Штрихи прошлого

      Первое утро в квартире Джеюна началось с запаха кофе.       Миён проснулась рано — по привычке, выработанной годами работы. Несколько секунд она просто лежала, глядя в незнакомый потолок и вспоминая, где находится.       Гостевая комната. Квартира Ли Джеюна.       Она переехала сюда вчера вечером. За стеной, в соседней комнате, спал он. Где-то дальше по коридору — Ханна.       Она села на кровати, провела рукой по волосам, привычным движением поправила заколку. Накинула халат и вышла в коридор.       На кухне уже кто-то был. Джеюн стоял у стойки — в домашней футболке, с ещё влажными после душа волосами — и варил кофе. Не в кофемашине, как она ожидала, а в турке, которую явно достал специально — начищенную, без единого следа пыли, будто ждал повода ей воспользоваться. Миён замерла в дверях, разглядывая его: широкие плечи, расслабленные движения, уверенность человека на своей территории. Он стоял спиной к ней, но, кажется, почувствовал её присутствие.       — Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь. — Я надеялся, что успею до того, как ты проснёшься.       — Доброе, — она вошла на кухню. — Ты всегда так рано встаёшь?       — Привычка. Садись.       Она села за стол — большой, деревянный, совсем не похожий на её маленький кухонный столик в старой квартире. Здесь всё было другим: панорамное окно на город, дорогая кофемашина в углу, кулинарные книги на полке. И среди всего этого — турка, которую он держал в руках, наполняя кухню знакомым, почти родным ароматом.       Джеюн поставил перед ней чашку кофе и сел напротив.       — Как спалось?       — Хорошо, — сказала она. И это было правдой. Она спала без снов, без страха, без подскакиваний от каждого шороха за окном. — А тебе?       — Нормально.       Она усмехнулась.       — Ты всегда говоришь «нормально», когда на самом деле не выспался?       — Я всегда говорю «нормально», когда не хочу обсуждать свой сон.       — Понятно. — Она сделала глоток кофе. — Вкусно.       — Я учился.       — У кого?       — У тебя. Вчера утром, на кухне в твоей квартире. Я запомнил, сколько ты насыпала и как заливала воду.       Она подняла глаза. Он смотрел на неё — спокойно, без напряжения, но в его взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание.       — Ты запоминаешь такие вещи?       — Не все, — сказал он. — Только те, которые важны.       Она не нашлась, что ответить, и спряталась за чашкой кофе. В коридоре послышались шаги — Ханна, заспанная и взлохмаченная, появилась на кухне и, не открывая глаз, потянулась к кофейнику.       — Доброе утро, — пробормотала она. — Я вас обожаю. Обоих. Особенно того, кто сварил кофе.       — Это я, — сказал Джеюн.       — Тогда я тебя не обожаю. Ты вчера заставил меня убираться.       — Я не заставлял. Я напомнил.       — Это одно и то же. — Ханна плюхнулась на стул и сделала глоток. — Госпожа Сон, как вам спалось на новом месте?       — Хорошо. Очень хорошо.       — Я же говорила! — Ханна просияла. — Кровать удобная. Вид на город. И Юнни не храпит.       — Я не храплю, — подтвердил Джеюн.       — Я проверяла, — добавила Ханна.       Миён рассмеялась. И этот смех был лёгким, свободным — таким, каким она не смеялась уже давно.       После завтрака Джеюн уехал в офис. Ханна убежала на пары — сегодня у неё был семинар по истории фотографии, и она всю дорогу до двери рассказывала Миён, какой у них строгий профессор. Миён осталась одна в квартире — но это одиночество было совсем не таким, как в её собственной. Здесь было тихо, спокойно. Здесь не нужно было вздрагивать от каждого звука за окном. Она открыла ноутбук, но прежде чем начать работать, взяла телефон и набрала маму.       Гудки. Два, три. Потом знакомый голос:       — Миён-а! А мы как раз о тебе говорили!       — Доброе утро, мам. О чём говорили?       — О том, что ты давно не звонила. Как ты? Как работа? Ты хорошо питаешься?       Миён улыбнулась. Мама всегда задавала одни и те же вопросы, и это было странно успокаивающе.       — Всё хорошо, мам. Работаю. Питаюсь. А как у вас?       — У нас... — мама сделала паузу, и Миён сразу напряглась. — У нас хорошие новости. Соён выписали.       — Что? — Миён села прямо. — Когда?       — Вчера. Врачи сказали, что динамика хорошая, анализы лучше, чем ожидали. Она пока дома, на реабилитации. Слабая ещё, но уже ходит по комнате. И знаешь что она первым делом сделала, когда вернулась?       — Что?       — Попросила токпокки. — Мама усмехнулась. — Сказала, что больничная еда — это не еда, а наказание.       Миён рассмеялась. От облегчения, от радости, от того, что хотя бы в чём-то жизнь налаживалась.       — Я так рада, мам. Можно с ней поговорить?       — Конечно. Она рядом сидит, музыкальные шоу смотрит. Соён-а! Сестра звонит!       В трубке послышался шорох, а потом — тонкий, но уже не такой слабый голос:       — Онни!       — Соён-а. Как ты?       — Нормально. Дома лучше, чем в больнице. Только скучно. Мама сказала, ты приедешь?       Миён на секунду замешкалась. Она не могла сказать сестре правду — что не может приехать, потому что за ней следят. Но и врать не хотелось.       — Я приеду, — сказала она. — Обязательно. Просто... не сейчас. У меня тут кое-какие дела. Но как только разберусь — сразу к тебе. Привезу токпокки.       — И раскраску?       — И раскраску.       — Тогда ладно. Жду.       — Я тоже тебя жду. Поправляйся.       Она ещё несколько минут поговорила с мамой — о лекарствах, о рекомендациях врача, о том, что папа снова взялся ремонтировать старый шкаф и, кажется, окончательно его добил. А когда положила трубку, ещё долго сидела, глядя на погасший экран.       Соён дома. Это было лучшее, что она слышала за последние недели. И одновременно — ещё одна причина, по которой ей нужно было, чтобы всё это закончилось. Чтобы Пак Юнхо исчез из её жизни навсегда. Чтобы она могла поехать в Тэгу, обнять сестру, посидеть с мамой на кухне, помочь папе с его бесконечными ремонтами.       Она открыла ноутбук и начала работать. Но теперь — с новой решимостью.       Сначала разобрала почту: ответила на несколько писем от коллег, подтвердила макет для следующего номера, скинула Докему правки по светокоррекции. Потом открыла редактор и погрузилась в обработку фотографий. Это помогало — механические действия, требующие точности и внимания, вытесняли из головы тревожные мысли. Кадр за кадром. Баланс белого. Контраст. Кадрирование.       Через пару часов она откинулась на спинку стула и потянулась. Тело затекло, но внутри было спокойно. Она вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время работает не через силу, а с удовольствием. Может быть, дело было в тишине. Может быть — в безопасности.       Телефон завибрировал. На экране высветилось: «Сумин».       — Ты где? — спросила Сумин, как только взяла трубку. — У тебя голос другой. Ты что, выспалась?       — Представь себе.       — Не может быть. Ты заболела?       — Нет. Просто... переехала на время.       — Куда?       Миён на секунду замялась.       — К одному... другу.       — К другу? — Сумин прищурилась — Миён буквально услышала это через трубку. — К какому другу? Это мужчина? Это тот самый друг, из-за которого ты светишься?       — Я не свечусь!       — Светишься. Я тебя сто лет знаю. У тебя голос такой, как будто ты влюбилась.       Миён не ответила. Сумин ахнула.       — Подожди. Это... это что, директор?!       — Сумин!       — О боже мой. Докем! — закричала Сумин куда-то в сторону. — Докем, иди сюда! Она живёт у директора!       — Я не живу у него! — попыталась возразить Миён. — Я просто... временно.       — Ага. Временно. Как скажешь. Докем, ты слышал?!       В трубке послышался голос Докема: «Я же говорил. Я всегда знал, что они...» — дальше Миён не расслышала, потому что Сумин снова затараторила.       — Так, давай по порядку, — командным голосом сказала Сумин. — Ты живёшь у директора. В его квартире. С его сестрой. Правильно я понимаю?       — Временно, — попыталась вставить Миён, но Сумин уже неслась дальше.       — Временно, постоянно — какая разница! Ты живёшь у него! Ты! У Ли Джеюна! У Ледяного принца! Которого пол-офиса боится до дрожи!       — Он не такой уж и ледяной, — тихо сказала Миён.       В трубке повисла пауза. Потом Сумин выдохнула — длинно, почти благоговейно.       — Так. Стоп. Ты только что его защитила. Ты. Защитила. Директора. — Ещё одна пауза. — Миён-а, ты влюбилась.       — Я не...       — Влюбилась! Докем, она влюбилась! — заорала Сумин куда-то в сторону.       — Я в курсе! — донёсся приглушённый голос Докема. — Я всегда это знал! С первого дня!       Миён закрыла лицо ладонью. Спорить было бесполезно. Сумин уже неслась дальше, перескакивая с темы на тему: какой он в офисе, как он смотрит на Миён, что теперь будет с корпоративной этикой и можно ли будет называть её «госпожа Ли». На последнем вопросе Миён всё-таки вмешалась:       — Сумин. Мы не женаты. Мы даже не встречаемся. Я просто живу у него, потому что так безопаснее.       — Безопаснее? — Сумин мгновенно переключилась. — В каком смысле безопаснее? Что-то случилось?       Миён на секунду замялась. Она не была готова рассказывать Сумин всю историю — про Пак Юнхо, про слежку, про угрозы. Это было слишком долго и слишком страшно, чтобы вываливать на подругу по телефону.       — Сложно объяснить, — сказала она. — Просто... кое-какие обстоятельства. Я расскажу позже. Когда всё разрешится.       — Ты в порядке?       — Да. Правда. В полном.       Сумин помолчала. Потом сказала — уже без игривости, серьёзно:       — Ладно. Не хочешь — не рассказывай. Но если что — я рядом. И Докем тоже. У нас есть банановое молоко, и мы умеем им пользоваться.       — Знаю, — улыбнулась Миён. — Спасибо.       — И ещё, — добавила Сумин. — Если он тебя обидит — я его уволю. Не посмотрю, что он директор.       — Ты не можешь его уволить. Ты координатор проектов.       — Я найду способ. У меня связи.       — Какие связи?       — Ты. Ты теперь живёшь у него. У тебя доступ к секретной информации. Мы его свергнем.       Миён рассмеялась. Сумин, довольная произведённым эффектом, ещё пару минут пошумела и наконец отпустила её.       — Ладно, работай. Но вечером жду отчёт. Подробный.       — Какой отчёт?       — Отчёт о совместном проживании. С фотографиями. И комментариями.       — Сумин!       — Шучу. Почти. Целую, пока!       Она отключилась. Миён ещё несколько секунд смотрела на телефон, качая головой, но на губах всё равно играла улыбка. Сумин была невыносима. Но она была рядом. И это было важно.       Вечером Джеюн вернулся раньше обычного. Миён сидела в гостиной с ноутбуком на коленях, когда услышала, как открылась входная дверь. Он вошёл, снял пиджак, бросил на спинку дивана — и только потом заметил её.       — Ты ещё не спишь, — сказал он.       — Работаю. Точнее, уже заканчиваю.       Он кивнул и прошёл на кухню. Она слышала, как он наливает воду, как открывает холодильник. А потом он появился в дверях гостиной с двумя чашками чая.       — Можно? — спросил он, кивая на диван.       — Конечно. Это твой дом.       — Теперь — наш.       Она замерла. Он сказал это так просто, так естественно, как будто это было само собой разумеющимся. «Наш». Не «мой». Не «твой временно». Наш.       Он сел на другой конец дивана, протянул ей чашку. Она взяла — и их пальцы на секунду соприкоснулись.       — Я разговаривал с Хёном, — сказал он. — По Пак Юнхо пока ничего нового. Он затаился. Но я усилил охрану в доме и попросил Хёна проверить все записи с камер за последнюю неделю. Если он появится поблизости, мы узнаем.       — Спасибо, — сказала она.       — Не за что. Я же сказал: ты не одна.       Она посмотрела на него — на его уставшее лицо, на чашку чая в его руках, на то, как он сидел рядом с ней на диване.       — Джеюн, — сказала она.       — Да?       — Я рада, что я здесь.       Он повернулся к ней, и в его глазах промелькнуло что-то тёплое — то самое, что она замечала всё чаще.       — Я тоже, — сказал он. — Очень рад.       