In Another World (Old Man Devastation Tour)

Пол Контракт вернулся в четверг. Крыша была почти готова, Полу оставалось только обработать солому гидроизоляцией, и всё, дело с концом. И как раз к весенним ливням, кстати. Где-то около полудня он зашёл в дом, весь в грязи, всё ещё стягивая перчатки, чихнул пару раз — в этом году пыльца была просто зверская, — и потянулся за салфеткой на столе, когда увидел его. Он застыл посреди кабинета, уставившись на конверт, и сердце заколотилось где-то в горле. Он был абсолютно уверен, что Джон просто подожжёт эту хрень. Не в переносном смысле. Ему пару ночей назад приснился кошмар: Джон с контрактом в одной руке и спичкой в другой, и оранжевый свет пляшет на его лице, отражается в стёклах очков. Так что да, Пол реально думал, что Джон сожжёт его к чертям собачьим. Но он не сжёг, по-видимому, потому что вот он, лежит на столе. Пол подошёл очень медленно, вытащил контракт из конверта, сразу перелистнул на последнюю страницу. Подпись Джона выглядела более резкой и агрессивной, чем он помнил. Он явно ставил подпись в спешке — ручка так вдавилась в бумагу, что буквы выступили на обратной стороне, и Пол провёл по ним пальцем, чувствуя текстуру. Сама подпись была слегка наклонена вверх, по-джоновски, и он поставил её чуть правее, так что нисходящий штрих «Л» в «Леннон» пересекался с восходящим хвостиком «П» в подписи Пола. Это, наверное, просто совпадение — угол ручки, не более, — но Пол всё равно провёл пальцем по этому месту. Ему следовало бы убрать эту штуку. Подшить куда-нибудь, отдать Истмену, оформить как положено, чтобы это ощущалось как деловое соглашение, каковым оно и было. Это было бы разумно. Вместо этого он сел и уставился на их подписи, пересекающиеся внизу страницы, и, прежде чем он успел себя остановить, у него расползлась дурацкая улыбка. Он улыбался, потому что, будь он проклят, он думал об этом. На самом деле думал. Не так, как он думал об этом последние шесть месяцев — странным, отстранённо-стратегическим образом. Нет, он поймал себя на том, что думает об этом по-настоящему. О Лондоне, о репетициях, о том, как Джон входит в комнату. Он не позволял себе представлять, как Джон выглядит сейчас. Он был очень осторожен в этом. Фотографии Джона снаружи Дакоты не считались. То был Джон на расстоянии, Джон с поднятым воротником, Джон, не смотрящий в камеру. Джон вблизи — это совсем другое дело. Совсем другое. Джон в комнате, Джон таким, каким он был, когда работал, — это отличалось от любой другой версии Джона: более расслабленный, глуповатый, мягкий. Блять, как же он скучал по тому Джону. Он поспешно похоронил эту мысль. Он не позволял себе даже признать, что может с нетерпением ждать этого воссоединения, до этого самого момента, сидя за столом в Шотландии с контрактом в руках. Что было абсолютно идиотски, потому что он боялся этого. Он знал. Это будет мучительно, Джон будет жутко бесить, но, может быть, если они оба постараются не убить друг друга… Он так и сидел, водя большим пальцем по подписи Джона и чувствуя её текстуру, пока не услышал шаги Линды в коридоре. Он быстро положил контракт на место, прочистил горло и уставился в окно на сад, в котором ровным счётом ничего интересного не происходило. Линда появилась из-за угла его кабинета и облокотилась о дверной косяк. Она перевела взгляд с контракта на него. Без сомнения, это она положила его туда. Но она не открывала его, не знала, что внутри. Она ничего не говорила какое-то время, просто стояла в дверях и терпеливо смотрела на него. — Ну, он не поджёг его, — сказал Пол, а после долгой паузы добавил: — Он реально подписал эту хреновину. Она приподняла брови с таким видом, который отнюдь не выражал потрясения. — Ты так удивлён? — спросила она. — В каком-то смысле, — сказал он. — В каком-то другом… нет. Наверное, нет. — Он посмотрел на контракт. Линда вошла в комнату. Она теперь разглядывала контракт как следует, обе подписи. Она положила руку ему на плечо и сжала. Пол поднял на неё взгляд. Она одобряюще улыбнулась, но ему не понравился взгляд её глаз. — Что? — спросил он, не удержавшись. Она вздохнула. И сказала: — Я не поеду. — Что? — Пол вытаращил глаза. — В тур. — Она села в кресло напротив его стола, скрестила ноги и посмотрела на него ровно. — Я думала об этом, и я не поеду. — Лин, о чём ты вообще? — Это не Wings, — перебила она. — Я была частью Wings. Но это… — она повела рукой, — …в этом нет меня. — Она помолчала. — Я думаю, ему нужно знать, что ты приходишь с миром. У Пола неприятно засосало под ложечкой. — Но, Лин, это то, как мы всегда делаем. Ты ездишь со мной. Дети ездят с нами. Так заведено. — Они уже достаточно взрослые, Пол. Всего пара месяцев. Они не забудут, кто ты. — Но у них дни рождения… — начал Пол. — Меня не будет… Мэри исполняется одиннадцать! — Пол. — Линда сжала его руку. — Она поймёт. И Стелла тоже. Джеймс даже не заметит. — Просто… — начал он, — мы всегда так делали. В этом смысл. Я не из тех музыкантов, которые сваливают на полгода и возвращаются чужим человеком. — Не драматизируй, — сказала Линда с лёгкой улыбкой. — Это не полгода, а три. И никто не забудет, кто ты. — У Джона будет Йоко, и Шон, наверное, — затараторил Пол, — а если я приду один, это будет выглядеть… я не знаю… но если я один… Лин, я просто не вынесу. Линда посмотрела на него. — Не вынесу, — повторил он, уже менее уверенно. — С детьми всё будет хорошо, — сказала она. — Со мной всё будет хорошо. Ты будешь в порядке. — Она похлопала их переплетённые руки свободной ладонью. — Всё будет ровно так, как ты оставил. — Она посмотрела на него в упор. — Я обещаю. Пол открыл рот, чтобы возразить, но закрыл его. Он не знал, с чего начать. — Я не еду, — сказала она. — И ты знаешь почему. — Она посмотрела на него. Всего его, как она иногда делала, не только на лицо, а на всего целиком. Он выдохнул всем телом, ещё раз сжав её руку. В итоге они договорились о трёх визитах. Амстердам в конце сентября — когда он уже достаточно наездится, чтобы по ней соскучиться, и, что удобно, дни рождения всех троих детей приходятся достаточно близко друг к другу, чтобы устроить настоящий праздник. Они съедят немецкий шоколадный торт в голландском гостиничном номере, что Стелла найдёт романтичным, Мэри — скучноватым, а Джеймса заинтересует в основном торт. Нью-Йорк на День Благодарения был на рассмотрении, пока Пол не напомнил Линде про тот раз, когда они пытались вылететь из JFK в среду перед Днём Благодарения и провели одиннадцать часов в терминале, пропахшем потом и фритюрным маслом. Остановились на Торонто — там тише, проще, и дети не заметят разницы. А затем Нью-Йорк в декабре, ближе к концу, достаточно близко к финишу, чтобы один её вид помог ему добраться до дома. Но сначала была встреча по окончательному согласованию условий. То есть Лондон. Договорились на EMI House на Манчестер-сквер — нейтральная территория, более-менее. Предлагали MPL, даже его гостиную на Кэвендиш, но Пол знал, что Джон сразу заявит о преимуществе домашнего поля, и будет прав. Так что остановились на месте, которое когда-то принадлежало всем четверым, а теперь, в некотором смысле, не принадлежало никому. Адвокаты сочли это самым разумным вариантом. А это означало адвокатов, свидетелей и нотариуса. Каждая буква проверена, каждая запятая на месте, в присутствии живых людей, которые могут засвидетельствовать в суде, что это случилось. Контракт-то, в конце концов, подписывали по отдельности, в разных странах, что теперь, оглядываясь назад, казалось каким-то бредовым сном. Эта встреча должна была сделать всё реальным. Последний шанс высказать любые оставшиеся требования, последние возражения, последние манёвры Джона Леннона до того, как всё станет официальным и необратимым. Линда будет там. Не на самой встрече — там будут адвокаты, свидетели и они двое. Она чётко дала понять: никаких подкреплений. Но в Лондоне. Она поедет с ним, останется в таунхаусе на Кавендиш-авеню и будет ждать его, когда он вернётся. Это ведь просто Лондон, в конце концов, просто очередная встреча. Она не едет в тур, они это решили, но она может приехать в Лондон на два дня, подержать его за руку в машине и убедиться, что он поел перед тем, как войти в Эбби Роуд. Это она могла сделать.

