Иди-ка сюда, скорее! Посмотри, кого к нам ветер прислал! – И, обернувшись ко мне: – Артур – мой муж. Вот уж он точно будет об этой встрече до своего последнего дня рассказывать! – Потом вдруг спохватилась и торопливо добавила: – Ох, прошу прощения! Люсиль. Люсиль Лоя.       – Очень приятно, – коротко кивнул я. – Я запомню, Люсиль, мэм. Тогда зовите меня Вильям или просто Вилл.       – Ну и чего ради меня от работы отвлекаешь? – недовольно пробурчал сгорбившийся под грузом лет и работы старик, заходя в кухню, и тут же осекся, встретившись со мной взглядом. Он явно старался подобрать извинения или оправдания, но я опередил его:       – И вам добрый день, Артур, всё в порядке, не беспокойтесь.       – Артур Лой, к вашим услугам, – отчеканил старик, выпрямляясь с неожиданной для его сгорбленной позы чёткостью, и кивнул так, как кланяются люди, давно отвыкшие от поклонов. – Такая встреча… большая редкость. Прошу, чувствуйте себя как дома.       Он неловко присел на табуретку у противоположного конца стола, а хозяйка поставила чайник на плиту. Ненадолго повисло молчание, которое никто не осмеливался нарушить. И чем дольше оно затягивалось, тем более становилась неловкость. Но вдруг Люсиль взяла себя в руки и нарушила тишину:       – Как же вы тут очутились?       – Я?.. – не ожидая вопроса, сначала даже растерялся, и не мог понять, как мне отвечать: правду про Алый Дом или что-то придумать? В итоге решил ответить туманно, насколько это было возможно: – Я хотел попасть в столицу, но не знаю дорогу. Признаться, вообще не понимаю, где сейчас нахожусь. Вот и решил спросить у кого-нибудь в деревне. Я бы, конечно, мог посмотреть с воздуха, но даже не представляю, сколько лет прошло с моего последнего визита, и не нарушу ли я своим появлением покой горожан.       – О, да… В истинном обличии вам теперь лучше нигде не появляться. А о вашем нынешнем не беспокойтесь! В городе вас едва ли хоть кто-то признает. Нынче лики древних Богов помнят лишь старики да ученные, просиживающие свои штаны в библиотеках и капаясь в старинных писаниях. Вас и в деревне-то никто не узнает… – последнюю фразу она добавила с какой-то ноткой то ли грусти, то ли разочарования в нынешнем поколении.       – А о дороге в город, – оживился Артур, – так это вам повезло! Я как раз собирался завтра наутро туда отправиться. Ехать всего-то часа четыре…       Старик не договорил, вновь сгорбившись и вжав голову в плечи. Но я понял его намёк и моментальный испуг, поэтому поспешил поддержать и успокоить:       – Это было бы чудесно, Вы меня очень обяжете. Я никуда не тороплюсь и готов подождать до завтрашнего утра. К тому же, мне хотелось бы прогуляться по деревне и посмотреть, как нынче выглядит жизнь, и много ли поменялось с тех пор, которые я помню.       – При всём моём уважении, господин, – строго посмотрела на меня хозяйка, – в таком виде я Вас никуда не пущу! Где ж это видано – разгуливать по деревне в королевских одеждах!       Я хотел было сказать, что могу изменить свой костюм, на что угодно одним лишь щелчком пальцев, но хозяйка продолжила:        – Я подберу вам что-то подходящее. У Айлен оставались здесь неношеные вещи. Она-то не обидится, давно живёт в столице, стариков своих только изредка навещает. При случае я ей уж как-нибудь объясню. И в её комнате Вам на ночь постелю.       – Очень Вам признателен, – поблагодарил я. После театра лицемерия эта искренняя доброта и забота были глотком свежего воздуха.       Люсиль, убрав со стола несколько пакетиков, поставила на стол пузатый фарфоровый чайничек, три чашки и тарелку с кусками пирога. А я, окинув кухню взглядом, зацепился за фотографию на каминной полке, но я никак не мог разглядеть её издалека:       – У вас большая семья?       – Ой, вы про это? – Люсиль тоже повернулась к фотографии, на которой я насчитал, по меньшей мере, девять человек. – Да, наши с Артуром детки. Но выросли все давным-давно, выпорхнули из гнезда, и теперь кто где. Только младшая наша, Айлен, долго под родительским крылом жила. Вот совсем недавно в город уехала. Учиться, говорила, хочет.       Опять странное чувство. Минуту назад я думал, будто мне показалось, что это имя пробудило во мне какой-то едва ощутимый трепет, в нём отозвалось что-то родное и тёплое, словно заговори о моём давнем друге. Однако у меня никогда не было друзей или хотя бы хороших знакомых с этим именем, тем более, здесь. Или это в моей груди попросту отзывались нежность и едва заметная грусть, с которыми Люсиль говорила о своих детях?       – Вы ими гордитесь?       – Гордимся? – хмыкнул Артур с лёгкой насмешкой и какой-то толикой сожаления: – Да они у нас каждый сам по себе гроза. Кто мудростью, кто... другим нравом. Но все свои.       Дальше не стал расспрашивать – мало ли.       После чая с пирогом (начинка была сладкой, но какой-то незнакомой, отчего-то похожей на еловые иглы с мёдом) и ответов на мои осторожные вопросы, хозяева проводили меня в спальню. Люсиль достала из старого шкафа одежду: простые льняные шаровары и широкую, мягкую футболку из грубоватой ткани. Я смотрел на этот скромный свёрток с лёгким недоумением – в памяти ещё стояли призраки бархата, шёлка и вышитого золота Алого Дома. Но тут же взгляд упал на Артура, на его обыденную майку и клетчатую рубаху, и всё встало на свои места. Простую, привычную для меня одежду, здесь носили обычные люди, но не знатные особы. Вероятно, поэтому мой вчерашний вид так поразил Агнес.              Деревня встретила всё ещё знойным солнцем, чьи лучи золотили края черепичных крыш. Горячий воздух густел от жужжания невидимых в траве цикад, от тяжёлого аромата цветущих деревьев и упрямых, ярких клумб, теснившихся вдоль низких плетней.       По мере того как я приближался к чему-то вроде центральной площади, домики – одинаково приземистые, двухэтажные – прижимались друг к другу всё теснее, пока их каменные бока не срослись в одну неровную стену, то тут, то там покрытую тёмно-зеленым мхом. На каждом карнизе пестрели цветы в глиняных горшках.       Картина настолько знакомая, что на миг перехватило дыхание. Точь-в-точь та деревня у бабушки с дедушкой, где я проводил летние каникулы и каждое утро бегал в пекарню за свежим тёплым хлебом. Тот же мох, те же кривые ставни, тот же запах печного дыма, смешанный с ароматом земли после полива. Только вот хлеба здесь, кажется, никто не ждал.       Пару раз на меня обращали внимание местные женщины в ситцевых платьях и соломенных шляпках, но ни слова не говорили при встрече. Быть может, чужаки здесь и не были редкостью – я не знал, да и не пытался узнать. Только переводил взгляд, делая вид, что попросту рассматриваю всё вокруг. Так и наткнулся на «Чайную миссис Хидж».       По обе стороны витринного окна, за которым поблескивали фарфор и аккуратные коробочки с чаем, стояли белые столики с резными ножками и такие же стулья, пустующие под полуденным солнцем. На улице не было ни души, только ворковали голуби под карнизом. Зато внутри, в прохладной полутьме, утопая в маленьких диванчиках, сидели несколько местных жителей. Запах свежей выпечки и чего-то цветочного, сладковатого, потянулся из приоткрытой двери. Лучшего места, чтобы послушать местных за ещё одной чашечкой, не найти. Поэтому, недолго думая, я толкнул дверь и зашёл внутрь.       Меня встретил легкий флёр нежного букета: свежезаваренный чай с жасмином, едва уловимая сладость миндального печенья и холодная нотка ландыша, исходящая от маленькой фарфоровой курильницы на стойке. Даже воздух здесь подчеркивал изящество внутреннего убранства, сочетаясь с нежными розовыми тонами обоев и полочек с множеством чайных коробочек.       