Хроники города, где шли дожди из чужого счастья

День, когда ничего особенного не произошло, и это было прекрасно Дождь шёл с утра. Он барабанил по подоконнику, стекал по стёклам и собирался в лужи на асфальте. Река за окном текла — кажется, вбок, но, может быть, мне просто казалось. С тех пор как цепь замкнулась, Стрежень вела себя непредсказуемо. Она могла течь вверх, вниз, наискосок и даже — однажды, в прошлый вторник — стоять на месте, как застывшее стекло. Профессор Кирсанов написал об этом статью. Василий добавил сноску. Мы сидели на кухне. Я пила чай с мятой, он читал книгу (уже не Пруста — с Прустом он распрощался на четыреста двенадцатой странице, сказав: «Пруст, ты прекрасен, но жизнь коротка»). Теперь он читал что-то про историю музыкальных инструментов. — Слушай, — сказал он вдруг, — здесь написано, что баян изобрели в начале двадцатого века. А до него был аккордеон. А до аккордеона — гармоника. А до гармоники... — Ты хочешь собрать коллекцию? — Нет. Я хочу сказать, что мой инструмент — самый молодой. И самый крутой. Потому что он вобрал в себя всё лучшее. — Ты теперь будешь гордиться баяном? — Я теперь буду гордиться баяном. Ты научила меня не стесняться. Я улыбнулась. За этот год многое изменилось. Статья Василия вышла в двух научных журналах и одном популярном. Её цитировали, обсуждали и ругали. Кирсанов сказал, что ругают — значит, прочитали. Василий переживал, но недолго — потому что из Светлого Яра пришло письмо от мэра с благодарностью «за вклад в восстановление исторической связи между городами». Мы повесили это письмо на холодильник. Холодильник перестал жужжать — видимо, тоже был доволен. Мои стихи напечатали в сборнике молодых поэтов. Мила сказала: «Я же говорила». Я подарила ей экземпляр с подписью. Она поставила его в библиотеке Светлого Яра на полку «Книги, которые кто-то ждал». Это была самая высокая полка — над ней висела табличка: «Здесь живут книги, которые нашли своего читателя». Мы съездили в Светлый Яр трижды. Каждый раз фуникулёр приезжал вовремя — как будто ждал нас. Старый Колодец на вершине холма больше не отвечал на вопросы — он молчал. Но это было спокойное, умиротворённое молчание. Молчание существа, которое выполнило своё предназначение. В Межгрибье мы приезжали каждые выходные. Мама кормила нас пирогами и больше не называла меня сектанткой. Вместо этого она называла меня «наша Вероника» и спрашивала, когда будут внуки. Я говорила: «Когда река потечёт вниз». Мама смотрела на реку, которая в тот момент текла вбок, и вздыхала. Папа говорил всё больше. На прошлой неделе он сказал целых семь слов подряд: «Борщ хороший, погода хорошая, вы хорошие». Мама чуть не упала в обморок. Тётя Рая по-прежнему называла Василия Женечкой, а меня — «наша девочка». Она купила себе новый фартук — с вышитыми колокольчиками, «для разнообразия». И продолжала строить планы на нашу жизнь: «Вот родится у вас мальчик — назовите Евгением. Или Женей. Или, на худой конец, Василием». Мы не спорили. А сегодня шёл дождь, и мы сидели на кухне. — Знаешь, — сказал Василий, откладывая книгу, — я тут подумал... — О чём? — О том, что мы сделали. Замкнули цепь. Соединили города. Всё такое. — И что? — И то, что это, конечно, великое дело. Но самое великое — не это. — А что? — Самое великое — что мы просто вместе. Что ты сидишь на моей кухне и пьёшь чай. Что я могу читать книгу и знать, что ты рядом. Что мы можем молчать — и это не неловко. Что мы можем говорить — и это не утомляет. Что мы — просто мы. Я взяла его за руку. Ладонь была тёплой — как всегда. Но теперь я знала, что это тепло — не просто искрение. Это любовь. Которая сто лет ждала, пока замкнётся цепь. — Ты стал сентиментальным, — сказала я. — Это ты виновата. — Я? — Да. До тебя я спорил с холодильником. Теперь я говорю о чувствах. Прогресс. — Холодильник, наверное, скучает. — Ничего. У него есть ананасы. Дождь за окном усилился. Река текла — кажется, по кругу. Где-то в Светлом Яре фуникулёр полз по холму и звякал колокольчиком. Где-то в Межгрибье старая баня выпускала пар. Где-то в Златогорске тётя Рая месила тесто и напевала про Амур. А мы сидели на кухне — и ничего особенного не происходило. И это было прекрасно.