Хроники города, где шли дожди из чужого счастья

День, когда я попытался не думать о ней, и у меня почти получилось. Почти Я проснулся в семь утра от того, что лампочка в коридоре мигала азбукой Морзе. Ладно, я не знаю азбуку Морзе. Но если бы знал, уверен, она передавала бы что-то вроде: «Вставай, идиот, ты проспал всё на свете, включая свою молодость и шанс на нормальную жизнь». Лампочка вообще вела себя странно в последнее время. Обычно она реагировала только на моё искрение — моргала, когда я злился или нервничал. Но сегодня она мигала сама по себе, без повода. Я проверил: я не злился. Я не нервничал. Я был... в приподнятом настроении. Это было подозрительно. Человек, который провёл предыдущий вечер за перепиской с незнакомкой из города туманов, не имеет права просыпаться в приподнятом настроении. Он имеет право просыпаться с чувством неловкости и вопросом «зачем я рассказал ей про холодильник?». Но мне было хорошо. Я позавтракал ананасами (холодильник по-прежнему не закупился нормальной едой), проверил телефон и увидел, что Вероника прислала сообщение в два часа ночи. «Твой Златогорск мне приснился. Там действительно фонари вспыхивают синим?» Я ответил: «Да. Однажды я поссорился с девушкой прямо под фонарём на набережной. Мы оба были такие злые, что фонарь замигал, как новогодняя гирлянда. Девушка решила, что это знак, и мы помирились. А через неделю расстались окончательно. Фонарь, кстати, до сих пор работает с перебоями». Ответ пришёл через минуту. Она не спала. Или проснулась. Или, как и я, лежала с телефоном в руке, притворяясь, что это просто бессонница. «То есть ты опасен для городской инфраструктуры. Это стоит указывать в анкете». «Я указал. Про микроволновки». «Микроволновки — это бытовая техника. Фонари — это уже муниципальное имущество. Чувствуешь разницу?» «Ты слишком умная для девушки, которая пишет мне в семь утра». «А ты слишком бодрый для человека, который ест ананасы на завтрак. Я угадала?» Я поперхнулся чаем. Откуда она... «Угадала, — написал я. — Но как?» «Ты вчера упомянул, что в твоём холодильнике только ананасы и сквозняк. Я запомнила». Она запомнила. Она запомнила мои слова про ананасы. Я сказал это вскользь, даже не думая, что это важно, а она запомнила. — Так, — сказал я вслух. — Спокойно. Это ничего не значит. Люди часто запоминают странные детали. Это не признак влюблённости. Это признак хорошей памяти. Лампочка мигнула. — Заткнись, — сказал я лампочке. В десять утра я поехал на работу. Работа у меня была. Да. Несмотря на то, что я вечный студент и генератор незаконченных проектов, у меня была официальная должность. Я работал младшим научным сотрудником в Институте аномальной энергетики Златогорска. Да, такой институт существовал. Да, он изучал таких, как я. Институт располагался в старом здании на набережной Стрежня, прямо напротив того места, где река делала особенно крутой поворот вверх. Здание было построено ещё архитектором-отшельником — тем самым, который, по легенде, спроектировал и фуникулёр в Светлом Яре, и систему «возврата слов» в нашей реке. Внутри здания всё время пахло озоном и старыми книгами, а коридоры были такими запутанными, что новые сотрудники неделями не могли найти свой кабинет. Мой научный руководитель, профессор Кирсанов, говорил, что это побочный эффект. Здание «дышит» и иногда меняет планировку в зависимости от настроения сотрудников. Я подозревал, что он шутит, но после того случая, когда буфет внезапно оказался на четвёртом этаже, хотя всегда был на первом, я перестал быть в чём-либо уверенным. — Василий, голубчик! — профессор встретил меня в коридоре. — У вас аура фонит. — В каком диапазоне? — В диапазоне «влюблённый идиот». Я такие вещи за версту чую. Вы либо встретили женщину, либо съели что-то несвежее. Судя по вашему лицу — женщину. Я хотел возразить, но Кирсанов уже шёл дальше по коридору, размахивая какими-то графиками. — Вечером зайдите в лабораторию! — крикнул он через плечо. — У