Никто из посетителей не обратил на меня никакого внимания, продолжая негромко обсуждать что-то своё. И я неспешно приблизился к прилавку, за которым женщина лет пятидесяти заваривала чай, параллельно отвечая то женщине, то мужчине, стоявшим в очереди.       – Нет, ну вы подумайте! Она с ними «Вы», – долетел до меня обрывок фразы покупательницы. – Мол, как со взрослыми надо, тогда и они с уважением будут. Вот уж здасте – приехали! Чтобы дети уважали учителя, их за невыученный урок надо указкой по пальцам бить. А то моя, вон, по вечерам гулять бегает, вместо того, чтобы над книжками сидеть. Говорит, а я всё ещё на уроке выучила. Кошмар!       Я едва сдержал короткий, сухой выдох, похожий на смешок. Вечный консерватизм. Где бы я ни оказался, одно и то же – раньше трава была зеленее, а дети послушнее.       – Этель, дорогая, – спокойно отозвалась хозяйка (я был почти уверен, что это именно она), – времена нынче изменились. Теперь у нас главное гармония во всём. – И, выдержав короткую паузу, со вздохом добавила, ставя белую ажурную чашку на прилавок: – Хотя где там эта гармония, если цены на продукты так растут вверх! Того и глядишь, вовсе без чайной останусь…       – Да не говорите, – встрял мужчина. – Хлеба всем подавай, а за камень для мельницы изволь половину урожая отдать. А содержать землю-то тоже на что-то надо, и семью кормить! Что есть мельница, что нет – все живем на зарплату сына.       – Конечно! – усмехнулся другой мужчина, сидевший за столиком с молодой девушкой и, судя по безусловному внешнему сходству, дочерью. – Удумали за покупками ехать во время праздников! Сейчас каждый ушлый продавец с радостью нагреет доверчивого фермера.       – А быть-то как? Муку надо на ярмарку везти. А как везти, коли её нет?       – Пап, – девушка осторожно дернула отца за рукав. – Может, на недельку свой дадим?       – У самих на последнем издыхании, – буркнул тот в ответ, и девушка виновато уткнулась в чашку.       Слушая их разговор, я упорно боролся с желанием предложить свою помощь и зарядить их камень-аккумулятор, ведь для меня это было делом пары секунд и крошечной толики силы. Но я подозревал, что моего доброго жеста никто здесь не оценит. Перед ними чужак, да ещё и маг, кто вообще в здравом уме такому доверится? Я припоминал жаркие споры насчёт этих камней за ужином, и подавляющее большинство утверждало, что зарядить их должным образом и со знанием дела могут только гномы. А я гномом, к счастью или сожалению, не был. Собрав волю в кулак, окончательно подавил в себе желание помочь, но язык за зубами удержать не смог:       – Разве в городе нет никаких мест «для своих»?       Под резко обращенными на меня взглядами всех посетителей чайной мне стало неуютно, и я инстинктивно по-детски слегка вжал голову в плечи. Но быстро опомнившись, выпрямился и продолжил:       – Я сам никогда не был в городе, как раз туда на ярмарку еду. Но в моих краях везде есть магазинчики с качественным товаром по сходным ценам даже в праздники.       – И откуда ж вы к нам? – хмыкнул мужчина, сидевший за столом.       – Из Арагорна, – соврал первое, что в голову пришло. – Это к северу отсюда, у подножья гор.       Ага, а рядом с ним Араторн, а там уже рукой подать до Сауронска.       – Конечно! – усмехнулся он, словно прекрасно знал, где находится только что выдуманный мною город, и неоднократно там бывал. – У вас там гномы под боком. Конечно, там будут камни по сходным ценам! Наверняка, они у вас под ногами валяются, бери – не хочу.       – Пап… – робко отдернула его дочь.       – Валялись бы, давно бы город стал столицей, и каждый бы ходил в золоте и красной парче, а не донашивал за сестрой одежду, – будничным тоном отрезал  я. – Всё, что добывают и зачаровывают – везут в столицу. А нам остается лишь брак, да халтура. Одна радость – за бесценок.       – Всем нынче трудно живётся, кого ни возьми, – сочувствующе добавила миссис Хидж. – Вам, молодой человек, чего заварить?       – О! Глаза разбегаются, никак не могу определиться. Посоветуйте что-нибудь цветочное, – улыбнулся я, приблизившись к прилавку.       Женщина, заметно повеселев, метнулась к полкам – видимо, сейчас начнётся долгая церемония выбора. Я же воспользовался паузой, чтобы разглядеть банку с монетами на прилавке. Слава всем забытым богам, здесь брали на чай, как бы иронично это ни звучало. Иначе как платить, с моей-то коллекцией воздуха? Все монетки были медяками, но разного размера и номинала. И пока их ценность оставалась мне неизвестна, я надеялся, что фарфоровая чашечка не обойдется мне в полпуда металла.       Выбрав чай с розой, достал из кармана двадцать юн – всего две самые крупные медные монетки. И, заняв уголок у окна, уткнулся взглядом в кружащуюся в чашке пенку. Разговоры в чайной, словно ручей, обтёкший камень, вернулись к своему привычному течению. Я снова стал невидимкой. Осталось только слушать. Слушать о том, как праздничная ярмарка, впрочем, как и сам праздник, с каждым годом становится всё хуже и хуже. Что цены на редкие штучки от года к году всё баснословнее, а развлечения дороже и скучнее. Что уличный театр изжил себя, и вместо тонких и смешных постановок в них теперь лишь неприкрытые глупость и пошлость. Куда только катится этот мир?       «Обязательно вам расскажу, как только узнаю ответ», – промелькнуло в голове, и я невольно улыбнулся этой мысли.       Поблагодарив миссис Хидж за чудесный чай и лёгкое послевкусие жасмина, я вышел на залитую солнцем улицу. Пора возвращаться. Я неспешно, почти лениво, побрёл обратно к домику на окраине.       За плетнём царило привычное разделение труда: из открытого окна кухни доносился стук посуды и ворчание Люсиль, занятой домашними хлопотами, а на огороде, согнувшись в три погибели над грядками, работал Артур. Он с таким усердием атаковал сорняки тяпкой, будто это были не безобидные ростки, а личные враги. Без лишних раздумий я предложил свою помощь в этом неравном бою. И почти сразу же – стоило лишь взглянуть на каменистую, потрескавшуюся землю и на моего нового «работодателя», молча сунувшего мне в руки тяпку, – пожалел о своём благородном порыве. Но отступать было поздно. Всё недовольство я оставил при себе. А Артур ушёл на другой край огорода, оставив меня один на один с моим недовольством и бульбой (на мой взгляд, отличное название для гибрида свеклы и картофеля).       Присев на корточки, я вертел в руках несчастный, полувыдернутый куст бульбы. Комья земли, намертво вцепившиеся в клубни, рассыпались под пальцами. Отдаваясь тупой болью в спине, в голове крутился один вопрос: а насколько, собственно, здесь противозаконно было бы применить крупицу магии? Хотя бы самую малость, чтобы эта чёртова почва стала чуть-чуть податливее и отпустила свои сокровища без боя.       Вообще, я старался не использовать магию там, где можно обойтись без неё. С моим-то образом жизни физический труд мне только на пользу. Но глядя на бесконечную грядку, я начал всерьёз сомневаться: так ли уж мне сегодня необходим этот подвиг? Ведь одним незаметным движением я мог бы облегчить жизнь и себе, и Артуру, и закончить всё за пару часов.       Размышления прервал подошедший с новой тяпкой Артур:       – Давайте-ка я начну с того угла, а вы продолжите в этом. Вдвоём до заката управимся, и ещё и по ящикам разложить успеем.       – Артур, – я неуверенно обратился к мужчине по имени. Но, не получив в ответ презрительного взгляда, продолжил, тщательно подбирая слова: – Видите ли, земля-то совсем дубовая. Мы с ней до утра провозимся. А если я… э-э… немного размягчу почву? Чисто для скорости. Не поливать же её, так, слегка взрыхлить, чтобы она не так к корням липла. Работа пойдёт веселее, и успеть можем гораздо больше.       Артур выпрямился, опираясь на черенок тяпки, и его взгляд на секунду стал острым и оценивающим. Он молча сгреб в ладонь ком земли, растёр его пальцами в пыль и медленно выдохнул.       – Размягчите? – его голос был низким и сухим, как сама земля. – Не, сынок, не надо. Не ровен час, корень повредишь, или того хуже – бульба потом горчить начнёт. Она хоть и дубовая, да своя. Знает, когда отдать.       Он ткнул тяпкой в землю.       – Работать надо руками, с потом да мозолями. Только тогда она честный урожай даёт. А магия… она для другого. Не для земли. Давайте уж как люди, без этого.       Мне ничего не оставалось, как кивнуть и молча согласиться. Это была его земля и его правила, здесь я не имел права настаивать на своем мнении.       И работа, пусть и медленно, но пошла. Один плюс – комья земли легко отходили от клубней.       – Так вы на моих мальчиков похожи, – вдруг заговорил Артур. – Один всё время старался то тут, то там магию в хозяйстве применить или где ещё, а второй только с книжками на чердаке прятался. Вы уж не серчайте на меня, я с земелькой этой уж седьмой десяток, не любит она всяких волшебных штучек…       – Не беспокойтесь, – подбодрил я, выковыривая из земли оторвавшийся клубни. – Я не собирался настаивать и уважаю чужие правила. А мальчики где сейчас?       Артур помолчал с минуту, уткнувшись в кусты, а потом с грустью ответил:       – Нет их давно. Не смогли они друг без друга даже в ссоре, но сил простить друг друга не нашли.       – Не хочу бередить старую рану… но что с ними случилось?       Артур покачал головой, разминая затёкшую спину.       – Перестали смотреть под ноги, в небо полезли. Один хотел власть получить с помощью магии, другой – познать все её тайны. Захотели стать богами, миры свои создавать. – Он горько усмехнулся, глядя на свои мозолистые ладони. – А позабыли главное: богов выдумывают люди, миры – создатели. И тот, кто путает эти ремёсла, в итоге не создаёт ничего. Ни бога, ни мира. Только пустоту.       В памяти всплыли строки из эпоса об Илии: «Иные из его учеников, отринув свет, примкнули к тьме». Жажда познать всю суть магии, особенно когда её хранитель покидает мир, наверняка, сгубила не только детей Артура. В чём-то я понимал эту тягу – в ней было то же неукротимое любопытство, что и у меня, та же одержимость разгадать механизм вселенной. Но в их случае она обернулась погибелью.       Возникла тяжёлая, бесформенная тишина. Мне хотелось посочувствовать старику, найти какие-то слова, но язык будто онемел. Любая фраза казалась пустой и неуместной на фоне такой потери. К счастью, Артур сам перевёл тему, не дожидаясь моего ответа. Он выпрямился, окинул взглядом проделанную работу, и в его голосе появились нотки делового удовлетворения.       – Очень вовремя вы старику на помощь-то пришли. Глядите-ка, – он махнул рукой в сторону почти очищенной грядки, – даже раньше срока управились. Вот ещё по рядку каждому осталось добрать, и можно уже в ящики собирать всё, что подсохло.       Я лишь согласно кивнул, с облегчением ухватившись за эту бытовую спасительную нить. И уже под неторопливые разговоры о сортах бульбы, о закромах и о том, как лучше хранить урожай, мы быстро добрали оставшиеся кусты. Работа, почти медитативная в своём ритме, смягчила остроту недавнего разговора.       