Хроники города, где шли дожди из чужого счастья

День, когда я стояла на вершине холма в Светлом Яре и слушала, как колодец снова заговорил Мы приехали в Светлый Яр втроём — я, Василий и Веня. Веня уже был взрослым, ему исполнилось двадцать, он учился в том самом Институте аномальной энергетики, где когда-то работал его отец, и Кирсанов (которому было уже за девяносто, но он всё ещё ходил на работу) говорил, что «Вениамин — лучший студент за последние полвека, потому что он не просто изучает аномалии, он сам — аномалия». Мы поднялись на фуникулёре на вершину холма. Фуникулёр пришёл вовремя — как и всегда в последние годы. Он больше не капризничал, не пропускал остановки и не звякал колокольчиком вхолостую. Система работала идеально. Цепь была замкнута. Старый Колодец стоял на своём месте. Кривой дуб всё так же простирал ветви до земли. Вокруг цвели ночницы — днём они были просто белыми цветами, но к вечеру должны были засветиться. — Я хочу с ним поговорить, — сказала я. — С колодцем? — спросил Веня. — Да. — Он же молчит. Ты говорила, он замолчал после свадьбы. — Замолчал. Но, может быть, заговорит снова. Я подошла к колодцу. Наклонилась над тёмной водой. Оттуда пахло дождём и мятой — как и двадцать лет назад, когда я приходила сюда спросить, стоит ли ехать в Златогорск. — Здравствуй, — сказала я. Тишина. — Я не спрашивать пришла. Я благодарить. Тишина. — Спасибо тебе. За то, что сказал тогда правду. За то, что верил в нас. За то, что ждал. Тишина. А потом — тихий, еле слышный звук. Мелодия. «Амурские волны». Сыгранные где-то глубоко-глубоко, под землёй, под водой, под временем. — Ты слышишь? — спросила я. Василий подошёл и взял меня за руку. — Слышу. — Это он. Колодец. Он ещё жив. — Конечно, жив. Он же часть системы. А система замкнута. Значит, всё работает. Веня стоял рядом и слушал. Его глаза — мои глаза, но с отцовскими искорками — смотрели на колодец с любопытством и пониманием. — Мам, — сказал он. — Да? — Я знаю, что я хочу строить. — Что? — Не мосты. Не дома. Не города. — А что? — Я хочу построить новую систему. Не такую, как у архитектора Златогорского. Другую. Которая будет соединять не два города, а много. Все города, где живут такие, как мы. Где есть слышащие и искрящие. Где есть колодцы и реки. Где есть люди, которые боятся сказать «люблю», хотя чувствуют это всем сердцем. Я посмотрела на сына. У него было лицо архитектора — упрямое, вдохновенное, с лёгкой сумасшедшинкой. — Ты правда этого хочешь? — спросил Василий. — Да. Я хочу, чтобы никто больше не ждал сто лет. Чтобы цепи замыкались быстрее. Чтобы тишина и свет встречались не случайно, а по плану. — Это амбициозно, — сказал Василий. — Это гениально, — сказала я. — Это наша семейная черта, — добавил Веня и улыбнулся. Мы стояли на вершине холма — втроём. Над нами проплывали облака. Внизу, в долине, Светлый Яр зажигал свои ночницы. Где-то далеко, в Златогорске, река текла вниз, а фонари горели ровным, спокойным светом. А в Межгрибье, в старой бане, пар поднимался столбом и принимал форму лица — старого, морщинистого, но с молодыми глазами. Архитектор улыбался. Его план сработал. Цепь замкнулась. И теперь начнётся что-то новое.