Хроники города, где шли дожди из чужого счастья

День, когда я рассказал тёте Рае о Веронике, и теперь весь подъезд знает, что я женюсь — Женечка! Тётя Рая подкараулила меня у лифта. Она всегда подкарауливает меня у лифта, будто у неё в квартире установлен специальный датчик, который сообщает, когда я выхожу. Я подозревал, что датчик — это она сама, сидящая на табурете в прихожей и глядящая в дверной глазок с семи утра до полуночи. — Здравствуйте, тётя Рая. Я не Женечка. — Женечка, я тут пирожков напекла. С капустой. Ты же любишь с капустой. Женечка любил с капустой. — Я люблю с капустой, — признал я. Спорить с тётей Раей о том, Женечка я или нет, было бессмысленно. Она верила в реинкарнацию так же твёрдо, как другие верят в прогноз погоды. — Но Женечка тоже любил, да. — Вот видишь! — просияла она. — Ты сам признал! Пакет с пирожками перекочевал в мои руки. Пакет был тёплым. Пирожки пахли так, что мой желудок, всю неделю питавшийся ананасами, издал звук, похожий на благодарственный гимн. — Спасибо. Вы меня спасаете. Буквально. — А что ж тебя спасать-то, Женечка? Ты ж молодой, красивый, работать ходишь... Кстати, о молодой и красивой. — Тётя Рая понизила голос до заговорщицкого шёпота. — Я тут вчера видела, ты свет в кладовке допоздна жёг. И музыка играла. Грустная такая, вальсовая. Я сразу поняла — к женщине готовишься. — К.… кому? — К женщине. Мужчина просто так вальсы не играет. Мужчина просто так играет марши. Или похоронные. А вальсы — это для женщины. Женечка тоже мне вальсы играл, перед тем как предложение сделал. На балалайке. Я поперхнулся воздухом. — Женечка играл на балалайке? — Играл. Плохо играл, но старался. А ты на чём? Я замялся. До этого момента мой баян был тайной. Тётя Рая, конечно, слышала музыку из кладовки, но думала, что это радио. Или призрак Женечки. Или радио, которое включил призрак Женечки. У неё были широкие взгляды на природу звуков. — На баяне, — сказал я, потому что врать тёте Рае было ещё бессмысленнее, чем спорить с ней о реинкарнации. — На бая-я-ане? — протянула она с таким выражением, будто я признался, что играю на арфе, сделанной из костей дракона. — Баян — это серьёзно. Баян — это инструмент с душой. Женечка не умел на баяне. Женечка только на балалайке и на нервах. Я не стал уточнять, что значит «играть на нервах» в контексте покойного Женечки. Вместо этого я сказал: — Тётя Рая, а что вы делали ночью у моей двери? — Я не у двери. Я у стены. У нас стена общая, Женечка. И она тонкая. Ты играешь — я слушаю. Мне нравится. Особенно когда ты про волны играешь. У меня сразу молодость вспоминается. Мы с Женечкой на Амуре познакомились. Я тогда в шляпке была. Женечка сказал... Я слушал историю про шляпку, Амур и Женечку ещё минут двадцать. За это время я съел три пирожка. Тётя Рая говорила, а я кивал и думал о Веронике. Вероника. Прошло три дня с нашего первого сообщения. Три дня — это смешно. Три дня — это не повод чувствовать то, что я чувствую. Но я чувствую. И это чувство похоже на искрение — его нельзя контролировать, его нельзя спрятать, от него мигают лампочки и ломаются микроволновки. — ...