***

Пол уже двадцать минут наматывал круги по комнате. Его спальня на Кэвендиш-авеню превратилась в трассу — от окна к кровати, от кровати к двери в ванную, и снова к окну. Линда сидела на краю кровати и наблюдала за ним, покусывая щёку изнутри. — Меня сейчас вывернет, — сказал Пол. — Не вывернет. Дыши глубже. — Мне кажется, меня вывернет. — Тебе казалось, что тебя вывернет перед туром Wings Over America, и всё было нормально. — Это другое. — Чем другое? — Потому что то было… а это… — он остановился у окна, посмотрел на задний двор, повернулся. — Что я делаю, Лин? Что я вообще делаю? — Идёшь на встречу. — На Манчестер-сквер. Встречаться с Джоном. Обсуждать тур, на который я по-видимому согласился… — Ты согласился. — Я знаю, что согласился, в этом-то и дело… Боже, что я наделал?! — Пол. — Линда похлопала по кровати рядом с собой. Он опять не сел. — Послушай. Пока ничего не высечено в камне. Ты подписал контракт, да, но не было публичных заявлений, документ даже не заверен нотариально. Никто ничего не знает, кроме приглашённых сегодня. Если ты пойдёшь на эту встречу и всё пойдёт прахом, если ты войдёшь туда и сразу станет ясно, что это не сработает, ты можешь просто развернуться и выйти, а мы всё уладим тихо, и никто не узнает. Он сделал долгий глубокий вдох. — Ты права, — сказал он. — Ты права. Не то чтобы уже было объявление. Я ещё могу… мы ещё можем отступить, если понадобится. — Для этого и нужен сегодняшний день, — повторила Линда те слова, которые они твердили друг другу последние несколько дней. — Если Джон передумает, устроит сцену или решит, что он передумал — мы все можем просто уйти. Никто не пострадает. — Да, — повторил он, кивая. — Никто не пострадает. Но на самом деле — пострадают. Потому что он уже проделал столько эмоциональных кульбитов, чтобы оправдать своё присутствие здесь, уже позволил себе представить, как это может выглядеть, что это может значить. Это нельзя просто выключить и забыть, если сегодня всё пойдёт не по плану. Его тошнило одновременно от надежды, что всё сорвётся, и от мысли, что этого не случится. Раздался стук в дверь, и Истмен просунул голову. Он посмотрел на Линду и Пола, оценивая ситуацию. — Как у нас дела? — Нормально, — сказала Линда в тот же момент, когда Пол сказал: — Меня сейчас вывернет. Истмен усмехнулся про себя и вошёл полностью. Он сел в кресло у окна, без спешки. Налил два полных стакана виски, один протянул Полу, второй оставил себе. Линда закатила глаза и тоже налила себе. — Сделка надёжная, Пол. Ты и сам это знаешь. — Истмен пытался утешить, кружа коричневую жидкость. — В той комнате сегодня нет ничего, что должно тебя беспокоить. — Я знаю. — Пол кивнул, закусывая ноготь среднего пальца. Того, чего у него не было духу объяснить Истмену или Линде, было то, что сделка его не волновала. Сделка никогда его не волновала. Он был согласен на сделку уже неделями, был согласен на всё, что в итоге согласовали Истмен и Бергштейн. Он был согласен даже в тот момент, когда эту встречу назначили, и они вчера приехали в Лондон. Только сегодня утром реальность обрушилась на него, как тонна кирпичей: через полчаса он войдёт в комнату, и в ней будет Джон Леннон. Он не мог вспомнить, когда в последний раз видел Джона лично. Он пытался вспомнить неделями. Какой-то неловкий, незапланированный визит в 77-м, может. Может, раньше. Прошло достаточно времени, что мысль об этом приобрела слегка сюрреалистический оттенок. Джон существовал для него последние три года как призрак, и сегодня этот призрак должен был материализоваться в настоящего человека, стоящего в настоящей комнате, и Пол был просто не готов к этому. Он пытался подготовиться неделями, но не был готов, потому что как вообще можно подготовиться к такому? Недели после подписания, если уж на то пошло, были хуже, чем шесть недель переговоров. Он не мог спать, не мог есть. Он думал, что переговоры вымотали его, но без переговоров, чтобы занять голову, он почти сошёл с ума. По крайней мере, во время переговоров ему было чем заняться. Правки Джона, пункты, на которые нужно возражать, встречные предложения. Его ум был полностью занят. Теперь контракт подписан, эта встреча назначена, и спорить больше не о чем, и Пол оказался в подвешенном состоянии, в каком не был с незапамятных времён. Он начал бегать по утрам. Бегать блять. Каждое утро, до того как дети просыпались, по дорожкам вокруг фермы в сером шотландском рассвете, просто чтобы куда-то деть энергию, потому что крыша наконец была готова, и он был меньше всего этому рад. Он начал искать другие вещи на ферме, которые нуждались в починке: водосточный жёлоб с восточной стороны, участок забора, который просел, и Линда мягко намекнула, после того как её разбудили звуком электроинструментов в шесть утра, что, возможно, ему стоит найти другое занятие. Они с Джоном так и не говорили с тех пор, как Джон подписал контракт. С тех пор всё шло через адвокатов. Харви Стейнберг общался с Джоном Истменом, формально и эффективно, и Пол понятия не имел, почему он просто не мог взять и позвонить. «Эй, мы собираемся провести вместе три месяца, это же полный пипец, да?» — в теории звонок был не сложным. Но чем дольше они не разговаривали, тем труднее было стать тем, кто нарушит молчание, и, кроме того, у них теперь были для этого люди, по-видимому.

***

Джон Джон был тихо, втайне убеждён, что в аэропорту что-то пойдёт не так. Ничего драматичного, просто тихое вмешательство вселенной. Какая-то бюрократическая загвоздка, проблема с иммиграцией, какой-то остаточный эффект от обвинений в хранении наркотиков и многочисленными попытками депортации, что в JFK проявится в виде вежливой, но твёрдой рекомендации мистеру Леннону пересмотреть свои планы на поездку. Он всю дорогу до аэропорта в такси был почти уверен, что так и случится. Но ничего не случилось. Они прошли регистрацию без проблем, их проводили к выходу на посадку без происшествий. Самолёт даже вылетел по расписанию, чему Джон сам с трудом мог поверить. Он сидел в своём кресле и смотрел, как Нью-Йорк исчезает под облаками, и думал: «Ну что ж. Вот и всё». Перед отъездом в Лондон Джон сделал ещё одну вещь, о которой никому не рассказал. Он сам отнёс контракт в копировальную мастерскую на 71-й улице, без Фреда, в большой дурацкой шляпе, в которой чувствовал себя идиотом, и сделал две копии. Одну для своих бумаг. Одну — в ящик стола. Оригинал в тот же день отправили обратно адвокатам, а одна копия легла в его картотечный шкаф. Другая копия отправилась в левый ящик его рабочего стола, под блокнот с заметками Харви, который он запер. Они с Йоко пытались. Это было подходящее слово — пытались. Больше совместных ужинов, больше вечеров в одной комнате, больше обычных ритуалов брака, которыми они пренебрегали в последнее время. Всё было… нормально. Даже лучше. По крайней мере, он так думал. Он не был до конца уверен. Она улыбалась ему чаще. Когда Йоко была в студии, или когда Шон был с Хелен, и в квартире было тихо, он иногда подходил к столу. Отпирал ящик и доставал контракт. Он не был уверен, что ищет. Он читал его пятьдесят раз за время переговоров. Он знал, что там написано. Но он сидел в кабинете в послеполуденном свете и перечитывал какой-нибудь пункт, или смотрел на список городов, или просто перелистывал на последнюю страницу и смотрел на подписи. Обычно у него начинал крутить живот уже через пять минут, затем он захлопывал ящик, запирал его и шёл заваривать чай, пытаясь думать о чём-то другом. Накануне отъезда в Лондон он подошёл к ящику, и он оказался не заперт. Он постоял мгновение, глядя на него. Он был почти уверен, что запирал его, и в ужасный момент ему показалось, что он забыл его положить обратно. Но когда он открыл ящик, контракт всё ещё был там, ровно там, где он его оставил, ничего не тронуто. Он снова запер его, на этот раз тщательнее, и пошёл искать Фреда, который был на кухне и занимался чем-то деловым. На следующее утро он перепрятал копию в другое место, на всякий случай. Затем он собрал вещи. Перелёт был дольше, чем он помнил, — логично, ведь он не летал чёрт знает сколько лет. Он забыл это странное чувство, когда ты паришь в пустоте, вокруг только небо, бездна под тобой, и делать абсолютно нечего, кроме как сидеть. Он так привык к своей дакотовской скорлупе, что сама мысль о том, что он на высоте десять тысяч