In Another World (Old Man Devastation Tour)

Почему промоутеры не перестают гоняться за воссоединением Beatles (и почему им стоит остановиться) Rolling Stone, ноябрь 1979 В последнее время по музыкальной индустрии расплодилась особая порода паразитов. И всех их объединяет одно желание: вернуть Beatles. Не по отдельности — это они могут и так. Маккартни колесит по стадионам с Wings, Ринго за приличные деньги даже церемонию открытия торгового центра проведёт, а Джордж иногда выбирается из своего поместья, чтобы сыграть для дорогих его сердцу благотворительностей. Но паразитам нужно не это. Они хотят, чтобы все четверо вышли на сцену, сыграли хиты и начали печатать деньги. В наши дни воссоединительные туры — любимая афера музыкальной индустрии. Вытащить состарившихся рокеров на сцену, заставить их отыграть песни, которые они сочинили, когда у них ещё были волосы, а фанатам продать билеты по заоблачным ценам за право притворяться, что снова настали старые добрые времена. Ностальгия как старый товар, переупакованный и проданный с огромной наценкой. Beach Boys то распадаются, то воссоединяются с завидной регулярностью. Даже Саймон и Гарфанкел не могут держаться подальше друг от друга, хотя, судя по всему, очень этого хотят. Экономика этого безумия проста и непристойна — воссоединительный тур стоит примерно столько же, сколько обычный, но билеты можно продавать впятеро дороже. Фанаты выложат любые деньги, лишь бы увидеть оригинальный состав, и промоутеры это отлично знают. Они чуют отчаяние и свободные деньги за версту. Формула оказалась слишком прибыльной, чтобы от нее отказываться: берёшь группу, которая что-то значила двадцать лет назад, добавляешь времени и расстояния, хорошенько встряхиваешь — и наблюдай, как рекой льются деньги. Но вот в чём загвоздка с воссоединениями: почти всегда это жалкое зрелище. Не в музыкальном плане — по большей части эти ребята ещё могут играть. Но есть в этом что-то унизительное в том, чтобы наблюдать, как мужики средних лет притворяются своими молодыми версиями, исполняя песни о юношеском бунте, пока за кулисами их ждут бухгалтеры. Это уже не концерт, а очень дорогие поминки. Что подводит нас к Beatles. За девять лет, прошедших с их распада, предложения становились только щедрее. Говорят, в 1976-м один японский промоутер предлагал 50 миллионов долларов за единственный концерт. The Beatles отказались, а Пол вместо этого попал в Токио под арест за травку. В 1977-м американский промоутер предлагал 30 миллионов за тур из десяти городов. Потом другой — 40 миллионов за телевизионный спецвыпуск. Цифры продолжают расти, потому что промоутеры прекрасно понимают, какой будет отдача: как минимум вдвое, а то и втрое больше вложенного. Воссоединительный тур Beatles станет самой кассовой концертной серией в истории. Без вариантов. Так почему же этого до сих пор не случилось? Всё просто. Beatles друг друга на дух не переносят. В большинстве случаев воссоединения срабатывают, потому что время сглаживает углы. Ты ненавидел своего товарища по группе в 1968-м, но к 1978-му у вас обоих ипотеки и дети в колледже, и, возможно, играть вместе уже не кажется такой уж плохой идеей, если цена вопроса правильная. Но для Beatles это личное. Не забываем, Пол подал в суд на остальных троих. Джон назвал музыку Пола «музыкой для лифтов». Джордж сказал, что работать с ними было все равно что сидеть в тюрьме. Но это не останавливает промоутеров, даже если их попытки обречены на провал. Этого хотят все, кроме тех, от кого это зависит. Фанаты хотят. Критики хотят. Музыкальная индустрия хочет. Есть целое поколение людей, чьим первым концертным воспоминанием могло бы быть воссоединение Beatles, и они готовы заплатить любые деньги за этот билет. Beatles уже однажды пережили то, что значит быть Beatles, и это чуть не уничтожило их. Зачем им повторять? У Маккартни есть жизнь с женой, которая ему, кажется, действительно нравится, и детьми, которых воспитывали не няньки и пиарщики. Он делает свою музыку на своих условиях, даже если Wings никогда не станут Beatles, сколько бы стадионов они ни собирали. Леннон уже четыре года как затворник, по-видимому, вполне довольный выпечкой хлеба и воспитанием сына в своей крепости «Дакота». Он ушел из музыки, из славы, из всего этого. Чтобы вернуть его, нужно либо невероятное количество денег (которые ему не нужны), либо эмоциональный стимул (который, учитывая его отношения с Полом, не существует). Джордж выражался громче всех, что не хочет воссоединения. Он потратил все семидесятые на попытки утвердиться как серьёзный сольный артист, и хотя результаты были неоднозначные, они хотя бы его собственные. Зачем ему снова становиться младшим битлом? А Ринго… ну, Ринго, наверное, согласился бы. Но три четверти Beatles — это уже не совсем то самое. Так что промоутеры продолжают звонить, продолжать повышать ставки, продолжают верить, что когда-нибудь найдётся число побольше, предложение послаще, момент поудачнее. Но они ошибаются. Воссоединение Beatles — это белый кит рок-н-ролла. Все за ним охотятся, никто не может поймать, и вся эта погоня делает участников все более и более жалкими. Но они не остановятся. Не смогут. Потому что представьте: стать тем, кто наконец это сделал. Представьте этот куш. Представьте эту легенду. The Beatles мертвы уже девять лет. А промоутеры всё ещё пытаются их воскресить. Кто-нибудь должен им сказать: некоторые вещи должны навсегда оставаться в прошлом.