А там, точно по расписанию, из дома донёсся голос Люсиль, звавший к ужину. И впервые за долгие, насыщенные событиями дни я ощутил в животе не просто лёгкий голод, а настоящую, звериную пустоту, требовавшую немедленно её заполнить.       За ужином из запеченной бульбы с куриной отбивной, в тепле кухни и под мерное журчание разговоров стариков, меня накрыла странная, почти осязаемая волна умиротворения. Все эти мелочи – шум тарелок, запах травяного чая, заботливое ворчание Люсиль – складывались в такой родной домашний уют, что казалось, будто я не на краю чужого мира, а в той самой деревне у бабушки с дедушкой. Я ловил себя на том, что слушаю их беседу о завтрашней дороге и ценах на ярмарке лишь вполуха, а в голове крутилась старая детская мысль: поскорее бы доесть эту кашу, чтобы улизнуть в комнату и погрузиться в привезённые из города мультики. Я даже вспомнил, как до дыр засматривал «Планету сокровищ» и «Кошмар перед Рождеством», а бабушка, проходя мимо, качала головой: «Опять свои страшилки смотришь? Почему нельзя про кротика, «Почтальона Пэта» или хотя бы «Муми-троллей»?». А я, не отрываясь от экрана, бурчал что-то вроде: «Ба, не мешай, это круто».       Иногда я скучаю по тому времени с такой острой, тихой тоской, которая удивляет даже меня самого. Но сегодняшнее мимолетное чувство ностальгии наткнулось на жёсткую стену реальности: после ужина меня ждал не старый телевизор, а вечер наедине с собой в чужой комнате. Хотя… стоп. А кто, собственно, мне мешает? Достаточно щелчка пальцев, чтобы ноутбук и наушники оказались у меня в руках. Можно устроить себе киносеанс под одеялом, пока не свалишься от усталости.       – Что-то случилось, милый? – встревоженный голос Люсиль мягко, но настойчиво выдернул меня из потока воспоминаний.       – О, нет-нет, всё в порядке, – я поспешно улыбнулся, снова чувствуя под ногами почву настоящего. – Просто задумался о… – я сделал паузу, подбирая слова, – о приятных мелочах из детства. Они иногда накрывают так неожиданно.       – Ох, ну и славно. А то я уж испугалась… – она встала и точно моя бабушка начала прогонять нас с Артуром из кухни: – Ну всё, мальчики, раз поели, освобождаем кухню. Идите, занимайтесь своими делами. Лучшая помощь от вас будет – не мешать. Вас это тоже касается, молодой человек, – строго, но заботливо добавила она, выхватывая у меня из рук тарелку, которую я собирался донести до раковины.       – Ладно… спасибо за ужин. Было очень вкусно, – поблагодарил я и вышел из кухни. И только на лестнице внезапно понял, что она уже не разговаривала со мной, как с тем, кого «не чаешь хоть глазком на своём веку увидеть», а как с внуком. Я лишь кротко улыбнулся и ушёл в комнату, где после ванны намеревался провести остаток вечера за просмотром любимых мультфильмов.              Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая тёплую суету первого этажа. За окном уже густела настоящая ночь, и только где-то вдалеке мерцал одинокий огонёк. Я так и не достал ноутбук. Мультики, детство, бабушка – всё это осталось где-то там, за порогом, в мире, пахнущем бульбой и чаем. Здесь же, в тишине чужой комнаты, были только я и давящая тяжесть сегодняшнего дня.       Впервые за несколько дней я наконец-то лежал в тёплой и мягкой кровати. Не сидел, не падал, не бежал. Лежал. И уставившись в потолок, растворяющийся во мраке, я заново перематывал плёнку последних событий.       Если бы.       Если бы я не полез в ту библиотеку с маниакальной жаждой всё узнать сию же секунду. Если бы не вскрыл ткань чужого мира, не приказал времени замереть, не выцедил из себя все силы ради одной-единственной книги. Всё могло бы сложиться иначе.       