метров над Атлантикой, слегка пугала. Он смотрел на спящую Йоко, пытался читать и не сомкнул глаз. Они приземлились в Хитроу в семь утра. Он понял это ещё до того, как прошёл паспортный контроль. Акценты вокруг — те, что он слышал в терминале, серый плоский свет, сочащийся сквозь аэропортовские окна, объявления по громкой связи голосом, который был по-настоящему английским, а не гнусавым нью-йоркским, к которому он привык за годы. Всё это вместе разжало что-то у него в груди. Он глубоко вздохнул. Он был дома. Машина ждала их у выхода. Джон сел на заднее сиденье рядом с Йоко и уставился в окно, пока Лондон проносился мимо. Узкие улочки, кирпичные террасы, серо-золотой свет раннего лондонского утра — всё это было до боли знакомым. А потом он уловил запах. Слабый, но достаточно сильный, чтобы у него потекли слюнки: уксус и горячий жир. Прежде чем он успел сообразить, что делает, он сказал водителю остановиться. Он выскочил из машины быстрее, чем Йоко успела открыть рот. Это был ларёк с рыбой и чипсами на углу, который, наверное, стоял там ещё до войны. За фритюрницей стоял мужчина в белом фартуке. Запах ударил в нос, как только он приблизился, — уксус, соль и горячее масло, — и его желудок сделал что-то постыдно-восторженное. — Большую порцию чипсов, — сказал Джон через прилавок. — С солью и уксусом. — Сию минуту, дорогой, — сказал мужчина, не поднимая глаз. Джон стоял на тротуаре и ждал. Люди, которые не понимают Англию, называют такую погоду унылой, но Джон знал лучше. Нет ничего лучше горячей порции чипсов в пасмурное утро. Мимо проехал автобус, и его конкретный красный цвет задел что-то в груди. Двое мужчин в костюмах спорили у газетного киоска, а пожилая женщина пыталась выгулять собаку, у которой, очевидно, не было никакого желания гулять. Где-то поблизости завыла сирена — не двухтоновый вой Нью-Йорка, а восходящий вой, которую он слышал из окна спальни в детстве. Это был не Ливерпуль, но это была Англия. — Держи, дорогой. Джон взял бумажный свёрток, сразу же согревший его пальцы. Он ел стоя, обжигая нёбо горячими чипсами, в семь утра, не обращая внимания. Он облизывал соль с пальцев между каждой картофелиной, как в детстве. Уксус защипал маленькую ранку на большом пальце, о которой он даже не помнил, — от того, как он на днях поднимал железную дорогу Шона. Он почти не заметил. — Джон, — окликнула Йоко из окна машины. — Секунду, — сказал он, скомкал газету в шар, выбросил и сел обратно в машину. — В Штатах так не умеют, — сказал он сам себе, поправляя куртку под ремнём безопасности. Йоко посмотрела в окно на небо. — Я забыла, как здесь уныло, — сказала она. — Я рада, что мы отсюда уехали. Улыбка Джона погасла. Он молча отвернулся к окну. А затем, примерно через двадцать минут, они свернули за угол, и он увидел указатель на Кавендиш-авеню. Они даже не поехали по ней, ради бога, просто проехали мимо, знак был виден всего секунду, а затем исчез. Но этого было достаточно, чтобы испортить ему настроение. Джон почувствовал, как внутри него что-то перевернулось, вся эйфория от рыбы с чипсами и лондонского утра испарилась, и реальность того, зачем он здесь и что ждёт его в конце этой поездки, снова навалилась на него. Он сгорбился на сиденье и уставился на свои руки. Йоко взглянула на него, но ничего не сказала. Он собирался подписать всё, что они положат перед ним сегодня, он решил это где-то над Атлантикой. Теперь было ясно, что пути назад нет. Он убедил Йоко поехать, он подписал контракт. Он выиграл это противостояние, наверное, но каким-то образом он его и проиграл. Он не был до конца уверен, есть ли между ними разница. Машина остановилась у отеля на Сэвил-Роу, и Джон посмотрел на здание и подумал: «Пол сейчас где-то в этом городе». Через несколько часов они будут в одной комнате. От этой мысли его затошнило. Он вышел из машины.

***

Пол В здании EMI House на Манчестер-сквер пахло так же. Это первое, что ударило в нос, как только он вышел из машины. Старый ковёр, свежая краска, въевшийся табачный дым, этот коктейль задел что-то глубоко в подкорке. Он бывал здесь сотни, если не тысячи раз. Знал каждый угол, каждый сантиметр. Знал, как звучат шаги по этому полу. Знал, какая ступенька на лестнице скрипнет. Его тело помнило всё. Истмен, как всегда, был рядом. Линда осталась в отеле, как они и договорились. Она чмокнула его в щёку, ободряюще сжала руку, и Пол сел в машину с ощущением, что едет на казнь через электрический стул. Когда они прибыли, администраторша, которую Пол не узнал, проводила их наверх в комнату, которую они будут использовать. Он позаботился о том, чтобы приехать пораньше, чтобы ему не пришлось входить в комнату, где уже будет Джон. Это было бы слишком для его истрепавшейся нервной системы. Конференц-зал был на втором этаже. Там был длинный стол с большими окнами, выходящими на улицу. Он помнил эту комнату — он видел лестницу в открытую дверь, ту самую, через перила которой они перевешивались, и это казалось одновременно вчерашним днём и целой жизнью назад. Он почувствовал, как пульс участился, глубоко вздохнул и заставил себя посмотреть на стол вместо этого. Команда адвокатов Apple уже была там, двое из них с папками, и какой-то забитый нотариус в углу со своей печатью. Там была женщина из юридического отдела Apple, которая улыбнулась Полу и указала на место, а у окна молодой человек в тёмном костюме и ермолке, изучающий контракт. С каких пор он потерял счёт тем, кто на них работает? Было время, когда он знал имена всех, и имена их матерей, и их детей тоже. Пол осторожно сел и покачался на офисном стуле взад-вперёд, взад-вперёд. Его взгляд то и дело метнулся к двери. Он посмотрел на часы. — Он придёт, — тихо сказал Истмен, достаточно громко, чтобы Пол услышал. — Я знаю, — выдохнул Пол. Он разложил ручки перед собой так, чтобы все они смотрели строго в одну сторону. Посмотрел в окно на Манчестер-сквер, на качающиеся верхушки деревьев, на женщину с коляской, пересекающую площадь. И вдруг его пронзило: для всех этих людей это просто обычный вторник в Лондоне. Обычный, ничем не примечательный день. А затем он услышал лифт, и сердце ухнуло вниз, а потом взлетело куда-то в стратосферу. Голоса в коридоре — один незнакомый, другой до боли знакомый. Кто-то жаловался, что лифт медленнее, чем он помнил. Руки Пола застыли на столе. В ушах стучала кровь так громко, что он едва слышал собственные мысли. Затем дверь открылась, и вошёл Джон. Три года исчезли в одну секунду. Вот что было в живом Джоне — ни одна фотография не могла этого передать. Его плотность, его присутствие, то, как он перекраивает воздух в комнате. Пол провёл три года с плоской версией — Джон на странице, Джон в цитате, Джон, превращённый в газетную пыль. А теперь он был здесь. Настоящий. Дышащий. Занимающий пространство. Достаточно близко, чтобы дотронуться, если бы Пол сошёл с ума настолько, чтобы протянуть руку через стол. Он выглядел старше. Тёмный пиджак поверх белой рубашки, очки, волосы длиннее, чем Пол ожидал, — мягкие, вьющиеся на воротнике. Он выглядел… хорошо. Он выглядел хорошо, и тело Пола зарегистрировало это ещё до того, как мозг успел обработать информацию. Какая-то древняя, животная часть его встрепенулась и закричала: вот он, вот он, — как будто ждала этого момента всю жизнь и только сейчас поняла, что ждала. Джон пересёк комнату и сел на противоположную сторону стола, что казалось слегка абсурдным. Они напротив друг друга, как враждующие стороны. Он смотрел куда угодно, только не на Пола, и Пол изо всех сил старался не придавать этому значения. Адвокаты зашуршали папками, и Пол был им благодарен — наконец-то можно было хоть куда-то отвести взгляд. Джон огляделся, впитывая обстановку. — Харви передаёт извинения, — сказал Джон непринуждённо, ни к кому конкретно не обращаясь. Пол поднял глаза. — У его дочери бат-мицва. Ничего не поделаешь. — Он слегка наклонился к молодому человеку в ермолке у окна. — Вы понимаете. Молодой человек моргнул. В комнате повисла неловкая тишина. Никто не был уверен, шутка это или нет. Парень неловко улыбнулся и уставился в папку. Истмен прочистил горло. Пол зажал рот рукой, чтобы сдержать нервный смех, потому что, конечно, конечно, Джон был в комнате девяносто секунд и уже заставил всех чувствовать себя неловко, и Пол был единственным, кому это казалось смешным. — Прекрасная