Штрихи прошлого

      Вечер обещал быть интересным.       Зал ресторана сиял: панорамные окна выходили прямо на море, и последние лучи заката смешивались с золотистым светом люстр, отражаясь в бокалах и столовом серебре. Где-то в углу негромко играл пианист — что-то классическое, ненавязчивое, создающее фон для разговоров. Пахло морем, дорогим парфюмом и лёгким ароматом гардений — тех самых, что стояли в высоких вазах у входа.       Когда они вошли, по залу прокатилась едва заметная волна.       Сначала замолчали ближайшие столики. Потом — следующие. Гости поворачивали головы, приглушали разговоры, отставляли бокалы. Не потому, что вошёл Ли Джеюн — его здесь знали и ждали. А потому, что рядом с ним шла она.       Миён в кремовом платье, с чёрным мужским пиджаком на плечах и кружевным платком вместо ремня выглядела так, будто сошла со страниц дорогого журнала. Белые туфли ступали по мраморному полу почти бесшумно. Золотистые волосы, собранные в привычный хвост с чёрной заколкой, мягко блестели в свете люстр. Она не позировала, не играла — просто шла рядом с ним. И именно это привлекало внимание больше всего.       Джеюн держал её под локоть — легко, едва касаясь. Но даже в этом жесте читалось что-то собственническое.       Он шёл рядом с ней, чувствуя, как взгляды гостей впиваются в спину, и вдруг подумал: а ведь он уже рисовал этот момент. Тысячу раз. В разных вариациях.       В детстве, когда никто не видел, он рисовал их вместе. Сидящими рядом в художественном классе. Идущими по улице. Стоящими на фоне заката — как сегодня. Он рисовал это снова и снова, потому что боялся, что никогда не случится. Прятал рисунки в картонную коробку под кроватью — туда, куда отец не заглядывал. А потом, когда переезжал в Сеул после университета, забрал их с собой.       Они до сих пор лежали в ящике его стола. Не дома — в офисе. Потому что дома отец мог случайно найти. А в офисе, в запертом ящике, под стопкой контрактов — никто. Ли Хён, конечно, знал. Однажды увидел, когда Джеюн забыл запереть ящик. «Это она?» — спросил Хён, рассматривая рисунок. Джеюн молча кивнул. «Красиво рисуешь, — сказал Хён. — Но страшно так... Точно?» Джеюн не ответил. А потом сменил замок в ящике.       Теперь она шла рядом с ним — живая, настоящая, не на бумаге. И он боялся, что это сон. Что он проснётся и снова будет рисовать её в одиночестве, при свете настольной лампы, когда весь город спит.       Джеюн чуть сжал её локоть — сильнее, чем следовало. Она подняла на него удивлённый взгляд, но ничего не сказала.       — Это та самая? Фотограф? — прошелестело за одним столиком.       — Посмотрите, она в мужском пиджаке. В его что-ли? Это уже не просто «фотограф», — отозвались за другим.       — Никогда не видела Ли Джеюна таким... расслабленным, — заметила женщина в изумрудном платье, провожая их взглядом.       — Интересно, они вместе?       — Если нет — будут. С такой, как она, долго не раздумывают.       Миён слышала обрывки фраз, но делала вид, что не слышит. Хотя щёки предательски теплели. Она взяла бокал с подноса проходящего официанта и сделала глоток — больше для того, чтобы чем-то занять руки.       — Вы привлекаете внимание, — негромко заметил он.       — Я? — она подняла бровь. — Это вы здесь звезда. Я просто... аксессуар.       — Аксессуары не спорят с директором на брифингах.       — Значит, я бракованный аксессуар.       Он хмыкнул — и ей показалось, что в уголках его губ мелькнула тень улыбки.       Партнёры подходили один за другим: поздравить с контрактом, обменяться визитками. Джеюн представлял Миён коротко и официально — «мой фотограф, Сон Миён». Но каждый раз, когда он произносил «мой», она чувствовала, как внутри что-то сжимается.       «Мой фотограф». Она прокрутила эти слова в голове, и вдруг вспомнила: старый скетчбук. Тот самый, который она достала перед командировкой, когда собирала чемодан. Сидела на полу, прижимая его к груди, и листала страницы, испещрённые детскими рисунками.       На одном из разворотов — мальчик у окна. Тот самый, которого она называла Юнни.       Миён закрыла скетчбук и сунула его на дно чемодана — под платье, под туфли, под всё. Сама не зная зачем. Может, на память. Может, потому что надеялась, что в Пусане что-то прояснится.       Теперь, стоя в этом роскошном зале, слушая, как Джеюн называет её «моей», она вдруг почувствовала: пазл складывается. Медленно. Мучительно. Но складывается.              В какой-то момент к ней подошла пожилая пара — господин и госпожа Ким. Госпожа Ким, миниатюрная женщина с тёплой улыбкой, взяла Миён за руку и доверительно сообщила:       — Деточка, вы чудесно выглядите. И этот пиджак вам невероятно идёт.       — Спасибо, — Миён чуть поклонилась. — Вообще-то это...       — Я знаю, чей это пиджак, — госпожа Ким лукаво прищурилась. — Мы с мужем женаты тридцать пять лет. Я помню, как он впервые накинул на меня свой пиджак. Мужчины просто так пиджаки не отдают. Особенно такие, как Ли Джеюн.       