— журналист, Бен Фонг-Торрес

***

Пол Звонок застал его в половине третьего, в короткий промежуток между тем, как отвезти детей в школу, и подготовкой к ужину. Редкий момент тишины, когда Пол наконец мог присесть. Он зажал трубку плечом и потянулся к чайнику. — Алло? — На пару слов. — Голос Джона Истмана трещал на другом конце провода. Пол прижал трубку плотнее к уху и потянулся за кружкой свободной рукой. — Давай. — Ему редко выпадало время побыть одному, и, если честно, он очень надеялсмя устроиться с газетой и горячим чаем до того, как дети вывалятся из своих комнат. — История с Японией улажена. Обвинения сняты, официально. Тебе разрешён въезд, хотя я бы посоветовал повременить годик, прежде чем пытаться вернуться. Пол издал неопределённый звук. Аресту в Японии было четыре недели, и он наконец перестал о нём думать. — Отлично. Спасибо. — Прошли роялти за мерч. От Beatles, не Wings. Пришлю раскладку. — Хорошо. — И какой-то писатель из Melody Maker хочет взять интервью о новом альбоме, но они опять будут спрашивать о распаде, так что я бы пропустил. — Они вечно спрашивают о распаде. — Пол залил пакетик кипятком, наблюдая, как вода темнеет. Девять лет с тех пор, как группа закончилась, а это всё ещё самое интересное в нём. — Что-то ещё? — Две вещи. Во-первых, не забудь, у тебя дела в Нью-Йорке на следующей неделе. Подписание контракта по издательской сделке. Пол забыл. — Точно. Когда? — В четверг после обеда. Два часа дня, офис на 71-й Западной. — На 71-й Западной? — переспросил Пол. — Ага. Рядом с Сентрал-Парк-Вест. Хороший офис, говорят. Пол не ответил сразу. — Пол? — Да, я здесь. Я всё понял. — Хочешь, попробуем перенести в другое место? — Нет. Всё нормально. — Пол рассеянно помешал чай ложкой. — А вторая? — Точно. — Голос Истмана слегка изменился, как это бывало, когда он собирался сообщить что-то, что Полу наверняка не понравится. — Тебя кое-кто пытается найти. По поводу тура. Пол нахмурился, глядя в окно. — Я только что отыграл тур. — Знаю. Речь не о Wings. Пакетик лежал в кружке, завариваясь слишком долго. Пол смотрел на него, не двигаясь. — Я… — Я знаю, что ты скажешь. — И зачем тогда говоришь? — Потому что они настойчивые. Звонили три раза на этой неделе. Просили передать, что у них серьёзные намерения, хорошее финансирование и они готовы подстраиваться под расписание. Пол закрыл глаза и сделал долгий, изнурённый выдох. Он выстроил эту жизнь очень намеренно, кирпичик за хрупким кирпичиком, после того как всё рухнуло. Всё, чего он хотел, — это наслаждаться простыми днями, когда от него не требуется быть Полом Маккартни с большой буквы, за исключением тех моментов, которые действительно важны: муж, отец, человек, который заваривает чай, отвозит детей в школу, стрижет овец и иногда готовит ужин У него уже было то, другое. Визг, стадионы, обожание целого мира. Он уже прожил и опыт величайшей группы в мире, и опыт самой знаменитой распавшейся группы в мире. У него было партнёрство, которое ощущалось браком, и брак, который казался единственным способом доказать, что партнёрство таковым не было. — Мне плевать, даже если они готовы подстроиться под саму королеву. — Пол вытащил пакетик и швырнул его в мусорку с большей силой, чем требовалось. — Этого не случится. Этого никогда не случится. Скажи им, что я на пенсии, что я умер, скажи что хочешь, но никакого воссоединения