служба, говорят, — добавил Джон, когда никто не заговорил. — Она читала замечательно. — Он всё ещё не смотрел на Пола. — Так что кто-то из эппловских сегодня подпишет за меня, — продолжал Джон, не обращая внимания на всеобщее замешательство. — Все согласны? — Конечно, Джон, — сказал Истмен. — Прекрасная семья, эти Стейнберги. — Я думал, Бергштейны, — сказал Пол, подняв взгляд. Глаза Джона метнулись к нему. Пол почувствовал, как живот сжался, а затем стало горячо. Пульс застучал в рёбрах. — И то и другое, — наконец сказал Джон через секунду, которая длилась слишком долго. — Сдвоенные фамилии. Через дефис. — А, — кивнул Пол, делая вид, что в этом есть хоть какой-то смысл, и быстро опустил глаза, прерывая зрительный контакт, потому что если он этого не сделает, его сердце действительно может сломать ему ребро. Истмен снова прочистил горло и поправил папку. Он встал, раздавая документы каждой присутствующей стороне. — Для протокола, — сказал он, — мы здесь сегодня, чтобы финализировать и исполнить гастрольное соглашение между двумя сторонами. Контракт предусматривает двадцать пять концертов по Европе и Северной Америке начиная с четырнадцатого сентября, афиша как Lennon and McCartney, равное разделение сет-листа с возможностью сольного материала, права на запись, как указано в пункте четырнадцатом… — Ради всего святого, — перебил Джон. Истмен замер. — Да ладно, — продолжил Джон, глядя на документ, а не на Истмена. — Мы все это читали. Пятьдесят блять раз. Я могу продекламировать это наизусть, Пол, наверное, тоже. Твой парень в углу, наверное, тоже может, а он только сегодня утром пришёл. — Он перевернул страницу, затем поднял глаза поверх круглых очков, когда тишина затянулась. — Извините, извините, тысячу извинений, — он изобразил жесты гораздо более скромного человека, кланяясь, — продолжайте, сэр Адвокат. Пол прикусил губу и уставился в стол. Потому что, боже правый, Джон был абсолютно прав, и в этом-то вся ирония. Все в комнате уже выучили этот документ наизусть — он сам, наверное, уже под сотню раз — и теперь сидели и слушали эту декламацию ради галочки. И только Джон мог сказать это вслух, не моргнув глазом, в комнате, битком набитой адвокатами, и при этом не вылететь вон. Только Джон. — Как бы то ни было, — сказал Истмен тоном человека, имеющего дело с упрямым ребёнком, — я обязан подтвердить несколько пунктов, прежде чем мы продолжим. — Он продолжил перечислять расписание репетиций, условия проживания, положения о расходах. Джон слушал всё это с выражением человека, которому читают последнее напутствие, иногда кивая, однажды пробормотав «плотность нитей» под нос очень серьёзно, что чуть не добило Пола окончательно. Документы пошли по кругу, и Пол читал, не читая. Он знал каждое слово наизусть, но всё равно читал, потому что это давало его глазам возможность смотреть куда угодно, только не через стол на грёбаного Джона Леннона. По ту сторону стола Джон тоже читал, или, по крайней мере, делал вид. Пол решил украдкой взглянуть. Нос Джона был точно таким же — этот изгиб вниз, который Пол мог нарисовать с закрытыми глазами. Волосы немного поредели на макушке, Пол заметил это и почувствовал неожиданный укол нежности, хотя мягкие завитки по бокам более чем компенсировали это. Линия рта тоже. Руки, которые Пол знал до мельчайших движений, которые сжимали аккорды, держали сигареты, жестикулировали, а иногда, очень давно, делали и кое-что ещё, о чём он категорически запрещал себе думать в конференц-зале на Манчестер-сквер. Он пытался прочитать его настроение, пытался понять, что это было. Были ли шутки, потому что Джон был в редком хорошем настроении, что это было по-настоящему, и Джон действительно пришёл сюда подписывать? Или шутки были просто признаком того, что Джон сдерживается, выжидая, чтобы выдвинуть возражение в последнюю возможную секунду, как он делал сотню раз раньше, взрывая сделку только для того, чтобы доказать, что он может. Пол не мог понять. Он никогда не мог понять, по-настоящему, не с Джоном, который мог быть идеально лёгким прямо до того момента, как пол проваливался. Затем Джон поднял глаза, и их взгляды встретились. Мгновение могло длиться меньше секунды. Лицо Джона сделало то, что оно делало, когда его заставали врасплох — челюсть слегка выдвинулась вперёд, лёгкий подъём бровей, почти незаметный румянец на скулах. Пол узнал это по десяти тысячам записей, пресс-конференций и задних сидений фургонов, и вот оно снова, в двух метрах. Джон отвёл взгляд. Пол тоже. Лицо Пола горело. Он надеялся, что это не видно. Пол поймал себя на мысли, что Джон оказался не таким уж колючим, каким он его себе представлял. За три года он успел нафантазировать образ — вечно на взводе, в глухой обороне, готовый к атаке. А этот Джон отпускал дурацкие шутки в адрес нотариуса и краснел, когда их взгляды встречались. Он выглядел усталым, смешным и почти застенчивым. Пол не знал, что с этим делать. Он не знал, что делать со всем этим. Он сидел очень тихо, дышал и ждал, когда та часть его, которая кричала с момента, как открылась дверь — заткнись, пожалуйста, заткнись нахрен, — наконец успокоится. — Финальные подписи, — сказал наконец Истмен, пододвигая чистую копию в центр. — Обе стороны. Пол глубоко вздохнул и подписал. Пододвинул документ обратно. Джон посмотрел на него мгновение. Всего мгновение. Затем он взял свою ручку, потрёпанную, из тех, что продаются в упаковках по десять штук, и замер. «Вот оно, — подумал Пол, и сердце ухнуло вниз. — Сейчас он сдастся. Он устроит сцену». — Мне подписаться как Джонни Сильвер, — сказал Джон, — или это не будет иметь силы в суде? Пол рассмеялся, вслух, беспомощно, облегчение хлынуло через него так быстро, что вырвалось звуком, который он быстро попытался замаскировать под кашель. — Ужас какой, — выдавил он между кашлем. Джон выглядел довольным собой. — Я даже не проверил, подписался ли ты как Рамон, — усмехнулся Джон, рассматривая страницу. — Мог бы доставить кучу проблем. — Рамон подписывается только там, где я ему скажу, — сказал Пол, не в силах сдержаться и подыгрывая. — Очень послушный. — Взгляд Джона метнулся к Полу, прежде чем снова упасть на контракт. — Слабоват твой Рамон. — Он знает своё место. В отличие от некоторых. Рот Джона изогнулся в улыбке, но он остановил её, закусив щёку изнутри. Нотариус смотрел на них в замешательстве. Истмен тоже. Молодой человек в ермолке давно перестал притворяться, что читает. Все на них смотрели. Затем Джон поставил свою настоящую подпись. Нотариус поставил печать. И всё. Адвокаты начали собирать вещи. Эппловский адвокат тихо выдохнул. Кто-то предложил чай, Пол согласился, Джон тоже, и они сидели по разные стороны стола, пока накрывали чай, а комната пустела — адвокаты и незнакомцы выходили один за другим, а Пол оставался сидеть, и Джон тоже. Наконец последний вышел, и дверь щёлкнула, закрываясь. Пол обхватил ладонями кружку. Его сердце всё ещё колотилось так сильно, что он был почти уверен, что Джон слышит это через стол. Комната внезапно показалась огромной и в то же время слишком маленькой. Теперь между ними ничего не было — ни адвокатов, ни нотариуса, ни буфера. Только они. Ситуация, которую Пол заставил себя перестать воображать где-то около 77-го, потому что воображать это стало невыносимо. Он прочистил горло. Получилось как-то не так. — Ну вот и всё, — сказал Джон. — Мы сделали это. — Похоже на то. — Теперь пути назад нет. Там был мужик с печатью. — Очень официально. — Очень, — сказал Джон, шевеля бровями. — Я бы на твоём месте с ним не связывался. Пол рассмеялся, затем остановил себя глотком чая. Он чувствовал, как невероятно осторожен с каждым словом, каждым движением, каждым углом собственного тела. Словно неверный жест мог выдать всё, раскрыть то, что он держал под крышкой годами, что проснулось в тот момент, когда Джон вошёл в эту дверь, и теперь ревело в груди. Джон откинулся на спинку стула, закинул ноги на стол и посмотрел на Пола по-настоящему, впервые за всё это время. Пол почувствовал, как лицо снова залилось жаром, и тряхнул волосами — старый нервный тик. — Ты подписал первым, — сказал Джон. — Контракт. Ты подписал его первым. Пол сглотнул: — Подписал. — Хм. Просто «хм». Наполненное бог знает чем. Пол хотел спросить, хотел узнать, что именно означает это «хм». Он не осмелился. — Ты подписал вторым, — вот что он