Миён не нашлась с ответом. А госпожа Ким уже упорхнула, оставив после себя очень неудобную мысль.       «Мужчины просто так пиджаки не отдают.»       Она сделала ещё глоток и осушила бокал. Потом взяла с подноса второй — на этот раз белое вино. Шампанское закончилось слишком быстро, а мысли, которые она пыталась заглушить, — нет.              За другим концом зала тем временем обсуждали не менее важные вещи. Две дамы в возрасте, матери семейств, тихо переговаривались, поглядывая на Джеюна:       — Моя Хэвон как раз вернулась из Штатов. Прекрасная партия. Я бы хотела познакомить её с господином Ли.       — У меня тоже дочь на выданье. Но, говорят, он ни с кем не встречается. Вообще.       — Тем более. Первая женщина, которая его зацепит, получит всё.       — Думаете, эта девушка, что с ним...?       — Не знаю. Но если нет — надо действовать быстро.       Миён, к счастью, этого не слышала. Она отошла к столику с закусками и вдруг почувствовала себя немного одинокой. Джеюн был окружён партнёрами, а знакомых лиц в этом зале у неё не было.       Но одиночество продлилось недолго.              Джеюн стоял у панорамного окна, сжимая в руке бокал, и наблюдал за Миён издалека. Она говорила с кем-то из местных фотографов — смеялась, поправляла волосы, касалась заколки. Знакомое движение. Он видел его тысячи раз. Во сне. На бумаге. В памяти.       И вдруг — как удар — перед глазами встала другая картина.       Ему тринадцать. Отец вызвал его в кабинет. На столе разложены рисунки — те самые, которые Джеюн прятал под кроватью в картонной коробке. Все. Её портреты. Десятки портретов девочки с золотистыми волосами.       «Ты наследник Ming Group, — сказал отец, беря один из рисунков и разрывая его пополам. — Твоя жизнь принадлежит компании. Не этим... чувствам. И не этой девочке. Запомни это навсегда».       Он разрывал рисунки один за другим. Джеюн стоял и смотрел, как клочки бумаги падают на пол. Он не плакал. Не просил остановиться. Только сжимал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови.       Спустя восемнадцать лет он стоял в ресторане в Пусане, смотрел на Миён и чувствовал, как клятва трещит по швам. Потому что она была здесь. Живая. И он хотел рисовать её. Прямо сейчас. На салфетке. На буклетах. На чём угодно.       «Господин Ли?» — голос партнёра вернул его в реальность. Джеюн моргнул и повернулся к нему, пряча всё за привычной маской спокойствия.       — Прошу прощения. О чём вы говорили?              — Госпожа Сон! — окликнули её сбоку. — Вы же фотограф?       Она обернулась. Трое человек — двое мужчин и женщина — стояли у стойки с напитками. У одного из мужчин на плече висела камера — профессиональная, явно рабочая.       — Да, — Миён шагнула ближе. — А вы?       — Местные, — улыбнулась женщина. — Работаем в пусайской студии. Нас наняли для протокольной съёмки, но мы уже закончили. Слышали, что вы сегодня снимали на набережной?       — Было дело.       — Говорят, вы гоняли моделей босиком по мокрому песку, — усмехнулся фотограф с камерой. — Жёстко.       — Зато кадры получились, — Миён пожала плечами. — Песок даёт отражение.       — Я же говорил! — парень повернулся к коллегам. — Отражение! А вы мне: «зачем босиком».       Все рассмеялись. Миён вдруг почувствовала, как напряжение уходит. Здесь, в кругу профессионалов, она была в своей стихии. Они заговорили о технике, о свете, о том, как по-разному ведёт себя закат в Пусане и в Сеуле. Женщина — её звали Юри — показала несколько своих кадров на телефоне. Миён оценила: хорошие. Очень хорошие. Парень с камерой — его звали Сокджин — слишком активно шутил и слишком часто наклонялся к ней, показывая что-то на экране. Миён не придавала этому значения. Сокджин протянул ей ещё один бокал — кажется, уже третий по счёту, она не считала. Вино было лёгким, приятным, и она пила его, не замечая, как градус медленно, но верно поднимается. Разговор с коллегами отвлекал, и она позволяла себе расслабиться — впервые за эти безумные два дня.       У окна, с бокалом в руке, стоял Джеюн и смотрел.       Он смотрел, как Миён смеётся над чьей-то шуткой. Как Сокджин кладёт руку на спинку её стула. Как она поправляет волосы — привычным движением, касаясь заколки.       Она была другой сегодня. Не той Сон Миён, которая спорила с ним на брифинге, сжимая папку до побелевших костяшек. Не той, что гоняла моделей по набережной, как генерал — армию. Здесь, в мягком свете люстр, в кремовом платье и его пиджаке, она была... женщиной. Просто женщиной. Красивой, живой, смеющейся над чужой шуткой. И от осознания этого внутри у него что-то скручивалось в тугой узел.       — Ревнуешь? — раздался тихий голос над ухом.       Ли Хён стоял рядом с планшетом в руке и ухмылялся.       — Нет.       — Ага. А бокал сейчас треснет.       