нас новый прибор для измерения эмоционального искрения. Протестируем на вас! — Не на мне! — крикнул я в ответ. — Именно на вас! Вы самый искрящий сотрудник! Это не комплимент, если что! Я вздохнул и пошёл в свой кабинет. Кабинет был маленьким, с видом на реку. На подоконнике лежала стопка книг, которые я начал и не дочитал. Пруст, Гегель, «Краткая история времени», учебник по игре на баяне (этот был дочитан до середины), какой-то детектив без обложки и кулинарная книга, которую мне подарила мама со словами «Может, хоть готовить научишься, раз жениться не собираешься». Я сел за стол и попытался работать. Честно. Я открыл отчёт, который нужно было сдать ещё месяц назад. Тема: «Корреляция между эмоциональным состоянием носителей искрения и электромагнитным полем бытовых приборов». Скучно. Смертельно скучно. Вместо отчёта я открыл переписку с Вероникой. Перечитал вчерашние сообщения. Потом сегодняшние. Потом снова вчерашние. Она спросила про инструмент. Про тот, на котором стыдно играть. Я не ответил. Потому что сказать «я играю на баяне» — это всё равно что сказать «я ношу носки с сандалиями и слушаю шансон». Есть вещи, которые можно открывать только после того, как человек уже привязался к тебе настолько, что не сбежит. С другой стороны, она призналась, что пишет стихи. А стихи — это тоже уязвимость. Может, даже большая, чем баян. В обеденный перерыв я спустился к реке. Стрежень текла вверх, как всегда, — медленно, величаво, унося к вершинам холмов обрывки фраз, брошенных в воду прохожими. Говорили, что, если очень внимательно смотреть, можно увидеть, как слова плывут против течения — маленькие серебристые вспышки, похожие на мальков. Я сел на скамейку и достал телефон. «Слушай, — написал я. — А что ты слышишь, когда прикасаешься к людям?» Я ждал ответа. Минуту. Две. Пять. Телефон молчал. Я уже начал придумывать оправдания для себя: она занята, она на работе, она просто не хочет отвечать на такой личный вопрос, ты, Василий, опять торопишь события, ты всегда торопишь события, именно поэтому от тебя уходят женщины, и микроволновки ломаются, и... Телефон пиликнул. Вероника: «С людьми сложнее. Вещи хранят эхо долго, оно как запись. А люди... люди звучат в реальном времени. Это громко. И почти всегда — больно. Поэтому я стараюсь не прикасаться к людям без необходимости». Я перечитал. Потом написал: «А если человек счастлив?» Вероника: «Счастливых я не встречала. Точнее, встречала, но они не подходили достаточно близко. Счастливые люди вообще редко подходят к тем, кто слышит эхо. Наверное, чувствуют, что мне нечего им предложить». Меня будто ударили под дых. Я написал: «Ты не права». Вероника: «В чём?» Я написал: «В том, что тебе нечего предложить. Ты слышишь то, что другие прячут. Это страшно, но это и ценно. Ты — как рентген для души. А рентген нужен, даже если от него немного больно». Она долго не отвечала. А когда ответила, я увидел только одно слово: «Спасибо». И сердечко. Вечером я пришёл домой, поужинал ананасами (надо уже что-то менять в этой жизни) и сел играть на баяне. Играл долго, часа два. Искрение ушло полностью — я чувствовал себя почти нормальным. А потом я сделал то, чего не планировал. Я записал короткое видео. Просто мои руки на клавишах, просто несколько тактов из старого вальса «Амурские волны». Ни лица, ни голоса. Только музыка. И отправил ей. «Ты спрашивала про инструмент. Вот. Это мой стыдный секрет. Надеюсь, теперь мы квиты». Я нажал «Отправить» и тут же бросил телефон на диван, как будто он обжёг мне пальцы. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Зачем я это сделал? Мы знакомы два дня. Она сейчас посмотрит, послушает и решит, что я какой-то деревенский дурачок с гармошкой. Ответ пришёл через одиннадцать минут. Я считал. Вероника: «Василий...» Я замер. Вероника: «...это прекрасно. Серьёзно. Я слушаю третий раз подряд. У тебя очень тёплые руки». Я выдохнул. И только потом понял, что не дышал все эти одиннадцать минут.