Я едва не рухнул в сон прямо на том подоконнике, обессиленный собственным тщеславием. А ведь мог просто унести книгу в комнату. Прочесть перед сном, медленно, как нормальный человек. Сберечь силы. Тогда, быть может, у меня хватило бы сил не просто дать отпор Чёрному Дракону, но и спасти хоть кого-то. А может, и всех. Но нет. Я, как последний идиот, выжал себя досуха. И всё ради чего? Ради портрета. Ради истории. Ради осознания, что я всего лишь отражение в чужом зеркале.       По телу резко пробежала нервная дрожь от воспоминания, что я актёр в чужом спектакле. Тогда, в Алом Доме, я смог быстро взять себя в руки. Но смириться? О нет. Смирение – не моя черта. Где-то глубоко внутри клокотала ярость, рвалась наружу, требуя сломать что-нибудь, завыть, обвинить в предательстве звёзды, миры, саму ткань бытия. Но я продолжал молча лежать и смотреть в потолок, пока сердце бешено колотилось, а пальцы холодели и дрожали.       Кто я?       Отражение? Воплощение? Совсем другой человек, которому просто всучили чужую биографию? Я не знал. И хуже того – не знал, что теперь чувствовать. Ни к родителям, ни к друзьям, ни к самому себе. Внутри только густая, чёрная пустота. Будто я медленно погружался в тёмный, но странно спокойный океан. Вода не стремилась затопить лёгкие, не было ни паники, ни ужаса. Только безразличная тишина. Словно меня заранее к этому подготовили. А когда почву выбили из-под ног, я всего лишь вспылил, что это произошло в неподходящий момент, и… успокоился.       Если бы я узнал об этом немного позже? Воспринял бы как должное и само собой разумеющееся? Сбежал бы в отчаянии? Или, сгорая от ярости, пошёл бы в Магистрат устраивать допрос с пристрастием, требуя ответов у вселенной?       И тогда, из самой глубины этой беззвучной пустоты, выползла робкая, но чудовищно логичная мысль. А если Илия понимал? Понимал, что не справится? Не справится с чем-то, что до сих пор угрожает миру?       «Богов выдумывают люди, миры – создатели», – сказал Артур. Может быть, титул «бога» сковал Илию сильнее, чем он думал? Стал его клеткой? Миру нужны были знания – он стал Хранителем. Он не творил законы, он лишь записывал то, что существовало веками, и адаптировал крупицы для смертных. Он ничего не создавал. Он охранял магию от людей. Так что же такого случилось, с чем он не справился, а справиться должен я?       Я был странником. Я видел сотни миров как критик, находил изъян и чинил его. Он жил внутри своего мира и, возможно, так и не увидел его целиком. Он хотел отстраниться, взглянуть со стороны – но не успел. Или… не смог.       В голове сама собой складывалась картина. Возникали бестелесные образы. Я чувствовал слабый, почти стёршийся след Илии в магических потоках этого мира — или это во мне просыпались воспоминания, забытые ещё до рождения?       Но в картине не хватало какой-то детали. Важной, ключевой. Она кружилась рядом, ускользая, как мушка в углу глаза: стоило сосредоточиться — и она, ехидно усмехаясь, исчезала. Пряталась за спину. Оставляя лишь назойливое, неопределённое ощущение, что главное я до сих пор упускаю.       Хватит.       Я сдался. Остановил бег мыслей по замкнутому кругу, прекратил попытки поймать бестелесный призрак, ускользающий за горизонт сознания. В сумке у изголовья, под скомканной одеждой, всё так же лежал потрёпанный дневник. В который я снова не заглянул. Недостающая деталь, должно быть, именно там. Но сейчас, в этот миг, у меня не было сил даже на то, чтобы протянуть руку.       Я отвернулся от тёмного окна, за которым дремал чужой мир. Закрыл глаза. И, наконец, позволил себе расслабиться, выпустив из груди воздух.       Бесконечный, тёмный океан внутренней пустоты, до этого лишь обнимавший меня, накрыл с головой. Я не сопротивлялся. Позволил ему увлечь себя вниз, на самое чёрное, беззвёздное дно, где не было ни слов, ни зеркал, ни чужих имён. Только тишина.