Джеюн опустил взгляд на свою руку. Костяшки пальцев побелели. Он медленно разжал хватку и поставил бокал на поднос проходящего официанта.       — Она сегодня как модель, которую снимают для обложки, а она даже не замечает, — сказал Хён задумчиво. — Все смотрят на неё. И ты смотришь.       — Хён.       — М?       — Ты не знаешь, кто этот парень?       Ли Хён проследил за его взглядом и усмехнулся.       — Местный фотограф. Работает на партнёров. Не женат. И, судя по тому, как он на неё смотрит, — не безнадёжен.       Джеюн ничего не ответил. Но взгляд его стал на градус холоднее.       — Может, подойдёшь? — предложил Хён. — Скажешь, что тебе срочно нужно обсудить рабочий вопрос.       — У меня нет срочного рабочего вопроса.       — Придумай. Ты же кризис-менеджер.       Джеюн помолчал, потом перевёл взгляд на Хёна.       — Иди ты.       — Что?       — Ты хотел передать ей документы от юристов. Иди и передай. Заодно узнаешь, кто этот парень.       Хён усмехнулся.       — То есть ты хочешь, чтобы я прикрыл твою ревность деловым поручением?       — Я хочу, чтобы ты сделал свою работу.       — Ладно-ладно, — Хён примирительно поднял руки. — Уже иду. Но ты мне должен.       И направился через зал к Миён, которая как раз отошла от фотографов к столику с десертами.       — Госпожа Сон! Вы сегодня всех затмили. Даже меня. А я вообще-то старался.       Миён обернулась и чуть не поперхнулась шампанским. Перед ней стоял Ли Хён — с планшетом в руке и неизменной полуулыбкой.       — Господин Ли? Что вы здесь делаете? Вы же в Сеуле!       — Был в Сеуле, — он пожал плечами. — А теперь в Пусане. Господин Ли-старший вызвал меня с документами для совета директоров. Я прилетел час назад и сразу сюда. Даже не переоделся.       — Вы выделяетесь тем, что единственный здесь работаете.       — Как и вы, — он подмигнул. — Кстати, вы не видели Джеюна? Мне нужно передать ему кое-что от юристов.       — Он где-то там, — Миён кивнула в сторону панорамных окон. — Кажется, с кем-то из партнёров разговаривает.       — О-о-о, — протянул Хён с пониманием. — Тогда лучше подожду.       Миён усмехнулась, но про себя отметила: Ли Хён знает Джеюна так близко, что говорит о нём с оттенком братской иронии.       — А вы давно знакомы? — спросила она.       — Со школы, — Хён кивнул. — Представляете? Я этого человека знаю с тех пор, как он рисовал на полях тетрадей вместо того, чтобы слушать учителя.       Миён замерла.       — Рисовал?       — О, да. У него талант вообще-то. В детстве он вечно таскал с собой альбом. Даже в художественный класс ходил, это было где-то на окраине Сеула. Но потом отец запретил. Сказал: «Ты наследник, а не уличный художник». И Джеюн перестал.       Миён слушала, и в груди что-то медленно сжималось.       «Художественный класс. На окраине Сеула. Рисовал.»       — Госпожа Сон? — Хён заметил её состояние. — С вами всё в порядке?       — Да-да, — она тряхнула головой. — Просто... задумалась.       Хён хотел что-то добавить, но в этот момент их прервали — организаторы объявили общую фотографию.       Гости засуетились, выстраиваясь в несколько рядов. Миён автоматически отступила в сторону — она привыкла быть за камерой, а не перед ней. Но господин Ким, тот самый партнёр, который спрашивал её о страсти и привычке, заметил это и громко сказал:       — Госпожа Сон! Вы тоже в кадр. Вы часть команды.       — Я вообще-то фотограф...       — Сегодня вы гость. Идите сюда.       Она неловко улыбнулась и встала с краю. Но Джеюн, который уже занял место в центре, чуть подвинулся — и коротким жестом указал на место рядом с собой.       — Сон Миён.       Она подошла. Встала рядом. Его плечо почти касалось её плеча. Она чувствовала тепло его руки — совсем близко, но не дотрагиваясь.       Вспышка.       Фотограф сделал несколько кадров. Миён машинально отметила: свет выставлен хорошо, но баланс белого можно было бы подкрутить. И тут же одёрнула себя: «ты не на работе. Просто стой и улыбайся.»       Через минуту фотограф скинул снимок ей на телефон. Она открыла — и замерла. Они с Джеюном стояли в центре, плечом к плечу. Он смотрел в камеру со своим обычным спокойным выражением. А она... она смотрела куда-то в сторону, но на губах застыла лёгкая улыбка. И в этом контрасте — его серьёзность и её мягкость — было что-то странно гармоничное. Как будто они действительно подходили друг другу.       Она отправила фото Сумин.       Миён: фото 📸       Сумин: «ОГОНЬ. Вы выглядите как со съёмок дорамы. Серьёзно.» 🔥       Миён: «Это просто работа.»       Сумин: «Работа, где директор держит тебя за талию? Я видела, где его рука!»       Миён: «Он не держал. Просто стоял рядом.»       Сумин: «Ага, конечно. Докем написал: "Вы как жених и невеста на этой свадьбе"»       Миён: «Вы невыносимы. Оба.»       Сумин: «Но мы тебя любим. Наслаждайся вечером. Ты заслужила.»       Миён убрала телефон. Она снова оказалась у столика с десертами, пытаясь переварить услышанное от Хёна.       «Художественный класс. Он рисовал. А если он... Юнни?»       Но это ничего не доказывало. Мало ли было мальчиков, которые ходили в художественные классы и рисовали? Совпадение. Просто совпадение.       И всё же она снова и снова прокручивала в голове: его взгляд на заколку, его вопрос про ночные съёмки, его слова «я доверяю вам с первого кадра». Слишком много совпадений.       Она не заметила, как отошла к окну, где были слышны голоса.       — ...твои художества, — донёсся обрывок фразы.       Миён замерла. Голос принадлежал Ли Минги. Она осторожно отступила за колонну, стараясь не выдать себя. Отсюда было слышно почти всё.       — Ты думал, я не узнаю? — говорил отец. — Тратить время на рисование, когда нужно было учиться управлять компанией? Эти твои карандаши, краски. Я закрывал глаза, пока ты был ребёнком. Но ты и в университете продолжал. Сколько времени ты потратил впустую?       — Это не было впустую, — голос Джеюна, тихий, но твёрдый.       — Это было бесполезно. Ты наследник Ming Group, а не уличный художник. Я надеялся, что с возрастом ты это поймёшь. И, кажется, наконец понял. Я не ошибся?       Пауза.       — Не ошиблись, отец.       — Вот и хорошо. А теперь о будущем...       Миён отступила дальше, чтобы не слышать продолжения. Но и того, что она услышала, было достаточно.       «Карандаши, краски. Он рисовал. Ему запретили.»       Перед глазами встала картина из сна: мальчик у окна, слишком ровные линии, девочка с растрёпанными волосами, которая садится рядом.       «Юнни…»       Нет. Она не могла быть уверена. Это мог быть кто угодно. Просто мальчик, который рисовал. Просто человек, который заметил её заколку. Просто директор.       Но сердце уже билось быстрее, а пальцы сами потянулись к волосам — к чёрной, потёртой по краям заколке.       Она не заметила, как к ней подошёл Ли Минги.       — Госпожа Сон.       Миён вздрогнула и обернулась. Председатель Ming Group стоял перед ней — высокий, с идеально прямой спиной, в дорогом тёмно-сером костюме, который сидел на нём как вторая кожа. Серебристые виски были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Тёмные глаза — почти как у Джеюна, но жёстче, без той скрытой глубины, которую она иногда ловила в глазах сына. Тонкие губы были сжаты в линию, которая, казалось, никогда не знала улыбки. От него исходило спокойное, уверенное давление — аура человека, который привык, что его слово — закон.       — Господин Ли, — она поклонилась.       — Мой сын рассказал о вашей работе. Говорит, вы лучший фотограф в его отделе.       — Благодарю. Я стараюсь.       — Судя по сегодняшней съёмке — не зря. Я видел несколько кадров. Хороший свет. Живой.       — Спасибо. Это много значит.       Ли Минги чуть склонил голову, разглядывая её — внимательно, оценивающе, но без враждебности.       — Мой сын редко кого-то выделяет, — сказал он. — Надеюсь, вы оправдаете его доверие.       И отошёл.       Миён выдохнула и потянулась за очередным бокалом с подноса. Рука слегка дрожала — то ли от напряжения, то ли от вина. Она уже не разбирала вкуса, просто пила, чтобы занять чем-то руки и заглушить внутренний голос, который твердил: «художественный класс, рисовал, Юнни, совпадение, не совпадение..»        А через минуту увидела, как Ли Минги снова отзывает Джеюна в сторону. Теперь она не подслушивала — отошла подальше. Но по тому, как напряглись плечи Джеюна, поняла: разговор снова неприятный.              — Ты хорошо поработал, — произнёс Ли Минги, глядя не на сына, а на море за стеклом. — Контракт подписан. Партнёры впечатлены. Впервые за долгое время Ming Group выглядит достойно в этом секторе.       Джеюн молча кивнул. Он знал этот тон. За похвалой всегда следовало продолжение.       — Теперь о будущем, — отец наконец повернулся к нему. — Твоя репутация на пике. Это нужно закреплять. Я говорил с господином Ким — у него младшая дочь, прекрасная девушка. Образование в Стэнфорде, безупречное воспитание. И господин Пак тоже заинтересован — у него две дочери, обе на выданье.       — Отец.       — Ты должен жениться, Джеюн. Это не вопрос чувств. Это вопрос статуса. Семья, наследники, связи — ты сам знаешь. Я дал тебе время построить карьеру. Ты построил. Теперь следующий шаг.       Джеюн молчал, глядя куда-то поверх плеча отца. Туда, где в отражении стекла виднелся зал. Где Миён стояла у столика с десертами и машинально поправляла заколку.       — Я не прошу тебя жениться завтра. Но присмотрись. Госпожа Ким-младшая сегодня здесь. Подойди, поговори с ней. Она спрашивала о тебе.       — Отец, я...       — Это не обсуждается, — отрезал Ли Минги. — Ты — наследник Ming Group. Твоя жизнь принадлежит не только тебе. Я надеялся, что ты это усвоил, когда перестал марать бумагу своими рисунками. Видимо, не до конца.       Джеюн сжал челюсти. На секунду в его глазах промелькнуло что-то — то ли боль, то ли гнев, — но он тут же погасил это.       — Я понял, отец.       — Вот и хорошо. — Ли Минги положил руку ему на плечо — жест, который должен был означать поддержку, но ощущался как кандалы. — Я желаю тебе добра. Просто ты этого пока не понимаешь.       Он ушёл. Джеюн остался у окна. Смотрел на море. Думал совсем не о дочерях господина Кима.              Вечер подходил к концу. Гости расходились. Миён стояла у выхода и ждала Джеюна. К ней подошёл Ли Хён — уже без планшета, с усталой, но довольной улыбкой.       — Ну что, госпожа Сон, как вам первый корпоративный приём в Пусане?       — Непривычно, — призналась она. — Я больше привыкла быть за камерой.       — А мне показалось, вы отлично справились. И знаете... — он чуть помедлил. — Я рад, что вы сегодня были с ним. Ему это было нужно.       — Нужно?       — Да. — Хён посмотрел на неё внимательно. — Джеюн не очень умеет показывать, что ему важно. Но когда он смотрит на вас... Не знаю. Что-то меняется. Я его таким редко вижу. Честно говоря, последний раз — когда мы ещё детьми были и он дружил с одной девочкой. Он тогда тоже был... другим. Теплее, что ли.       Миён замерла.       — С девочкой? — её голос прозвучал тише, чем она хотела.       — Да. Она была в его художественном классе. Я её никогда не видел — мы тогда ещё не были знакомы. Но Джеюн однажды рассказал. Сказал, что она была... особенной. А потом исчезла. Переехала или что-то такое. Он долго не мог её забыть. Рисовал её постоянно.       Мир остановился.       Миён смотрела на Хёна и не могла произнести ни слова. Художественный класс. Девочка. Переехала. Он рисовал её.       — Госпожа Сон? — Хён заглянул ей в лицо. — Что-то не так?       — Нет, — она покачала головой. — Всё в порядке.       Но всё было не в порядке. Пазл складывался — мучительно, неумолимо, как проявляющийся снимок. И она ещё не была готова увидеть целую картину.       В этот момент к ним подошёл Джеюн.       — Хён. Ты ещё здесь?       — Уже ухожу, — Ли Хён поднял руки. — Госпожа Сон, хорошего вечера. Джеюн, будь собой.       И исчез.              Они вышли из ресторана. Ночной Пусан сиял огнями — чуть более размытыми, чем обычно, потому что Миён всё-таки перебрала. Не сильно — просто достаточно, чтобы мир стал мягче, а собственные мысли — громче. Море тихо вздыхало где-то внизу, и ей казалось, что оно дышит в такт её сердцу.       — Ваш отец... — начала Миён, пытаясь собрать мысли в кучу. — Он сказал, что вы меня хвалили.       Джеюн повернулся к ней. В свете фонарей его лицо казалось мягче.       — Я не хвалил. Я констатировал факт.       — Конечно.       Они прошли ещё несколько шагов в тишине. Она думала о том, что сказал Хён.       «Особенная. Он рисовал её.»       Это не могло быть совпадением.       — Господин Ли, — вдруг сказала она. — А вы ведь ходили в художественный класс? В детстве?       Он чуть замедлил шаг. В груди что-то дрогнуло.       — Ходил. В районе Тонджак. А что?       Тонджак. Там был её старый дом. Там были корявые вишни и ржавая дверь подъезда. Там был тот самый класс.       — Ничего, — она покачала головой. — Просто... Ли Хён упомянул, что вы рисовали. Вот я и спросила.       — Хён слишком много говорит, — заметил Джеюн.       — Мне показалось, он говорит ровно столько, сколько нужно.       Он бросил на неё короткий взгляд, но ничего не ответил.       Они прошли ещё несколько шагов. Алкоголь сделал её смелее, чем обычно. Или глупее. Она пока не решила.       — А почему вы перестали рисовать? — спросила она. — Хён сказал, отец запретил.       Джеюн молчал так долго, что она уже решила — не ответит.       — Отец считает это бесполезным, — сказал он наконец. — Возможно, он прав.       — Это не так.       Он остановился. Повернулся к ней. В свете фонарей его лицо было наполовину скрыто тенью, но глаза смотрели прямо — серьёзно, изучающе.       — Почему вы так думаете?       Миён пожала плечами, надеясь, что жест выглядит небрежным, а не пьяным.       — Потому что то, что мы любим в детстве, делает нас теми, кто мы есть. Даже если мы это теряем.       Он долго смотрел на неё. А потом уголок его губ чуть дрогнул — почти незаметно.       — Вы странная, Сон Миён.       — Это не первый раз, когда мне это говорят.       — Я знаю.       Она хотела спросить, откуда он знает, но осёклась. Потому что ответ уже вертелся где-то на границе сознания. Пока ещё не оформленный в слова, но уже почти видимый.       Юнни.       — Идёмте, — сказал Джеюн. — Вам нужно отдохнуть.       — Я в порядке.       — Вы пьяны.       — Совсем чуть-чуть, — она улыбнулась. — Достаточно, чтобы говорить правду, но недостаточно, чтобы об этом жалеть.       Он хмыкнул.       — И что за правду вы мне сейчас скажете?       Она остановилась. Посмотрела на него — на его тёмные глаза, на тени под ресницами, на то, как фонарный свет смягчает резкие линии его лица.       — Вы мне нравитесь, — сказала она. — Как директор. Не как...       — Не как кто?       — Не как кто-то ещё.       — Понятно, — он чуть склонил голову, и в этом движении было что-то хищное, но одновременно осторожное, будто он сам не знал, что сейчас сделает. Его глаза встретились с её глазами — тёмные, глубокие, и в них больше не было ни холода, ни отстранённости. Только странное, почти неуловимое тепло, от которого у неё перехватило дыхание. — Значит, я вам нравлюсь только как директор.       Она почувствовала, как кровь прилила к щекам. В висках тихо стучало — то ли от вина, то ли от того, как близко он стоял.       — Я этого не говорила.       — Вы только что это сказали, — его голос стал тише, ниже. Он не отводил взгляда, и ей казалось, что он видит всё: её смущение, её учащённый пульс, её мысли, которые она сама ещё не до конца осознала.       — Я сказала не совсем это, — прошептала она.       — А что именно? — он чуть приподнял бровь, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки. Не холодной. Настоящей. От этого стало только хуже.       Она открыла рот, закрыла, потом махнула рукой.       — Забудьте. Я пьяна.       — Вы уже говорили.       Они пошли дальше — плечом к плечу, в тишине, под звёздами Пусана. Она ещё не знала наверняка. Но уже чувствовала: ответ ближе, чем кажется. И, кажется, она только что сказала больше, чем планировала.       Отель встретил их тишиной ночного холла. Администратор за стойкой едва поднял глаза, увидел их — и тут же вернулся к бумагам. Джеюн нажал кнопку лифта. Они стояли рядом, не говоря ни слова, и в замкнутом пространстве кабины напряжение между ними стало почти осязаемым. Миён смотрела на табло с этажами. Джеюн смотрел на неё.       Третий этаж. Коридор. Мягкий свет бра на стенах, ковровая дорожка, глушащая шаги. Они остановились у двери её номера. 304. Его номер — 305, рядом.       Миён достала карту-ключ, но не спешила прикладывать к замку. Повернулась к нему. В полумраке коридора его лицо казалось ещё более резким, но глаза были мягче, чем она когда-либо видела.       — Спасибо, — сказала она. — За вечер. И за то, что проводили.       — Не за что.       Она помедлила. Алкоголь всё ещё шумел в голове, делая мысли путаными, а язык — смелее, чем следовало.       — Я хотела спросить... — начала она и замолчала.       — О чём?       «О художественном классе. О девочке, которую ты рисовал. О том, был ли ты тем мальчиком, который подарил мне заколку.»       — Ничего, — она покачала головой. — Не важно. Спокойной ночи, господин Ли.       — Спокойной ночи, Сон Миён.       Она приложила карту. Замок пискнул. Она толкнула дверь — и уже собиралась войти, когда его голос остановил её.       — Миён.       Она замерла. Он впервые назвал её просто по имени. Без «госпожа Сон». Без официоза. Просто имя. Как тогда, в детстве.       Она обернулась.       Джеюн стоял в полушаге от неё. Ближе, чем позволяли приличия. Его взгляд был тяжёлым, тёмным, и в нём читалось что-то, что он, кажется, сам не до конца понимал.       — Вы сегодня... — он замолчал, будто подбирая слова. — Вы были...       — Пьяной? — подсказала она.       — Нет, — он чуть качнул головой. — Настоящей.       Она не нашла, что ответить. Просто смотрела на него — на тени под глазами, на чуть приоткрытые губы, на то, как он сдерживает себя из последних сил.       — Спокойной ночи, — повторил он и отступил на шаг. — Отдыхайте.       И ушёл в соседний номер.       Миён закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Она поднесла руку к волосам и коснулась заколки.       «Он назвал меня по имени. И сказал, что я настоящая.»       Она стояла так ещё несколько секунд, пытаясь унять сердцебиение. А потом скинула туфли, налила бокал воды из графина и села на край кровати. Мысли путались. Вино всё ещё давало о себе знать. Но одно она понимала отчётливо: что-то изменилось. Что-то, чему ещё предстояло прорасти.       Миён села в кресло у окна, поджав ноги, и сделала глоток. Вино было терпким, согревающим. За окном мерцал ночной Пусан — россыпь огней, уходящих к тёмному морю. Тот же вид, что и вчера. Но сегодня всё было иначе.       «Юнни.» Имя всплыло само — как старая мелодия, которую она не слышала много лет, но помнила каждую ноту.       Она закрыла глаза и попыталась вспомнить. Художественный класс. Запах красок и мокрой бумаги. Мальчик у окна, который всегда рисовал один. Тёмные волосы, серьёзное лицо. Он никогда не смеялся над ней, как другие дети. Никогда не говорил, что она странная. Просто рисовал — молча, сосредоточенно. И позволял ей сидеть рядом.       «Как его звали?»       Юнни. Точно.       Она коснулась чёрного металла в волосах. До сих пор помнила тот день: как волосы лезли в глаза, как она злилась, как он молча протянул ей простую чёрную заколку. «Чтобы не мешали». Ничего особенного. Но она носила её до сих пор. Восемнадцать лет.       А потом уехала.       Она не помнила, почему. Родители сказали, что они переезжают в Тэгу. Она даже не попрощалась.       