выдал. Очень умно. — Я подписал под давлением. — Мы были по телефону. — Как я и сказал. Давление. Я спешил. — Спешил, — сказал Пол. — Спешил в ярости, — сказал Джон. — Я был очень зол на тебя. — Зол? Джон задумался об этом. — Я забыл, из-за чего, — сказал он. Пол замер. Он понятия не имел, что Джон злился. Он думал… а что он думал? Что Джон хотя бы немного рад. Он поверил ему на слово. Все эти месяцы цитат в прессе, Пол отмахивался от них перед Линдой как от игры, но где-то глубоко внутри он просто… верил им. А когда Джон подписал контракт, пока Пол был на проводе, с этой лихорадочной поспешностью — Пол записал это себе в графу «Джон взволнован». Ну, может, не без сомнений, но всё же взволнован. Хотя бы чуть-чуть. — Из-за чего ты злился? — спросил Пол. Джон посмотрел на него. — Я же сказал, забыл. — Понятно. — Но это было существенно. — Хм, — сказал Пол. — Хм, — согласился Джон. Пол посмотрел на него, склонив голову набок, пытаясь прочитать хоть что-то за этими шутками. Этот человек, с которым он годами спорил в собственной голове по ночам, когда не мог уснуть. Который теперь сидел напротив, вытянув ноги вперёд, небрежно, заставляя грудь Пола болеть так, что это было крайне неудобно, не говоря уже о том, что неприятно. Дело было не в злости. Что бы это ни было за чувство, это была не злость, и он начинал понимать, что это никогда ею и не было. Пол рассмеялся. Не смог сдержаться, всё это было слишком странно. Они двое, каким-то образом снова здесь, и вот оно, происходит. Джон почти улыбнулся, но взял себя в руки и уставился в окно. — Им стоило бы убрать эту штуку, — сказал Джон ни с того ни с сего. — Позорище. — А? — Пол поднял глаза. — В коридоре. — Джон кивнул в сторону двери. — А. — Точно. Он видел это по пути наверх, их четверых, перевесившихся через перила, невероятно молодых. — Ага. — Боже, — сказал Джон. — Посмотри на нас. — Мы были детьми. Джон прищурился, глядя на фотографию, и медленно повернул кружку на столе. — Поклоняться чему-то мёртвому. Проходить мимо, как мимо святыни. Людям стоит научиться двигаться дальше. — Он посмотрел в окно. — В этом ведь вся проблема, да? Во всей этой ерунде. Никто не может просто… двигаться дальше. «Включая нас», — подумал Пол, но не сказал этого. — Но мы здесь, — сказал он вместо этого. — Играем по правилам. Джон хмыкнул в знак согласия. Отпил чай. — Они переделали это место, — сказал он через мгновение. — Стало хуже. Раньше здесь был хоть какой-то цвет. Характер. А теперь всё это… — он обвёл комнату рукой, — бежевое. Всё, блять, бежевое. Пол слегка улыбнулся про себя, потому что он подумал точно так же, когда заходил, и, конечно, Джон тоже это заметил. — Это конференц-зал, Джон, — сказал он примирительно. — Это трагедия. — Это просто комната. — Что случилось с теми зелёными стульями, — сказал Джон, полностью игнорируя его. — Помнишь зелёные стулья? Ужасные вещи. У меня есть воспоминание, как я с похмелья сидел на зелёном стуле именно в этом здании. Пол не помнил никаких зелёных стульев, но не сказал этого, потому что Джон уже ушёл в себя, по-настоящему ушёл, рассказывая о стульях и ковре, который здесь был раньше, и о мужчине, который работал на ресепшене, чьё имя он не мог вспомнить, но у которого, якобы, был стеклянный глаз, а Пол просто… смотрел на него. Он просто не мог перестать поражаться тому, как странно это всё было. Что он сидит в одной комнате с Джоном. Что Джон разглагольствует о какой-то мебели. Мир успел сделать несколько кругов вокруг солнца, а они каким-то образом снова оказались здесь, в этом конференц-зале на Манчестер-сквер, будто ничего и не было. Джон развалился на стуле, задрав ноги, жестикулирует, пока говорит, а Пол сидит напротив, сердце разрывается от боли, чай стынет, и он просто смотрит на человека, которого любил большую часть своей жизни, с которым ссорился, по которому скучал и которому никогда, ни единому человеку, не говорил об этом ни слова. Всё это казалось одновременно самым обычным делом на свете и полным абсурдом. — …я имею в виду, оно никогда не было таким уж красивым, я полагаю, — продолжал Джон. — Все вспоминают его как Эбби Роуд, но это не так. Зимой там дуло, летом было не продохнуть. Брайан вечно потел насквозь, я помню. — Он запнулся, огляделся и перевёл взгляд на Пола. — Но хорошее было. Остальное. И он имел в виду здание и стулья, Пол знал это. Но он также имел в виду всё это. — Да, — согласился Пол. — Так и было. — Он прочистил горло. — Так. Мне пора… — Он встал, потому что знал: если не сделает этого сейчас, потом будет уже поздно. — Мне пора. Потому что всего было слишком много, и безумнее всего было то, что Джон выглядел абсолютно спокойным, развалившись на стуле и рассуждая о каких-то зелёных стульях, которых, Пол был почти уверен, никогда не существовало, пока Пол сидел с болью в груди, а сердце пыталось выломать ребра. Спокойствие Джона только делало всё хуже и заставляло Пола чувствовать, что он сходит с ума. Джон тоже встал. И они просто стояли друг напротив друга. Эта неловкость всегда была его ахиллесовой пятой, сколько он себя помнил, — он никогда не знал, куда деть руки после долгой разлуки. Они становились застенчивыми друг с другом. Двое взрослых мужчин, которые когда-то делили гостиничные кровати, а теперь не могли понять, как правильно здороваться или прощаться. Пол почувствовал, как его тело качнулось вперёд, словно старая мышечная память сама потянулась к объятию. Но он вовремя спохватился и превратил это в рукопожатие. Он был напуган собой, этим порывом, тем, как естественно это почти случилось. Джон посмотрел на протянутую руку на долю секунды, а затем сжал её. И это было всего лишь рукопожатие. Обычное, формальное рукопожатие. Но ладонь Джона была тёплой и настоящей, и это ничуть не помогало той боли в груди Пола. Контакт прошёл сквозь него, как электрический разряд, и Пол задержал его на одно мгновение дольше, чем следовало, прежде чем заставил себя отпустить. — Июнь, — сказал Джон. — Что? А, да. Это… какое, девятое? — Десятое. — Десятое. Точно. — Пол закивал, слишком часто и слишком быстро. — Всего через пару недель. — Три, — поправил Джон. — Я… да. — Пол схватил папку, лишь бы занять руки. — Ну, значит, увидимся тогда. — Увидимся. Пол уже дошёл до двери, когда обернулся и прищурился на Джона. — Бергштейн, — сказал он. Джон поднял голову от папки с таким видом, будто его выдернули из глубокой задумчивости. — Забавное имя, — Пол облокотился о дверной косяк, скрестив руки поверх папки, весь из себя расслабленный, будто у него куча времени. Он что-то проверял. — Что это за фамилия? — Еврейское, — быстро сказал Джон. — Отсюда и бат-мицва девочки. — Понятно, — Пол кивнул очень медленно, очень серьёзно. — Жаль, что он не смог прийти. Он хороший? — Ты мне скажи, — сказал Джон. — Он выбил для меня довольно хорошую сделку. Пол склонил голову, признавая это. — Зверь, а не переговорщик, — сказал он. — Как будто я с тобой торговался. Пол кашлянул в кулак, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Забавно, — продолжил Пол, мельком взглянув на потолок. — Истмен его не знал. Можно подумать, за тридцать лет практики… — Харви очень скрытный, — сказал Джон. — Держится в тени. — Правда? — Пол прищурился. — М-м-м. — Джон кивнул, по-прежнему избегая его взгляда. — Тебе обязательно было выделять бедного еврейского парня? — снова спросил Пол, не давая Джону уйти в глухую оборону. — Он понял, что это шутка, — сказал Джон. — Он был вежлив. Джон остановился и наконец посмотрел на него. — Он смеялся, — сказал он, и в голосе зазвучала защита. Пол склонил голову набок, глядя на него с почти жалостливым видом. — Нет, Джон, не смеялся. — Ты смеялся, — парировал Джон, бросая на него взгляд, от которого груди Пола снова стало тесно. — То были нервы, — выпалил он, а затем, сразу пожалев, что признался в наличии таковых, продолжил, не давая Джону возможности вцепиться в эту реплику. — Пора бы уже обновить материал. Это всё, что я говорю. — Вали отсюда, — сказал Джон, указывая на дверь, и Пол мог бы поклясться, что на его лице мелькнула тень улыбки. Пол поднял руку в знак капитуляции и повернулся к двери. Он спустился по лестнице, прошёл мимо фотографии себя и остальных троих, вышел в обычное утро Манчестер-сквер, и только тогда, когда между ним и зданием был целый квартал, он наконец позволил себе выдохнуть.