Beatles не будет. — Я и не говорил, что речь о воссоединении Beatles. Пол нахмурился в замешательстве. — А о чём же ещё? — Они не уточняли. Просто сказали, что хотят обсудить с тобой тур. Отказывались давать подробности без разговора лично с тобой. — То есть это не воссоединение Beatles? — переспросил Пол, будто это имело значение. — Они этого не говорили. — Не важно. Я не согласен. — сказал он снова, тихо. — Не сейчас. Никогда. Истман не стал спорить. — Хорошо. Пол отнёс чай на стол, сел тяжелее, чем планировал. За окном птица приземлилась на изгородь, задержалась на три секунды и улетела. — Мне не интересно связываться с теми, кто думает, что может поманить меня морковкой. — Понял. Я передам им твой отказ. — Передай им «пошли на хер», если хочешь быть точнее. Мистер Истман усмехнулся, коротко и сухо. — Я остановлюсь на вежливом «нет». Более профессионально. Пол кивнул, хотя его адвокат не мог этого видеть. — Спасибо. — Давай, — попрощался Истман. — Давай. Пол положил трубку на рычаг. Он сидел с чаем, но не пил. Дом был наполнен маленькими звуками, означающими, что дома кто-то есть и жизнь идёт своим чередом: наверху потрескивало радио Мэри. Она, наверное, делала уроки — или делала вид, что делает, что в это время дня было почти одно и то же. Стелла разговаривала сама с собой в том бесконечном комментарии, который вела с тех пор, как научилась говорить. Из тёмной фотокомнаты Линды доносился щёлк и жужжание таймера. За окном Шотландия выглядела так, как и всегда в феврале: серо, но какой-то болезненной красотой. Линда наконец вышла из тёмной комнаты, пахнущая химикатами, вытирая руки о джинсы. — Кто звонил? — Твой отец. Рабочие моменты. Она поцеловала его в макушку по пути к раковине. — У тебя раздражённый вид. — Кто-то хочет, чтобы я поехал в тур. — Ты же только что из тура. — Я то же самое ему и сказал. — Пол потянулся схватить её за запястье, когда она проходила мимо, и поцеловал тыльную сторону её ладони. — Но он сказал, что речь не о Wings. Линда провела рукой по его волосам и слегка наклонила голову, не понимая. Пол многозначительно посмотрел на неё, и осознание медленно проявилось на её лице. — А, — кивнула она, — ну конечно. Пол пожал плечами, отпуская её руку. У раковины Линда методично мыла руки. У неё были красивые руки, подумал Пол. Он подумал так в первый раз, когда увидел её, и думал так до сих пор, девять лет спустя, наблюдая, как она оттирает проявитель из-под ногтей. — Что ты им ответил? — Сказал ему передать отказ. — Хорошо. — Она вытерла руки, повесила полотенце на край раковины. — Если только ты сам не хочешь. — Боже, нет. — Он усмехнулся. — Тогда почему у тебя такой вид? — Какой? — Будто ты об этом думаешь. Пол выпрямился и с удивлением посмотрел на Линду. — Не думаю я. Она изучала его мгновение, затем оставила эту тему. В этом была одна из вещей, которые он в ней любил: она знала, когда надавить, а когда оставить в покое. — Детей после ужина нужно забрать с верховой езды, — сказала она. — Да. Точно. Заберу. Когда она вернулась в тёмную комнату, Пол сидел с остывшим чаем, серым окном и тихим домом и глубоко вздохнул. Пол вылил остатки холодного чая в раковину. Ему нужно было забрать детей, приготовить ужин и жить той жизнью, которая работала именно потому, что в ней не было места ковырянию старых ран. Ответ был нет. Он всегда был нет. Он таким и останется.