Миён сделала ещё глоток. Вино приятно согревало, мысли текли медленнее, но ярче.       «А что, если Джеюн — это он?»       Художественный класс в Тонджаке. Рисовал. Отец запретил. Заколка. Его взгляд на неё — с самого первого дня. «Я доверяю вам с первого кадра». «Вы всё ещё снимаете по ночам?»       «Совпадения? Слишком много для совпадений.       Но если Джеюн — это Юнни, почему он не сказал? Почему просто смотрел? Чего он ждал?»       Она допила бокал и потянулась за добавкой. Рука слегка дрожала. От вина. От мыслей. От того, как он посмотрел на неё в коридоре, перед тем как уйти. «Вы были настоящей».       И вдруг — глухой стук за стеной.       Миён замерла с бокалом в руке. Тишина. Потом — снова шум. Что-то упало. Кажется, стул. И голос — приглушённый, но узнаваемый. Джеюн.       Она поставила бокал и прислушалась. Он с кем-то разговаривал? Нет — шагов второго человека не было слышно. Значит, один. Но кому он говорил?       Ещё один стук. И ругательство — кажется, он что-то опрокинул.       Миён поколебалась секунду. Потом встала, накинула халат поверх платья и вышла в коридор. Дверь его номера была приоткрыта. Изнутри падал свет.       — Господин Ли? — она тихо постучала.       Тишина.       — Господин Ли, у вас всё в порядке?       Снова молчание. Она толкнула дверь.       Джеюн сидел на полу, привалившись спиной к кровати. Пиджак валялся рядом, галстук был ослаблен, верхние пуговицы рубашки расстёгнуты. Рядом с ним на ковре стояла наполовину пустая бутылка виски и опрокинутый стакан. В воздухе витал горьковатый запах алкоголя.       Он поднял голову. Его взгляд был расфокусированным, но в нём не было агрессии — только усталость. Бесконечная, глубокая усталость человека, который слишком долго держал всё внутри.       — Сон Миён? — его голос прозвучал хрипло. — Вы пришли.       — Вы пьяны, — она присела рядом, стараясь говорить спокойно. — Что случилось?       — Ничего, — он усмехнулся — горько, криво. — Всё как всегда. Отец хочет, чтобы я женился. На ком-то... на ком-то из их круга. Чтобы закрепить репутацию. Чтобы связи. Чтобы наследники.       Он потянулся за бутылкой, но Миён перехватила его руку.       — Не нужно.       Он поднял глаза. В полумраке номера его лицо казалось другим — не таким, как в офисе. Моложе. Беззащитнее.       — Почему вы здесь? — спросил он тихо.       — Услышала шум. Решила проверить.       — Проверили? — он горько усмехнулся. — И что видите? Директора, который напился в одиночестве, как...       — Как человека, которому больно, — закончила она.       Он замолчал. А потом поднял руку и коснулся её волос. Неуверенно, почти невесомо — как касаются того, во что не верят. Его пальцы задержались на заколке.       — Вы всё ещё носите её, — прошептал он.       У Миён перехватило дыхание.       — Откуда вы...       Но он не ответил. Его рука скользнула по её щеке — горячая, чуть дрожащая. Он смотрел на неё так, будто видел не сотрудницу, не фотографа. А кого-то, кого потерял очень давно. И нашёл.       — Ты пришла, — прошептал он. — Ты всё-таки пришла.       И поцеловал её.       Она могла отстраниться. Должна была. Он пьян, он не в себе, он не понимает, что делает. Но она тоже была не трезва — четыре бокала за вечер сделали своё дело. Мир стал мягче, границы размылись, а собственные желания, которые она так старательно подавляла все эти дни, вырвались на свободу.       Его губы оказались горячими и одновременно нежными — совсем не такими, какими она их представляла. А она представляла. Чаще, чем готова была признать. Вино всё ещё шумело в голове, заглушая голос разума, и она ответила на поцелуй раньше, чем успела подумать.       Её рука скользнула по его плечу — ткань рубашки была тёплой, чуть влажной. Он пах виски и чем-то древесным, и этот запах смешивался с её собственным — вином и гарденией. Кружил голову. Делал всё простым. Слишком простым.       Он отстранился на секунду, заглянул ей в глаза. В полумраке номера его лицо было другим — не таким, как в офисе. Моложе. Беззащитнее. Никаких масок, никакого холода. Просто мужчина, который слишком долго был один. И она — женщина, которая слишком долго убеждала себя, что он ей безразличен.       — Ты... — он не закончил. Просто коснулся её щеки — так, будто проверял, настоящая ли она.       Она перехватила его руку и поцеловала ладонь. Он вздрогнул. В её голове всё плыло — приятно, тепло, как в тумане. Она не думала о последствиях. Не думала о завтрашнем дне. Только о том, что здесь и сейчас.       А потом притянул её к себе — крепко, отчаянно, будто боялся, что она исчезнет, стоит только отпустить. Его губы нашли её шею, ключицы, плечо — горячие, требовательные, но удивительно нежные. Он целовал её так, будто ждал этого очень давно — пусть даже сам не помнил, с какого момента.       