***

Джон — Ну как прошло? — спросила Йоко, как только Джон переступил порог отеля. Она сидела за столиком у окна, бумаги разложены веером перед ней. — Нормально, — буркнул Джон. — Я всё равно считаю, что должна была пойти, — сказала она, закручивая колпачок ручки. — Я не думаю, что ты сейчас достаточно силён, чтобы видеться с ним лично. — Я же говорил тебе, там были только адвокаты и заинтересованные стороны. — Он повторил то, что сказал ей утром после прилёта. Подошёл к кровати, плюхнулся на край и принялся стаскивать ботинки, швыряя их по одному в угол. Йоко молча встала, подошла и развернула их носками к стене. — Заинтересованные стороны, — пробормотала она себе под нос, убирая документы. Джон предпочёл не заметить этого и продолжил: — Мы оба подписали. Всё, конец. — Ну что ж, — сказала Йоко, и в её голосе прозвучало скорее констатация факта, чем что-то ещё. «Ну что ж, надо же». Всё прошло относительно гладко, подумал он, что было скорее неудобно. Он до последнего надеялся на какое-то божественное вмешательство. Ну, или хотя бы на то, что Пол встанет и выдвинет какое-нибудь невозможное требование, которое Джон сможет с чистой совестью отвергнуть. Или что Истмен схватится за сердце и грохнется в обморок. Что угодно. Но у Бога, судя по всему, было своеобразное чувство юмора. К счастью, он держался большую часть встречи, по крайней мере он на это надеялся. Он вошёл, отпустил какую-то дурацкую шутку и пытался изо всех сил выглядеть абсолютно невозмутимым, но правда была в том, что всё это время он вибрировал, как камертон, по которому ударили. Каждая клетка его тела. Он был искренне удивлён, что стол не трясся. — Как он выглядел? — спросила Йоко, садясь рядом с ним на кровать. — Очень собранным, — сказал Джон, слегка закатив глаза, — очень защищённым. Я даже не смог сосчитать, сколько с ним было адвокатов. Что было ложью, или не совсем ложью, но и не совсем правдой тоже. Потому что у Пола на самом деле был только Истмен. Остальные адвокаты должны были быть нейтральными сторонами, но у Джона не было даже одного адвоката, что на этом этапе казалось вопиюще несправедливым. — Тебя не было довольно долго, — сказала Йоко, и это не было обвинением, но и не было просто комментарием. — Адвокаты, — пожал плечами Джон. — Знаешь, какие они. Поставь печать здесь, засвидетельствуй там. Нотариус должен был поставить печать на каждой грёбаной странице. Правда была в том, что встреча была недолгой. Всё остальное время заняло то, что было после, когда они остались вдвоём. — Значит, всё сделано, — сказала Йоко. — Всё сделано, — повторил он, не глядя на неё, ковыряя ногти. Она как будто изучала его мгновение, затем вернулась к своим бумагам. Джон откинулся на кровать с вздохом и уставился в потолок с попкорновой текстурой. У него не было духу рассказать ей правду. Что всё это время, пока он был в том здании, он чувствовал себя на грани обморока, дышал поверхностно, и в глазах темнело. Что Пол смеялся над его ужасными шутками, и живот Джона снова выкинул тот же дурацкий кульбит, который он всегда делал, когда ему удавалось рассмешить Пола. Что в конце Пол чуть не обнял его, и у Джона чуть сердце не остановилось. Что Пол, по сути, признался, что нервничал, а это было безумием, потому что Пол никогда не признавался, что нервничает. И, может быть, это значило, что теперь они смогут общаться чуть лучше, и, может быть, всё это не будет такой катастрофой. Он ничего из этого ей не рассказал. И тот факт, что внезапно, ни с того ни с сего, он больше не боялся июня — он был настолько жалок, что уже начал мысленно составлять список песен, которые хотел бы сыграть, и прикидывал, какие из своих новых мог бы показать Полу. И он знал, что всё это, скорее всего, как тикающая бомба взорвётся в их руках, но, Боже, когда это было хорошо, это было просто так… хорошо. Самым ужасным было то, что он никому и никогда не признается, что Пол выглядел… Боже, он выглядел так, блять, хорошо, вот что. Что было крайне бесполезной и очень раздражающей информацией. Он выглядел старше, конечно. Чёрт, все, кого знал Джон, теперь были старше, но разница была в том, что возраст, казалось, шёл Полу, и это бесило. Ради бога, любой возраст шёл Полу, неважно, сколько лет проходило, он просто продолжал выглядеть всё более и более… Он не был уверен, чем именно. Просто более… Полом. Однако, сидя здесь сейчас и наблюдая, как Йоко пытается найти свои очки для чтения, которые всё это время лежали у неё на голове, он не мог понять, почему это его удивило. Когда он вообще смотрел на Пола и не замечал, как он выглядит? Ни разу. За двадцать три года. Он посмотрел на Пола через закусочную в 1957 году и подумал, с ужасом: «о нет», и с тех пор был обречён. Ради бога, был ли хоть кто-нибудь, кто смотрел на Пола Маккартни и оставался равнодушным? Этот человек делал это невозможным, вечно тряс волосами, как в рекламе шампуня, грыз ноготь на большом пальце так, что взгляд сам тянулся к его рту, и смотрел этими щенячьими глазами, что он делал с пятнадцати лет и знал, знал, что делает. Это было вопросом общественной безопасности. Кто-то должен был это запретить. Так что: неудивительно. И всё равно Джон был в бешенстве. Десять лет, почти трезвый, брак и ребёнок спустя, и ничто из этого даже не оставило вмятины в этом рефлексе. Он понятия не имел, как собирается пережить три месяца — да что там, даже с репетициями больше — этого. Он подписал юридический документ, обязывающий его находиться в маленьких комнатах с Полом Маккартни почти полгода. Что, оглядываясь назад, это было крайне глупое решением. Он был, довольно внезапно и вполне искренне, рад, что Йоко здесь. — Джон. Ты будешь есть или нет? — Нет. — Ты должен что-то съесть. — Я ел чипсы. — Это было девять часов назад. — Они были очень вкусные. Йоко продолжала порхать по номеру, забрасывая его вопросами — что Хелен говорила по телефону с Шоном, видел ли он, куда она положила ту вещь, не ту вещь, другую вещь — а Джон отвечал примерно на один из четырёх, и то плохо, потому что остальная его часть всё ещё была в Лондоне, в бежевом конференц-зале, прокручивая плёнку назад. «Это были нервы,» — сказал Пол, слегка покраснев, когда Джон застал его за смехом над шуткой про бат-мицву. Пол действительно нервничал? Или он сказал это, чтобы сгладить ситуацию, управлять настроением Джона? Потому что если второе, Джон был категорически против. Он не нуждался в управлении, в этом и был смысл всего этого. А затем тот момент в конце, когда он был почти уверен, что Пол чуть не пошёл на объятие. Грёбаное объятие, которое стало бы катастрофой высшего порядка, и Джон находил эту мысль невероятно смешной. Пол Маккартни, самый собранный человек в мире, так неуклюже промахивается мимо рукопожатия, что в итоге оказывается в объятиях Джона Леннона в конференц-зале EMI. Не то чтобы Джон был против. Но дело не в этом. — Ты улетел куда-то, — сказала Йоко, помахав рукой перед его глазами. — Я здесь. — Я спросила, что ты хочешь на ужин. — Всё равно. Ты выбирай. Репетиции начнутся через пару недель. Его желудок совершил медленный, грациозный кульбит. Он не мог вспомнить, когда в последний раз брал гитару с настоящим намерением. Та, что он привёз из квартиры, в основном служила вешалкой. Ему придётся реально заниматься. Выбирать песни, отправлять их, а затем отстаивать, потому что у Пола будут мнения — у Пола были мнения обо всём, у Пола, наверное, уже было мнение о сет-листе, и Джону придётся догонять. Мысль о том, чтобы сидеть за столом и обсуждать аранжировки по шесть часов в день, заставляла его ладони потеть так, что это было, честно говоря, недостойно мужчины сорока лет. И вот так просто весь коктейль из нервов и страха вернулся, и ему нужно было куда-то его деть, и Йоко была ближайшей доступной поверхностью. Она наконец села, просто существуя, перелистывая книгу, дыша медленно и ровно, что Джон находил невероятно бесячим. — Ты не могла бы просто… — начал он. — Что? — Ничего. Забудь. Йоко посмотрела на него долгим, невозмутимым взглядом, затем встала. Она поправила юбку и завязала волосы. — Я пойду прогуляюсь, — сказала она. — Отлично. Замечательно. Наслаждайся. — Так и сделаю. Дверь за ней щёлкнула, оставляя Джона одного в огромной тишине гостиничного номера. Он прижал ладони к глазам, пока не увидел цветные пятна, и попытался, без особого успеха, успокоиться. Три недели. — О, Господи, — простонал он в пустую комнату.

