Хроники города, где шли дожди из чужого счастья

День, когда мальчик спросил у бабушки, почему река течёт вниз, и получил ответ, которого не ожидал Веня рос странным ребёнком. Впрочем, чего ещё можно было ожидать от сына женщины, слышащей эхо, и мужчины, ломающего микроволновки? К десяти годам он умел три вещи: играть на баяне (дедушка Коля, который к тому времени говорил уже целыми предложениями, сказал: «Весь в отца, только лучше»), писать стихи (бабушка Маша плакала над каждым и говорила: «Верочка, он твоя копия») и зажигать лампочки взглядом. Последнее, впрочем, он делал неосознанно. Лампочки просто реагировали на его настроение. Если Веня радовался — они светили ярче. Если грустил — тускнели. А если злился — мигали так, что соседи вызывали электрика. Профессор Кирсанов, уже глубокий старик, приходил в гости и измерял «фон Вениамина» специальным прибором. — Уникальный случай! — восклицал он. — Симбиоз двух даров! Мальчик не просто искрит и не просто слышит — он преобразует! Слышит эхо и превращает его в свет! Это новое слово в аномальной энергетике! — Это просто Веня, — говорила я. — Не надо его измерять. Но Вене нравилось. Он вообще был любопытным. Он хотел знать, почему река течёт вниз (после его рождения она больше не меняла направление), почему колодцы в Светлом Яре замолчали (они выполнили свою миссию), почему грибы в Межгрибье пахнут корицей (этого не знал никто, даже папа). Однажды он спросил у бабушки: — Ба, а почему вы называете папу Женечкой? Тётя Рая — она была ему не родной бабушкой, но Веня называл её ба — поджала губы и задумалась. — Понимаешь, Венечка, — сказала она наконец, — долгое время я думала, что твой папа — это мой покойный муж Женечка. Реинкарнация. Ну, знаешь, когда душа переселяется. — Знаю, — кивнул Веня. — У нас в школе проходили. — Ну вот. А потом, когда ты родился, я посмотрела на тебя и поняла: Женечка — это ты. Веня моргнул. — Я — ваш муж? — Ну, не буквально. Но что-то в тебе есть. Женечка тоже в детстве был такой — всё трогал, всё слушал, лампочки мигали. Правда, тогда ещё электричества не было, мигали свечки. Но суть та же. Веня подумал. — Значит, папа больше не Женечка? — Папа — Василий. А ты — Вениамин. Но для меня вы все — немножко Женечки. Потому что я вас всех люблю одинаково. И она потрепала его по волосам. Лампочка на кухне засветилась ярче — Веня был счастлив. Вечером он пришёл ко мне и сказал: — Мам, я хочу научиться играть на баяне. Как папа. И писать стихи. Как ты. И ещё строить. Как тот архитектор. — Что строить? — Не знаю. Может, мосты. Может, дома. Может, города. Что-то, что соединяет. Я посмотрела на своего сына. В его глазах плясали золотые искорки — как у отца. А руки — длинные, музыкальные пальцы — лежали на коленях так, будто уже держали невидимый инструмент. — Строить — это хорошо, — сказала я. — Но знаешь, что важнее? — Что? — Понимать, что именно ты соединяешь. Веня кивнул. Он понял. Или сделал вид, что понял. В его возрасте это было одно и то же.