Хроники города, где шли дожди из чужого счастья

День, когда мама Василия решила, что я — сектантка, а я не нашлась с опровержением — Она думает, что ты сектантка, — сказал Василий, кладя трубку. — Что, прости? — Моя мама. Она думает, что ты какая-то сектантка из Светлого Яра, которая заманила меня в свои туманные сети и теперь удерживает силой колдовства. Я отложила книгу (на этот раз — не про шелкопряда, а «Хроники туманных городов», исторический труд о Светлом Яре и Златогорске, который я нашла в букинистическом на углу). Василий стоял в дверях кухни с видом человека, который только что пережил телефонный разговор с мамой и теперь нуждается в реанимации. — И с чего она это взяла? — Ну, во-первых, ты из Светлого Яра. А в Златогорске до сих пор считается, что в Светлом Яре все немного... с приветом. В хорошем смысле. Или в плохом — тут уж зависит от района. Во-вторых, ты «слишком тихая». Мама считает, что тихие женщины — самые опасные. В-третьих, ты слышишь вещи. Я пытался объяснить, что это метафора... — Это не метафора. — Вот именно! Но я не мог ей сказать «мама, она реально слышит вещи, это такой дар», потому что тогда она решила бы, что мы оба сектанты. Или что у нас общий психоз. Или что ты меня заразила. Я представила себе маму Василия. Я никогда её не видела, но по его рассказам составила примерный портрет: женщина-танк в цветочном халате, с голосом, способным перекричать поезд, и с твёрдой уверенностью, что её сын — непризнанный гений, которого нужно спасать от всех женщин подряд. — И что ты ей сказал? — Что ты работаешь в антикварном магазине. Что ты умная. Что ты красивая. Что ты не заманивала меня в секту. Что секты вообще нет. Что туманные сети — это просто туман, у них нет щупалец. — А она? — Она сказала: «Вася, ты повторяешься. Когда ты повторяешься, ты врёшь. Привози её на дачу. Я сама посмотрю, что она за фрукт». Я отложила книгу окончательно. Перспектива встречи с мамой Василия маячила на горизонте с первого месяца наших отношений, но до сих пор мы как-то уворачивались. То у неё были дела, то у нас — работа, то Василий говорил, что «дачу затопило», хотя дача стояла на холме. Но теперь, видимо, час настал. — Когда? — спросила я. — На этих выходных. Она сказала, что, если мы не приедем, она приедет сама. А когда она приезжает сама — она остаётся на неделю. И готовит холодец. Ты любишь холодец? Я ненавидела холодец. Это было единственное блюдо, которое я не могла есть даже из вежливости, — дрожащее, студенистое, с кусочками чего-то, что лучше не идентифицировать. — Обожаю, — сказала я. — Особенно когда он дрожит. — Ты врёшь. — Я готовлюсь ко встрече с твоей мамой. Если я не научусь врать сейчас, я не выживу. Василий подошёл и сел рядом. Его плечо коснулось моего — тёплое, как всегда. За три месяца я привыкла к этому теплу, но каждый раз оно всё равно немного удивляло. Как будто внутри него была маленькая печка. Или атомный реактор. — Слушай, — сказал он. — Моя мама — это страшно, но не смертельно. Она просто очень... заботливая. В своём понимании. Она будет задавать вопросы. Много вопросов. Про твою семью, про твою работу, про твои намерения. Ты должна быть готова. — К каким вопросам? — «А почему ты не замужем в двадцать три года?», «А что ты готовишь моему сыну?», «А почему ты такая худая, ты его вообще кормишь?», «А что это за история с вещами, ты что, экстрасенс?», «А сколько ты зарабатываешь?», «А ты хочешь детей?», «А почему ты не хочешь детей, ты что, больная?». Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Мой дар — слышать эхо — здесь не поможет. Вещи не расскажут мне, как понравиться его маме. Люди — тем более. — А что твой папа? — спросила я. — Папа будет молчать и кивать. Он всегда молчит и кивает. Он давно смирился. Его стратегия — не отсвечивать. Он в совершенстве овладел искусством быть невидимым в собственной семье. Иногда мама забывает, что он вообще существует, и ищет его по дому. — Это ужасно. — Это выживание. Папа — ветеран войны с маминым характером. Он заслужил покой. Я вздохнула. За окном река Стрежень катила свои воды вверх — равнодушно, величественно, как и сто лет назад. Ей не нужно было встречаться с чьей-то мамой. Ей вообще ничего не нужно было, кроме как течь. Иногда я завидовала реке. — Хорошо, — сказала я. — Мы поедем на дачу. Я надену самое скромное платье. Я буду улыбаться. Я буду говорить, что обожаю холодец. Я буду изображать нормального человека. — Ты нормальный человек. — Василий, я слышу, о чём думают чашки. Я не нормальный человек. — Ну, хорошо. Ты будешь изображать обычного ненормального человека. Такого, который слышит вещи, но скрывает это. Как Супермен. — Супермен не слышал вещи. Он был инопланетянином. — Тем более. Ты — Супермен среди сектантов. Или среди нормальных. Смотря с какой стороны посмотреть. Я засмеялась. Он поцеловал меня в висок — туда, где пульсировала маленькая жилка. И я подумала: ну и пусть. Пусть его мама думает, что я сектантка. Пусть задаёт свои вопросы. Пусть даже готовит холодец. Я справлюсь. Наверное.