***

Пол Пол, если говорить просто, был в панике. Обратная дорога в такси до Кавендиш была… мягко говоря, не самой приятной. Желудок вытворял нечто совершенно непристойное, а мысли носились со скоростью света, бесконечно прокручивая встречу: то, как Джон избегал его взгляда целых пять минут, а потом вдруг посмотрел, и этот взгляд, и как у Пола, наверное, до сих пор горели щёки, и он был почти уверен, что этот румянец был виден даже из космоса. Большую часть дороги он сжимал ручку двери, даже не замечая этого. Он ввалился в дом и прошёл на кухню, где пахло чем-то, что пекла Линда. Банановый хлеб, судя по запаху. Послеполуденный свет мягко лился через окно над раковиной. Всё вокруг было таким милым и обычным, а Пол стоял посреди линолеумного пола и чувствовал, что вот-вот выпрыгнет из собственной кожи. — Ну как прошло? — спросила Линда, даже не поднимая головы. Он понятия не имел, что ответить, поэтому просто промолчал. Вместо этого он швырнул сумку на пол и застыл на месте. Линда подняла на него глаза как раз в тот момент, когда он очень незаметно помотал головой. Она мгновенно оценила его настроение, закрыла журнал и насторожилась. — Что случилось? — спросила она, и это было скорее требование, чем вопрос, потому что она и так уже знала, что что-то не так. — Я не… — Пол слегка покачал головой. — Я даже не знаю. Линда встала, нахмурившись, и осторожно подошла к нему. — Это была ошибка, — выпалил он, когда она приблизилась. — Огромная ошибка, я теперь это вижу. Я не думал головой, я просто… а теперь я смотрю на это трезво и понимаю, какая это была глупость. Линда протянула руку, чтобы коснуться его, лицо у неё было встревоженное. — Что случилось, Пол? Что-то… — Как я собираюсь выдержать три месяца этого? Я до октября не доживу. Я просто сдохну. — Пол… — И ради чего? Он мне вообще не нужен. Вот что безумно. У меня уже написано больше половины альбома, мне для этого не нужна группа, я же первый альбом сам сделал, сыграл на всех инструментах, и он был довольно хорош… — он уже заводился, ходил взад-вперёд по кухне и грыз ноготь большого пальца. — Так что я просто сделаю это снова. McCartney II. Звучит неплохо. Я позвоню твоему отцу прямо сегодня, он всё уладит. Должен же быть какой-то выход, мы же ничего не объявляли, никто не знает… — Пол. — …я наберу его сейчас же, он уже наверняка вернулся в свой отель… — ПОЛ. — Линда упёрлась обеими ладонями ему в грудь, заставляя остановиться. Пол поднял глаза и встретился с её бледно-голубым взглядом. — Дыши. Он выдохнул, и она выдохнула вместе с ним, а потом притянула его к себе и обняла. — Расскажи, что случилось, — тихо сказала она ему в плечо. — Ничего, — пробормотал он в её волосы, и хуже всего было то, что это была чистая правда. Ничего такого не случилось. Просто он был в одной комнате с Джоном, и он отдал бы всё, чтобы кто-нибудь объяснил ему, почему это так страшно. Линда отстранилась и долго смотрела на него с недоумением. — Что он сделал? — спросила она. — Он просто… Господи… — Он тебя задел? — Нет… не то чтобы. — Он что-то сказал? Пол подумал о неуместной шутке Джона про еврейского нотариуса и ответил: — Нет, даже не это. — М-м, — хмыкнула Линда и села за столик у двери. Пол смотрел на неё и беспомощно разводил руками. Всё это было гораздо хуже, чем если бы Джон просто устроил сцену. Потому что если бы он был козлом, если бы опоздал, нахамил, упёрся и отказался подписывать, у Пола было бы что предъявить. Конкретная причина для этой ледяной тяжести в груди, которую он, к своему ужасу, начинал узнавать как страх. Он, если называть вещи своими именами, просто испугался. Вот что это было. Он играл в очень хитрую игру шесть месяцев, а где-то за последние двенадцать часов она перестала быть игрой, и ему становилось всё очевиднее, что он на самом деле не может этого сделать. Он не знал, как сказать это жене, которую неделями держал в неведении о своих настоящих чувствах и чей отцовский контракт подписал, не посоветовавшись с ней, убедив себя, что это никогда не случится на самом деле. Поэтому вместо правды он сказал: — Ну, во-первых, он опоздал. — Хотя Джон припозднился всего на три минуты, что для него было почти рано. — И ещё пошутил… расистскую шутку, абсолютно неуместную. — М-м, — отозвалась Линда. — И нагрубил твоему отцу. Просто перебил его, даже не дал закончить, выругался на него. — М-м-м. — В общем, он отнёсся ко всему как к цирку. Как будто всё это сплошное веселье. Наплевательски, будто ему вообще всё равно. Линда наклонила голову и странно посмотрела на него. — То есть, если я правильно поняла, — медленно переспросила она, — он немного опоздал, пошутил не очень удачно и был нетерпелив с адвокатами. — Да. — Дорогой, — сказала она с лёгким недоумением, — но это же просто Джон. Пол знал это, он отлично это знал. Но эти причины были куда удобнее, чем настоящая правда, поэтому он решил идти до конца. — Именно, это то, к чему я веду. Никакого роста. Вообще никакого. Он точно такой же, каким был всегда. Просто я увлёкся, дал себя затянуть в этот водоворот, а теперь смотрю на всё трезво… и это не то, Лин. Это слишком много. Идея была хорошая, сделка надёжная, но это не то. Линда помолчала. На кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Где-то за окном проехала машина. — Что именно он сказал? — снова спросила она, и Пол понял, что она чувствует, что за этой внезапной переменой сердца кроется что-то ещё. — Я только что тебе рассказал… — Нет, Пол, ты рассказал, что он опоздал и нагрубил моему отцу. — Она сложила руки на столе. — Что он делал уже сто раз. Здесь что-то другое. Что именно он сказал? Пол открыл рот, но не смог выдавить ни слова. Ужасная правда была в том, что он не помнил почти ничего из того, что говорил Джон. Он почти не слушал, полностью поглощённый воспоминанием о том, каково это — быть в одной комнате с Джоном. Раздавленный тем, как до боли, как убийственно знакомым он был. Как только Джон переступил порог конференц-зала, Пол снова стал пятнадцатилетним, прозрачным, как стекло, без единой мысли, которую можно было бы показать кому-то из присутствующих. — Слушай, Лин, он не делал ничего конкретного, — сказал Пол. Это было ближе всего к правде, на что он был готов. — Просто всё это вместе. Я не думаю, что выдержу. Я забыл, насколько это… тяжело. — Опять почти правда. Линда посмотрела на него в упор. Действительно посмотрела. — Ты вообще можешь это сделать? — спросила она без осуждения. — Расторгнуть эту сделку? Я думала, сегодня должно было стать окончательным и бесповоротным. — Я не знаю, Лин, я правда не знаю. Блять… — Он снова запустил пятерню в волосы. — Ладно, — тихо сказала она, беря его за запястье. — Хорошо, хорошо, эй, послушай… Было бы удобнее, если бы ты осознал это на пару недель раньше? Конечно. Но, в конце концов, никаких заявлений не было. Ничего публичного. А значит, ничего на самом деле ещё не необратимо. — Она поправила воротник его пальто. Пол кивнул, закусывая ноготь большого пальца почти до мяса. Линда взяла его за руку и отняла от лица. — Почему бы тебе не позвонить отцу и не спросить, что ещё можно сделать? Пол кивнул. Как только Истмен поднял трубку на втором гудке, Пол выпалил: — Мне нужно поговорить с тобой о контракте. Он держал трубку между своим ухом и ухом Линды, чтобы они оба могли слышать. На том конце воцарилась долгая пауза. Истмен, без сомнения, собирался с терпением, на которое сегодня явно не рассчитывал. — Хорошо, — наконец сказал он. — Давай. Пол переглянулся с Линдой. Она чуть заметно кивнула. — Ну что ж. Сегодня утром всё было… я имею в виду, это было немного безумно, да? — Безумно? Я думал, всё прошло довольно гладко, если учесть обстоятельства. — Ну да, но Джон вёл себя как редкостный засранец, правда? На том конце повисла пауза. — Он выглядел немного рассеянным, но я бы не сказал… — Он тебе нахамил, — перебил Пол. — Когда ты пытался зачитать условия. Помнишь? — Я слышал и похуже. — Ну, конечно, но… — Пол, что происходит? Я только что вошёл в номер. Что не могло подождать до ужина? — Да. — Пол прочистил горло. — Дело в том, что, ну… я успел подумать, теперь, когда это подписано и всё всерьёз, и… — Он запнулся, покосился на Линду. Она легонько подтолкнула его локтем. Он выдохнул. — Я… я не думаю, что это сработает. На том конце повисла гробовая тишина. Пол моргнул. — Алло? Ты слышал? — Слышал, — ответил Истмен. — Ты говоришь о туре? — Да, о