Ханна, которая до этого сидела в своей комнате, выглянула в гостиную, пожелала им спокойной ночи и скрылась за дверью. Они остались вдвоём. Джеюн принёс плед — старый, клетчатый, явно видавший виды — и молча протянул ей. Она закуталась, поджала ноги, и они продолжили разговор — теперь уже тише, спокойнее, без суеты прошедшего дня.       — Можно вопрос? — спросила Миён.       — Да.       — Почему ты переехал в отдельную квартиру? Ханна говорила, что тебе стало легче после переезда. Но она не сказала почему.       Джеюн помолчал, глядя в чашку. Потом ответил — негромко, но откровенно:       — Отец хотел, чтобы я был идеальным наследником. Без слабостей, без увлечений, без лишних эмоций. Когда я жил с ним, я не мог быть собой. Я не мог рисовать. Не мог думать о том, что хочу я сам. Я был тем, кого он хотел видеть. А потом я понял, что если не уйду — я перестану существовать. Останется только функция. Инструмент для управления компанией. И я съехал.       — Это было трудно?       — Нет. Самое трудное было — признаться себе, что я не хочу быть им. Что я — не он.       Миён смотрела на него и думала о том, как много они оба потеряли. Она — из-за страха. Он — из-за отца. И оба только сейчас начинали возвращать себя.       — Я рада, что ты ушёл от него, — сказала она. — И рада, что ты снова рисуешь.       Он поднял глаза.       — Откуда ты знаешь?       — Ханна рассказала. И я видела скетчбук.       Он не отвёл взгляд. Не стал отрицать. Просто кивнул — будто это было единственно правильным ответом.       — Я начал рисовать снова, когда встретил тебя, — сказал он. — Не сразу. Через несколько дней после твоего первого дня в офисе. Я пришёл домой и достал старый альбом. Не знаю почему. Просто... захотелось.       Она вспомнила страницы скетчбука: море, ночной Сеул, она в машине. Девочка в художественном классе. И вдруг поняла: он рисовал её. Всё это время — рисовал её.       — Можно я кое-что скажу? — спросила она.       — Да.       — Я тоже начала рисовать. Вчера. У себя дома. До того, как приехала Ханна. Я нарисовала тебя.       Он замер.       — Меня?       — Да. Юнни. Того мальчика, которого я помнила. И тебя — взрослого. Я сравнивала. И знаешь что?       — Что?       — Ты изменился. Но глаза — те же. Особенно когда ты не строешь из себя Ледяного принца.       Он усмехнулся — тихо, но искренне.       — Я не строю. Просто... не всегда получается быть другим.       — Получается, — сказала она. — Сейчас получается.       Он ничего не ответил, но его взгляд стал мягче. И в этот момент Миён поняла: что-то между ними изменилось. Что-то важное. Что-то, чему ещё предстояло прорасти.       За окном сгущались сумерки. В гостиной горел только торшер, отбрасывая мягкий жёлтый свет на диван и журнальный столик. Их плечи почти соприкасались. Она чувствовала тепло, исходящее от него, и запах — всё тот же, древесный, с холодной нотой, который она запомнила ещё в первый день в офисе. Только теперь он не казался ей чужим.       — Можно я кое-что сделаю? — спросила она.       — Что?       Она протянула руку и коснулась его щеки — легко, почти невесомо. Он замер. Не отстранился, не перехватил её ладонь — просто замер, глядя на неё.       — Ты настоящий, — сказала она. — Не директор. Не Ледяной принц. Просто... ты.       — Я всегда был настоящим, — сказал он тихо. — Просто не перед всеми.       — А передо мной?       — Перед тобой — да.       Её ладонь всё ещё лежала на его щеке. Он накрыл её своей рукой — тёплой, чуть шершавой — и на секунду закрыл глаза. А когда открыл, в них больше не было ни страха, ни сомнений.       — Я рад, что ты здесь, — сказал он. — Не потому, что тебе угрожает опасность. Не потому, что я должен тебя защищать. А потому, что без тебя здесь было пусто.       — У тебя была Ханна.       — Ханна — это другое. Она — семья. А ты...       Он не закончил. Но ей и не нужно было слов. Она просто положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Он обнял её — осторожно, почти невесомо, но она чувствовала, как его пальцы чуть крепче сжимаются на её плече, будто он боялся, что она исчезнет.       Так они и сидели — в тишине, в мягком свете торшера, на диване, который вдруг стал их общим.       