***

Джон Единственной причиной, по которой Джон знал, что сегодня четверг, были уроки фортепиано у Шона. Йоко записала это в календарь своим аккуратным почерком: Шон — Судзуки — 10 утра. Вот во что превратилась его жизнь, отслеживать дни по расписанию трёхлетнего ребёнка. Не то чтобы Джон когда-то хорошо разбирался в днях. Даже в двадцать с лишним он не мог сказать, вторник сегодня или суббота, не заглянув в расписание, составленное кем-то другим. Но по крайней мере тогда дни отличались друг от друга. Разные города, разные толпы, разные женщины. Теперь каждый день выглядел совершенно одинаково. Четверг казался средой, которая казалась понедельником, — всё сливалось в один ком, и единственным способом понять, что сегодня четверг, была необходимость отвезти ребёнка на методику Судзуки вовремя. И это было нормально. Даже лучше, чем нормально. Потому что теперь, когда дни сливались в однообразие, это означало, что он на самом деле жил своей жизнью. Утренний ритуал Шона, обед в полдень, тихий час в два, Йоко дома к шести. Это был ритм, которому он мог следовать, а значит, он справлялся с ролью семьянина. Они уже сходили на урок. Шон колотил по клавишам, пока Джон пытался не заснуть на стуле, рассчитанном на кого-то вдвое меньше его. Теперь они были дома, и Джон сидел на полу с Шоном, разбирая железную дорогу, которая каким-то образом захватила всю гостиную. В Дакоте было темно даже в полдень. Всё дело в угле здания, в том, как оно мрачно и готично возвышалось на 72-й улице, словно обиженный подросток. Джон прожил здесь пять лет и до сих пор не привык. Или привык, что было ещё хуже. — Папа, мост должен быть здесь. — Шону было три с половиной, и у него, видимо, имелось собственное веское мнение об инженерном деле. — Да? — Да. Поезд не может пересечь воду без моста. — Ты прав. — Джон установил деревянный мост на место, наблюдая, как лицо Шона загорается тем особенным удовлетворением, когда ты оказываешься прав в чём-то важном. У него были глаза Йоко, что было настоящим благословением. Собственные глаза Джона едва видели, да и вообще они слишком многое повидали, чтобы желать их кому-то ещё. Йоко была в другой комнате, разговаривала по телефону с их арт-менеджером, голос тихий и размеренный. В последнее время она часто разговаривала по телефону — дела, приобретение произведений искусства, встречи, на которые Джона не приглашали. Не то чтобы он возражал. Она уже несколько месяцев охотилась за какой-то работой Сай Твомбли, хотя напрямую ему об этом не говорила. Он случайно подслушал её разговор на прошлой неделе. Что-то о линиях и её нынешней концептуальной фазе. Джон перестал пытаться понимать искусство Йоко где-то около 75-го года. Он просто предоставлял для него пространство, так же как она предоставляла пространство для его хлебопечения, его дневников и того факта, что по большей части дней он не удосуживался одеваться до трёх часов дня. Они пришли к браку, который, возможно, не был полон страсти или романтики, но который работал для них. По большей части. В этот момент в дверную щель с мягким стуком упала почта. Джон оставил Шона с поездами и пошёл собирать её. Он пролистал стопку, состоящую в основном из счетов, хотя было ещё приглашение на открытие галереи, а в самом низу — письмо с каракулями Гарри Нилсона на конверте. Джон отнёс его на кухню, налил кофе, который простоял в кофеварке с восьми утра, и, стоя у стойки, вскрыл письмо. Джонни, Пишу из Шато, что само по себе красноречиво говорит о моём душевном состоянии. Трезв, если сможешь поверить. Сорок два дня. Уна посадила меня на витамины, терапию и весь этот калифорнийский бред, который я делаю вид, что ненавижу, но втайне мне кажется, что они работают. Скучаю по тем временам, когда здесь был ты. Не по пьянкам! Знаю, ты скажешь, что я вру, но это не так. Просто скучаю по атмосфере. По тому, как вы с Мэй пытались удержать меня от того, чтобы я не полез на крышу. По тому, что ты был здесь, даже когда вёл себя как полный засранец. Особенно тогда, наверное. Лос-Анджелес теперь другой. Все либо завязали, либо умерли, либо переехали в Палм-Спрингс, что, в целом, одно и то же. Виделся с Ринго на прошлой неделе, он выглядит хорошо. Здоровым. До