и тогда Женечка сказал: «Раиса, ты моя река». А я ему: «А ты мой берег». И мы поцеловались прямо у воды. Прямо у Стрежня. Тогда ещё Стрежень тёк вниз, не то, что сейчас. — Подождите, — я отвлёкся от своих мыслей. — Река раньше текла вниз? — Конечно, вниз. Как все нормальные реки. А потом пришёл этот, как его... архитектор. И построил свою систему. И река потекла вверх. Женечка говорил, это чтобы слова возвращались. Но я думаю, это просто архитектор был пьяный. Я запомнил это. Надо будет рассказать Веронике. Может, она знает больше — всё-таки в Светлом Яре тот же архитектор строил фуникулёр. Может, он везде нахулиганил. — Тётя Рая, — сказал я, когда она закончила историю про поцелуй, — я, кажется, встретил кое-кого. Она замолчала. Потом медленно сняла очки, протёрла их о фартук и надела обратно. — Женщину? — Женщину. — Из Златогорска? — Из Светлого Яра. Тётя Рая всплеснула руками. — Светлый Яр! Это ж, где туманы и колодцы! Говорят, там девушки все немного... с приветом. В хорошем смысле. В смысле, они слышат то, чего не слышат другие. Это правда? — Правда, — сказал я. — Она слышит вещи. Их эхо. Их истории. — Значит, она и твою историю услышит, — сказала тётя Рая тихо. — Это хорошо. Ты, Женечка, в этой жизни какой-то слишком закрытый. В прошлой был попроще. А в этой — весь в себе. Тебе нужно, чтобы кто-то услышал. Я не нашёлся что ответить. Тётя Рая посмотрела на меня долгим взглядом — таким, каким смотрят не на соседа, а на человека, которого знали в нескольких жизнях, — и сказала: — Ты привези её. Я пирогов напеку. С вишней. Женечка не любил с вишней, но ты, я чувствую, любишь. — Я люблю, — тихо сказал я. — С вишней — мои любимые. — Ну вот. А Женечка любил с капустой. А ты — с вишней. Значит, ты всё-таки не Женечка. Но пирожки я всё равно носить буду. И она ушла к себе, шаркая тапками и что-то напевая про Амур. Я зашёл в квартиру и прислонился к двери. Пирожки в пакете источали тепло и запах детства. Я вдруг понял, что последний раз ел домашние пирожки года три назад, когда приезжал к родителям на дачу. Мама тогда спросила: «Вася, ты когда женишься?» Я ответил: «Когда река вспять потечёт». Мама обиделась. А река, между прочим, действительно течёт вспять. Уже сто лет как. Я сел за стол и написал Веронике: «Тётя Рая знает. Теперь весь подъезд знает. По случаю нашего скорого бракосочетания завтра ожидаются пирожки с вишней. Прошу пока не планировать побег — тётя Рая служила в ПВО и умеет отслеживать цели». Ответ пришёл быстро: «Я не собираюсь бежать. Но у меня условие: на свадьбе играет баян. "Амурские волны". В живом исполнении». «Договорились, — написал я. — Но тогда ты читаешь свои стихи. Вслух. Перед гостями». «Это шантаж». «Это любовь». Я написал и замер. Палец завис над кнопкой «Отправить». «Это любовь». Слишком рано. Слишком быстро. Три дня. Кто говорит о любви через три дня? Сумасшедшие, вот кто. Или подростки. Или... Я стёр «любовь» и написал «переговоры». «Это переговоры». Она ответила: «На переговорах обычно идут на уступки. Хорошо. Ты играешь — я читаю. Но если я умру от стыда, ты будешь виноват». «Я возьму вину на себя. И сыграю похоронный марш. На баяне он звучит особенно душевно». «Тебе часто говорят, что ты странный?» «Каждый день. Но ты — первый человек, который говорит это с теплотой». Пауза. Сердечко. Я улыбался. Я сидел в пустой квартире, ел пирожки с капустой и улыбался, глядя в телефон. Лампочка в коридоре перестала моргать. Она светила ровно, мягко, почти ласково. В эту ночь я не играл на баяне. Мне не нужно было сбрасывать искрение — его не было. Я чувствовал себя спокойным, как река, которая наконец нашла своё русло. А когда я лёг спать, я подумал: интересно, она сейчас спит? Или тоже лежит и смотрит в потолок? И что бы она услышала, если бы прикоснулась ко мне? Надеюсь, не только шум. Надеюсь, она услышала бы вальс.