Она выгнулась навстречу, запустила пальцы в его волосы. Мягкие. Она всегда думала, что они жёсткие — как и он сам. Оказалось, нет. Оказалось, он умеет быть мягким. По крайней мере, сейчас. По крайней мере, с ней. И она — тоже мягкая, тоже пьяная, тоже потерявшая контроль.       — Я не должен... — прошептал он, но его руки уже скользили по её спине, сминая тонкую ткань халата.       — Я тоже, — прошептала она в ответ. — Но я уже здесь.       И накрыла его губы своими.       Халат упал на пол. За ним — его рубашка. Движения были неловкими, пьяными — она путалась в пуговицах, он — в завязках её платья. Они оба были не в том состоянии, чтобы действовать изящно. Но именно эта неуклюжесть делала всё настоящим. Не постановочным. Живым.       Он подхватил её на руки — неожиданно легко для человека, который выпил полбутылки виски. Или, может быть, адреналин и желание оказались сильнее алкоголя. А может, она была легче, чем он ожидал. Или просто всё было как во сне — и для него, и для неё.       Он опустил её на кровать — осторожно, почти благоговейно. Наклонился, опираясь на локти, и замер. Смотрел. Просто смотрел — на её лицо, на рассыпавшиеся по подушке волосы, на приоткрытые губы. Его взгляд был пьяным, но в нём читалось что-то такое ясное и острое, что у неё перехватило дыхание.       — Ты красивая, — сказал он тихо. — Ты очень красивая.       Она притянула его к себе.       Дальше были только прикосновения. Горячая кожа к горячей коже. Его пальцы, скользящие по её бёдрам — неуверенно, будто он всё ещё не верил, что это происходит. Её ладони на его спине — она чувствовала каждый мускул, каждую напряжённую линию. Он двигался медленно, сдерживая себя, и от этого всё ощущалось острее. Каждое прикосновение. Каждый выдох. Каждый удар сердца — его и её, сплетающиеся в один ритм.       Она закрыла глаза и позволила себе забыть обо всём. О работе, о контрактах, о том, что этот человек — её директор. О том, что он пьян и, возможно, утром ничего не вспомнит. О том, что она тоже пьяна. Что они оба — просто мужчина и женщина в номере отеля, и этой ночи может быть достаточно. Или недостаточно. Завтра она узнает.       В какой-то момент он замер, глядя на неё сверху вниз. В его глазах была буря — чувства, которые он, кажется, сам не мог назвать. Она понимала его. Она сама не могла назвать то, что чувствовала. Может быть, потому что была пьяна. Может быть, потому что боялась.       — Сон Миён, — прошептал он.       И в этом «Сон Миён» было что-то такое интимное, такое тёплое, что она едва не расплакалась.       Она обхватила его лицо ладонями и поцеловала — глубоко, жадно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами.       Он ответил сразу — с тихим, грудным стоном, который вибрацией прошёл через её ладони. Его руки скользнули по её бокам, обхватили талию, притянули ближе — так, что между ними не осталось воздуха. Она чувствовала его всего — каждой клеточкой кожи. Жар его тела. Влажность дыхания. Биение сердца — слишком быстрое для человека, которого называли Ледяным принцем.       — Моя... — выдохнул он куда-то в изгиб её шеи, и она не была уверена, расслышала ли правильно. Но спросить не успела — его губы уже прокладывали дорожку вниз, к ключице, к плечу, и каждый поцелуй был горячее предыдущего.       Она выгнулась под ним, запрокинув голову. Воздух вырвался из лёгких коротким, прерывистым стоном. Пальцы сжались на его плечах, оставляя полумесяцы от ногтей. Он дышал тяжело, сбивчиво — так же, как она. Их дыхания смешивались, становясь одним на двоих.       Она слышала каждый звук: тихий скрип кровати, шорох простыней, его шёпот — бессвязный, пьяный, но почему-то самый искренний из всего, что ей когда-либо говорили. Он повторял её имя — тихо, как молитву. И она отвечала — не словами. Движениями. Прикосновениями. Тем, как подавалась навстречу каждому его движению.       В какой-то момент он замер над ней, упираясь лбом в её лоб. Их глаза встретились — его тёмные, расширенные, полные чего-то, чему она не могла подобрать названия. Её — пьяные, блестящие, распахнутые навстречу.       Она слышала его дыхание — тяжёлое, рваное. Чувствовала, как вздымается и опускается его грудь. Как дрожат мышцы на руках — он сдерживал себя из последних сил.       — Не сдерживайся, — прошептала она.       И он перестал.       Дальше были только звуки. Вдохи. Выдохи. Тихие стоны, которые она не могла контролировать. Его хриплый шёпот — её имя вперемешку с чем-то неразборчивым. Их тела двигались в одном ритме — то медленно, почти мучительно, то быстро и жадно.       Она забыла, где заканчивается она и начинается он. Забыла, что за стеной — другие номера. Забыла, что утром им придётся смотреть друг другу в глаза.       Осталась только эта ночь. И он. И она. И ничего больше.       Остаток ночи они провели вместе. В тишине, нарушаемой только дыханием и редким шёпотом. В темноте, которая была уютной, а не пугающей. В объятиях, которые казались единственным правильным местом на земле.