***

      Следующее утро началось с сообщения от Хёна.       Джеюн прочитал его за завтраком и отложил телефон с таким выражением лица, что Миён сразу поняла: что-то случилось.       — Что такое? — спросила она.       — Кое-что выяснилось по Пак Юнхо. Хён поднял записи с камер наблюдения в районе твоего дома. За два дня до того, как ты заметила машину, он уже был там. Стоял на другой стороне улицы. Наблюдал.       Миён отложила тост. Есть сразу перехотелось.       — Он следил за мной дольше, чем я думала.       — Да. И ещё кое-что. — Джеюн повернул телефон экраном к ней. — Камера зафиксировала, как он говорил по телефону. Мы не слышим разговор, но Хён смог определить время и сопоставить с биллингом. Ему звонили с неизвестного номера, зарегистрированного на подставное лицо. Но звонок был сделан из офиса Ming Group.       Миён похолодела.       — Кто-то из вашей компании... помогал ему?       — Похоже на то. — Джеюн сжал челюсти. — Я пока не знаю, кто именно. Но я узнаю. Хён уже работает над этим.       Ханна, которая как раз вошла на кухню, замерла с чашкой в руке.       — Кто-то из Ming Group? — переспросила она. — Но зачем? Кому это нужно?       — Тому, кто хочет навредить либо мне, либо тебе, — сказал Джеюн. — Или нам обоим.       В кухне повисла тревожная тишина. Миён смотрела на Джеюна и видела: он зол. Не просто встревожен — зол. Таким она его ещё не видела.       — Что мы будем делать? — спросила Ханна.       — Я поеду в офис, — сказал Джеюн, поднимаясь. — Поговорю с отцом. Если кто-то из его окружения замешан, он должен знать. А если он сам...       — Джеюн, — перебила Миён. — Будь осторожен. Если кто-то внутри компании помогает Пак Юнхо, он может быть опасен.       — Я знаю. Поэтому ты останешься здесь. Ханна тоже. Из дома — ни ногой. Я попрошу Хёна приехать и побыть с вами.       — Я не могу просто сидеть и ждать, — возразила Миён.       — Можешь. — Он подошёл к ней и остановился напротив. — Ты — единственное, ради чего он здесь. Если ты будешь в безопасности, у него не будет рычагов давления. Понимаешь?       Она хотела возразить, но передумала. Он был прав.       — Хорошо, — сказала она. — Но ты будешь звонить. Каждые два часа.       — Каждый час, — поправил он. — Идёт.       — Идёт.       Он взял пиджак, ключи от машины и направился к двери. Уже на пороге обернулся.       — Миён.       — Да?       — Я вернусь.       — Я знаю, — сказала она.       И он ушёл.       Хён приехал через двадцать минут. Как всегда — с планшетом, с неизменной полуулыбкой и бумажным пакетом, из которого пахло свежей выпечкой. Увидев его, Ханна просияла и тут же принялась расспрашивать, что он выяснил. Миён сидела на диване, слушала их разговор и старалась не думать о том, что где-то там, в городе, человек, который преследовал её восемнадцать лет, снова ждал своего часа.       — Госпожа Сон, — Хён отвлёкся от разговора с Ханной и повернулся к ней. — Вы в порядке?       — Да, — сказала она. — Просто... неприятно.       — Понимаю. Джеюн просил меня остаться с вами на весь день. Надеюсь, вы не против моего общества.       — Нет, что вы.       — Вот и отлично. — Он открыл пакет. — Тогда предлагаю завтракать. Круассаны ещё тёплые.       Ханна тут же схватила один, а Миён вдруг подумала: как странно всё складывается. Ещё месяц назад она даже не знала о существовании этих людей. А теперь они сидят в одной квартире, едят круассаны, и Хён охраняет её покой.       — Спасибо, — сказала она тихо. — Вам обоим.       Ханна, не переставая жевать, помахала рукой. Хён просто кивнул, но его улыбка стала чуть теплее.       Вскоре младшая сестренка убежала смывать грехи после круассанов. Хён остался в гостиной с планшетом, просматривая какие-то документы. Миён ушла в свою комнату, чтобы немного поработать.       Она открыла ноутбук, попыталась работать, но мысли разбегались. Телефон завибрировал. На экране высветился неизвестный номер. Она замерла. Обычно она не отвечала на такие звонки — сбрасывала и забывала. Но сейчас что-то заставило её нажать «Ответить».       — Алло?       На том конце молчали. Она слышала дыхание — тяжёлое, неровное. И потом голос — низкий, хрипловатый, который она не слышала восемнадцать лет, но узнала мгновенно.       — Госпожа Сон.       У неё перехватило дыхание. Пальцы сжали телефон так, что побелели костяшки.       — Кто это? — спросила она, хотя уже знала ответ.       — Вы знаете кто. — Он помолчал. — Вы теперь живёте у него. У сына господина Ли. Это нехорошо. Вы не должны быть с ним. Вы должны быть со мной.       — Я никому ничего не должна, — сказала она. Голос дрожал, но она заставила себя говорить ровно. — Особенно вам.       — Вы не понимаете. Я ждал. Восемнадцать лет. Я думал о вас каждый день. Вы – мой свет. Вы всегда были моим светом. А он... он просто оказался рядом. Он не заслуживает вас.       — Вы больны. Вам нужна помощь.       — Мне нужны вы.       Она услышала, как открылась дверь ванной. Ханна что-то напевала. Миён быстро нажала кнопку записи разговора — на автомате, как учил её когда-то Хён.       — Я не хочу с вами разговаривать, — сказала она. — И если вы приблизитесь ко мне или к кому-то из моих близких, я обращусь в полицию.       — Полиция не поможет. Я уже сидел. Я не боюсь. — Пауза. — Передайте господину Ли-младшему, что я не отступлю. Он не сможет защищать вас вечно. Когда-нибудь он отвернётся. А я буду рядом. Всегда.       Короткие гудки.       Миён опустила телефон. Руки дрожали. Она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь унять сердцебиение, потом встала и вышла в гостиную.       — Хён, — сказала она. — Мне только что звонил Пак Юнхо.       Хён оторвался от планшета. Его лицо мгновенно стало серьёзным.       — Что он сказал?       — Что не отступит. Что Джеюн не сможет защищать меня вечно. — Она протянула телефон. — Я записала разговор.       Хён взял телефон, прослушал запись. Его челюсти сжались — совсем как у Джеюна, когда тот злился.       — Я отправлю это Джеюну. И в полицию. Это уже не просто преследование. Это прямая угроза.       Ханна, которая как раз вышла из ванной, замерла в дверях с полотенцем на голове.       — Что случилось?       — Он звонил, — сказала Миён. — Тот человек. Пак Юнхо.       Ханна побледнела, но не запаниковала. Вместо этого она подошла к Миён, взяла её за руку и сказала — тихо, но твёрдо:       — Он не доберётся до тебя. Мы тебе поможем.       Миён сжала её ладонь в ответ. И в этот момент она вдруг поняла: да. У неё есть они. И она больше не одна.       Джеюн вернулся поздно вечером. Миён услышала, как открылась входная дверь, и вышла в прихожую. Он выглядел уставшим, но в его глазах горел какой-то холодный, сосредоточенный огонь. Под мышкой он держал плотную папку.       — Ты в порядке? — спросила Миён, вглядываясь в его лицо.       — Да. Есть новости. — Он помолчал, и его взгляд стал жёстче. — Но сначала — ты. Хён прислал мне запись. Он звонил тебе.       — Да, — сказала она. — Сегодня днём. Разговор записала.       — Я слышал. — Джеюн сжал челюсти. — Он угрожал тебе. Говорил, что я не смогу защищать тебя вечно. Что он будет рядом.       — Это просто слова.       — Нет. — Он шагнул ближе. — Это не просто слова. Это план. Он не успокоится, пока не доберётся до тебя. И я не допущу этого.       Она видела, как в нём боролись гнев и страх — не за себя, за неё. Его пальцы, сжимавшие папку, побелели. Она протянула руку и коснулась его запястья.       — Я в порядке, — сказала она. — Я не испугалась. Ну, может, самую малость. Но Хён был рядом, Ханна тоже. Я не одна.       Он выдохнул — медленно, будто отпуская что-то, что держал внутри весь день.       — Я найду его, — сказал он. — И сделаю так, чтобы он больше никогда не приблизился к тебе.       — Я знаю. А теперь идём. Ты хотел что-то рассказать.       Он кивнул, и они прошли в гостиную. Ханна уже спала — её комната была тёмной, дверь закрыта. Джеюн положил папку на журнальный столик и сел на диван. Миён опустилась рядом.       — Я поднял старые архивы Ming Group, — сказал он, открывая папку. — То, что не показывают посторонним. Внутренние документы службы безопасности, отчёты двадцатилетней давности. И кое-что нашёл.       Он достал несколько листов — пожелтевших, с печатями, явно из старых архивов.       — Пак Юнхо работал на моего отца восемь лет. Но уволили его не за попытку похищения, как мне говорили. Уволили его за месяц до того случая. За нарушение субординации и агрессивное поведение. А потом, уже после ареста, отец зачем-то нанял адвокатов, которые смягчили приговор. Вместо максимального срока Юнхо получил пятнадцать лет. И вышел по УДО.       — Зачем твоему отцу смягчать ему приговор?       — Я пока не знаю. Но есть ещё кое-что. — Он достал ещё один лист. — За три дня до освобождения Юнхо к нему в тюрьму приезжал человек из Ming Group. Кан Минсу, начальник службы безопасности. Тот самый, с которым я разговаривал. Я проверил журнал посещений. Он был там. Подписался как «юридическая помощь». Но это ложь. Кан Минсу не адвокат.       Миён смотрела на документы и чувствовала, как внутри всё холодеет.       — Значит, кто-то в Ming Group знал, что он выйдет. И помог ему.       — Да. И я почти уверен, что этот кто-то — мой отец. — Джеюн сжал челюсти. — Он слишком много лет покрывал эту историю. Возможно, потому что Пак Юнхо знает что-то, чего не должны знать другие. Что-то, что может навредить Ming Group.       — Или твоему отцу лично.       — Или ему.       Они замолчали. Миён смотрела на разложенные по столу документы — свидетельства многолетней лжи, которая теперь расползалась по швам. А Джеюн смотрел на неё.       — Я не позволю, чтобы это продолжалось, — сказал он. — Завтра я снова поговорю с отцом. Уже не как сын. Как человек, который защищает то, что ему дорого.       — Джеюн... — она хотела сказать, что ей страшно. Что она боится за него. Что она не хочет, чтобы он рисковал собой. Но вместо этого сказала другое: — Я с тобой.       Он поднял глаза.       — Ты с самого начала со мной, — сказал он. — С того самого дня, когда вошла в офис и начала спорить.       — Я не спорила. Я отстаивала свою точку зрения.       — Это одно и то же.       Она усмехнулась. И впервые за этот тяжёлый, полный тревог день ей стало немного легче.       — Давай посмотрим вместе, — сказала она, пододвигаясь ближе к столику. — Может, я увижу то, что ты пропустил.       Они склонились над документами. Джеюн раскладывал листы — отчёты слежки, старые адреса, копии показаний свидетелей. Миён читала, вчитывалась, иногда задавала вопросы. Он отвечал — коротко, по делу, но она чувствовала: ему важно, что она рядом. Что она не просто ждёт, пока он решит всё сам, а участвует.       — Смотри, — сказала она вдруг, указывая на один из листов. — Здесь написано, что у него есть двоюродный брат в Пусане. И адрес.       — Да, я видел. Хён проверил — брат утверждает, что не общался с ним много лет.       — А если врёт?       — Возможно. Я запрошу дополнительные данные.       Они продолжали перебирать документы. Время шло незаметно. За окном давно стемнело, город за панорамным стеклом сиял огнями, а они всё сидели над бумагами, иногда перебрасываясь короткими фразами, иногда замолкая. В какой-то момент Миён зевнула — не заметила сама, но Джеюн заметил.       — Устала?       — Немного. Но это важно.       — Важное подождёт до утра. — Он отложил бумаги. — Тебе нужно поспать.       — Тебе тоже.       — Я ещё посижу.       — Тогда и я посижу.       Он посмотрел на неё — и не стал спорить. Просто взял плед — тот самый, клетчатый, который давал ей вчера, — и накинул ей на плечи. Она закуталась, поджала ноги и привалилась к спинке дивана. Он продолжал читать, иногда делая пометки на полях. Она смотрела на него — на его сосредоточенное лицо, на то, как он хмурится, когда находит что-то важное, — и чувствовала, как веки наливаются тяжестью.       Она не заметила, как заснула.       Проснулась она от того, что было тепло и уютно. Плед был заботливо подоткнут со всех сторон. Её голова лежала на чём-то твёрдом, но удобном. Она открыла глаза и поняла: это плечо Джеюна. Он тоже спал — сидя, откинув голову на спинку дивана, одна рука всё ещё лежала на папке с документами, а вторая — на её плече. Будто он обнимал её во сне. Бумаги были разбросаны по столику и по полу — видимо, он работал, пока не отключился.       За окном занимался рассвет. Серый, промозглый — такой же, как вчера. Но здесь, в этой гостиной, на этом диване, было тепло.       Она не стала будить его. Просто закрыла глаза и позволила себе ещё несколько минут покоя.