ужаса здоровым, будто он вот-вот начнет бегать трусцой. Он спрашивал о тебе. Я сказал ему, что ты в спячке в Нью-Йорке со своим ребёнком и женой-художницей и что ты, наверное, счастливее любого из нас. Ты счастлив? Не отвечай. Я знаю, ты не ответишь. В общем. Причина, по которой я пишу, помимо общего сентиментального бреда: Какой-то делец пытается с тобой связаться. Звонил мне два раза, прислал письмо моему менеджеру. Очень настойчивый, очень лощеный. Что-то насчёт того, чтобы обсудить «серьёзную возможность, достойную вашего внимания». Его слова, не мои. Отказывался давать подробности, просто спрашивал, могу ли я передать их контактные данные. Я выбросил номер, потому что я тебе не секретарша и ещё потому что от всего этого разило бычьим дерьмом. Но они позвонили снова вчера и сказали, что это срочно, так что я решил упомянуть. Так что считай, что упомянул. Наверное, очередной стервятник, пытающийся выжать деньги из трупа Beatles. Господь знает, этих уродов хватает. Но они показались мне подозрительно уклончивыми, что наводит на мысль, что это, возможно, не очередная попытка выбить воссоединение. Но что я знаю? Я просто посыльный. Пиши иногда, ты, засранец невыносимый. Или хотя бы звони. Уна всё время о тебе спрашивает, а у меня заканчиваются отговорки, почему ты никогда не звонишь. — Х. Джон прочитал письмо, стоя на кухне с холодным кофе, голос Шона доносился из гостиной, комментируя путешествие поезда на какую-то воображаемую станцию. Он сложил письмо, засунул обратно в конверт и бросил на стойку. В дверях появилась Йоко, ее шаги были такими тихими, что он не слышал, как она подошла. У нее был дар появляться в самые неожиданные моменты. Она потянулась к надорванному конверту, лежащему на стойке лицевой стороной вверх. — Гарри? — Ага. — Как он там? — Трезв. Пока что. — Джон поднял свой кофе, вспомнил, что он холодный, и всё равно сделал глоток. — Молодец. — Она села на стул у окна, поджав под себя ноги — в той манере, которая заставляла её выглядеть неправдоподобно маленькой. — Чего он хочет? — Кто-то пытается до меня достучаться. Через него. — По какому поводу? — Возможность тура. — Он произнёс эти слова, будто речь шла о болезни. — Какого тура? — Он не… уточнял. — сказал он многозначительным тоном. Выражение лица Йоко не изменилось. — Тебе не интересно. — Это не был вопрос. — Я на прошлой неделе разговаривал с Джорджем. Он ясно дал понять, что этого никогда не случится. — Что он сказал? — Что лучше будет жрать стекло, чем снова оказаться в одной комнате с Полом. — Джон облокотился о стойку. — Ммм, — Йоко внимательно смотрела на него. — И вообще, Джорджа и так всё устраивает. Йоко отложила книгу. — Ты очень много рассказываешь о том, что думает Джордж. — Потому что Джордж считает, что это ужасная идея. — А что думаешь ты? Джон почувствовал, как в груди что-то сжалось. — Я думаю так же. Очевидно. С какой стати мне хотеть снова воссоединиться с Полом? — Я не упоминала Пола, — спокойно сказала Йоко. — Ну так мы же о нём говорим, да? Воссоединение Beatles — значит Пол. И Джордж. И Ринго, даже если он бы согласился просто ради сохранения мира. — Он говорил слишком много, он знал, что говорит слишком много. — Но это неважно, потому что Джордж не согласится, так что ничего не случится. Джон уставился на неё, она смотрела в ответ, терпеливая, как камень. — Значит, нет, — заключила она. — Меня это не интересует, ясно? Всё. — Хорошо. — Я серьёзно. — Я тебе верю. — Она снова подняла книгу. — Шону скоро нужен обед. — Тема закрыта. Просто так. Она высказала свою мысль и закончила. Джон хотел сказать что-то ещё — что именно, он и сам не знал, — но она уже отвернулась к чтению, а Шон звал его из другой комнаты, что поезду нужно больше путей. — Я что-нибудь приготовлю, — сказал Джон. Йоко не подняла глаз. Джон отбыл свой срок. Он заслужил право сидеть на полу в своей гостиной и строить железные дороги с ребёнком. Он не собирался возвращаться. Он не вернётся. Не ради Гарри. Не ради Джорджа. Не ради кого бы то ни было. И уж точно не ради Пола. — Папа, смотри! — Шон послал поезд через туннель на полной скорости. — Очень быстро, — сказал Джон. — Самый быстрый поезд в мире! — Несомненно.