туре, — уточнил Пол. — О том, на который ты согласился сегодня утром? — Именно. Послушай… дело не в условиях, дело во всём остальном. Он опоздал, нагрубил, обматерил тебя, и я просто… не знаю, это какое-то неправильное чувство. Истмен молчал. — Я думаю… — продолжил Пол, — не знаю… Я просто, наверное, убедил себя, что это сработает, пока всё было просто теорией. Но теперь это реальность, и я правда не думаю, что это хорошая идея. — Хорошо, — сказал Истмен очень медленно. — Послушай, я хочу убедиться, что правильно тебя понял. Потому что если ты говоришь мне, что проблема в рабочих отношениях, что ты сегодня оценил профессиональную динамику и у тебя есть реальные опасения, что вы двое не сможете работать вместе — это вопрос финансовый и репутационный. — Пол ничего не сказал. — Но если ты говоришь мне, что ты просто передумал в последний момент и хочешь выйти из сделки, которая может принести нам сотни миллионов… — Первое, — перебил Пол, взглянув на Линду. — Очевидно, первое. — Ладно, — сказал Истмен. — Он нахамил тебе! — Пол, послушай, — сказал Истмен, пропуская это мимо ушей. — С чисто юридической точки зрения у тебя есть полноценный контракт. Обе стороны подписали его добросовестно, он должным образом засвидетельствован и заверен нотариусом сегодня утром. Сделка надёжная, условия справедливые — ты сам знаешь, ты их согласовывал. Выход из неё сейчас не пройдёт бесследно, даже с пунктом об аннулировании. Пол и Линда переглянулись. — Пункт об аннулировании? — переспросил Пол. — Какой ещё пункт об аннулировании? На другом конце раздался тихий вздох. — У меня было предчувствие, что это может случиться. Поэтому я, нет, дослушай, — он прервал возмущённый звук, который издал Пол. — Поэтому я включил пункт об аннулировании. Сорок восемь часов с момента нотариального заверения. Быстрый и абсолютно законный выход. — Ну, это звучит просто прекрасно, — сказал Пол, глядя на Линду с круглыми глазами. — Но разве ты не говорил, папа, что отказ всё равно будет иметь последствия? — вставила Линда. — О, привет, дорогая… — отозвался Истмен, затем: — Да. В основном репутационные. Ничего катастрофического. Но если это станет известно, Пол, тебе точно никогда об этом не дадут забыть. — Ну, это не станет известно, — сказал Пол, закусывая ноготь. — Единственные, кто знает, были в той комнате сегодня, и половина из них подписала наше NDA просто за право там стоять. — Это не станет известно! — повторил он, когда Истмен не ответил сразу. — Я могу подготовить документы сегодня вечером. У тебя будет время до утра четверга. Пол посмотрел на Линду, которая слегка склонила голову, словно говоря: «не так уж и плохо». — Пол. — Да? — Хочешь, чтобы я подготовил документы? Пол стоял в коридоре с трубкой в руке, часы на стене тикали, Линда слушала рядом, а Джон был где-то в городе, наверное, спал, наверное, был совершенно спокоен, совершенно невозмутим, совершенно… — Ты должен поговорить с ним, — сказала Линда, прикрыв трубку ладонью и говоря достаточно громко, чтобы он слышал. — Твой отец только что сказал, что может аннулировать подписи… — Я знаю, но… просто, я думаю, тебе стоит, ну, понимаешь? Поговорить с ним. Ты ему хотя бы это должен. Прежде чем что-то будет подготовлено. — Пол? Ты здесь? — послышался голос Истмена из трубки. Пол посмотрел на Линду, и она убрала руку. Он прочистил горло. — Я думаю, я… — он снова взглянул на Линду на мгновение, и она снова кивнула ему, — пока ничего не делай. Мне нужно сначала поговорить с ним. — С Джоном? — уточнил Истмен. — Да. — Ну, у тебя не так много времени. Нужно будет сегодня. — Ладно, сегодня, — согласился Пол. — Да. Я поеду к нему, поговорю. — Если ты считаешь, что это лучший вариант, — сказал Истмен. Он снова посмотрел на Линду, и она подтолкнула его. — Да. Я думаю, да. Да. — Я буду на связи, — сказал Истмен. — Позвони, как только поговоришь. Примерно через час Пол уже стоял в коридоре в пальто, вызывая такси. Начался дождь, он слышал, как капли барабанят по кухонному окну. Линда подошла и поправила ему воротник, который итак лежал ровно, но жест стал маленьким утешением. У него был готов план. Он продумал все пункты, всю юридическую терминологию, всё по делу. Он собирался просто объяснить Джону про пункт об аннулировании, сказать, что у них обоих есть сорок восемь часов, чтобы подписать его, и они оба могут спокойно выйти из игры. Как будто ничего и не было. Пол изложит это практично и логично, и Джон сразу увидит в этом смысл, наверняка согласится, возможно, даже с облегчением, и они пожмут друг другу руки, и на этом закончатся очень странные шесть месяцев.

***

Джон Джон ни разу в жизни не садился в самолёт без гитары. Даже в последние пять лет, когда его гибсон чаще служил вешалкой для одежды, чем инструментом, он всегда брал его с собой. Мысль о том, чтобы лететь через Атлантику без гитары, казалась ему просто невозможной. И хорошо, что он её взял. Как только он вернулся в отель, его накрыло. Он не прикасался к гитаре больше месяца. Мозоли на кончиках пальцев почти сошли. А через три месяца он будет стоять на одной сцене с одним из самых одержимо репетирующих музыкантов в мире и будет звучать как полное дерьмо, если прямо сейчас не возьмётся за ум. Так что да, когда он услышал голос Йоко из другой комнаты, он как раз играл. Но стоило ему узнать её голос, он сразу прижал струны ладонью, заставив их замолчать. Он не мог разобрать, что она говорит. Она явно разговаривала не с ним: просто её приглушённый голос, потом тишина, потом снова голос, а затем шаги. Что-то внутри него сжалось, когда она появилась в дверях. У него было дурное предчувствие. — Пол здесь. Джон уставился на неё. — Он в гостиной, — сказала она, на случай если он не расслышал. — Хочешь, я скажу ему уйти? Он весь мокрый. — Мокрый? — Джону понадобилась секунда, чтобы осознать услышанное. Пол был здесь. В его гостиничном номере. Мокрый, судя по всему. — С него течёт. Джон осторожно прислонил гитару к стулу, а затем потянулся к блокноту на тумбочке и перевернул его лицом вниз. Что бы он там ни набросал для сет-листа, Полу это видеть не обязательно. Пол стоял в дверях. Дождь пропитал его пальто на плечах насквозь. Волосы превратились в мокрые пряди, прилипшие ко лбу и вискам. На ресницах всё ещё висели капли, и они ловили свет так, что это было просто откровенно неприлично, и Джон сразу пожалел, что вообще это заметил. А затем Пол поднял глаза, и сердце Джона сделало один глупый, идиотский двойной кульбит. Он думал, что встреча в конференц-зале сегодня снимет остроту, что малая доза станет прививкой. Экспозиционная терапия. Не помогло. Если что, стало только хуже, потому что теперь у его нервной системы были свежие данные вместо фотографий и смутных воспоминаний, и она, судя по всему, решила, что физическое присутствие Пола — это повод для сердечного приступа. — Не ожидал тебя, — сказал Джон, остановившись за дешёвым полиэстеровым диваном и облокотившись на его спинку. — Нет, — сказал Пол. — Извини. Я просто… — Пол потёр затылок, его взгляд на мгновение метнулся к Йоко. — Эм-м… можем мы поговорить? Ну, знаешь, где-нибудь… с глазу на глаз? — Он может войти, — сказала Йоко из-за плеча Джона. — Это займёт всего минуту, — быстро сказал Пол. Его голос был полон обаяния, но Джон слышал под ним срочность. — Не буду задерживать. — Это не проблема, — заверила Йоко, делая шаг к нему. Взгляд Пола метнулся за спину Джона в спальню, где была видна гитара, прислонённая к креслу. Он быстро отвёл глаза и снова посмотрел на лицо Джона, у которого была примерно секунда, чтобы решить, что с этим делать. — Идём, — Джон прошёл мимо Пола в коридор, всё ещё в одних носках. — За мной. Лестничная клетка была холодной и пахла свежей краской, влажным бетоном и чем-то металлическим. Флуоресцентные лампы жужжали над головой, делая всё это место похожим на больницу. Джон прошлёпал на полпролёта вниз, остановился на площадке, присел на корточки и устроился на ступеньках. Пол оглядел бетонную шахту, которую Джон, по-видимому, выбрал для разговора, затем посмотрел на него сверху вниз. Он не сел. — Серьёзно? — Да ладно, не так уж и плохо. — Кажется, я чую мочу. — Нет, не чуешь. — Джон вытащил из кармана джинсов пачку сигарет и похлопал ею по колену. — Я приходил сюда курить. Йоко думает, что я завязал. Пол скептически посмотрел на него. — Она что, не чувствует запаха? — Чувствует, наверное. — Джон вытащил сигарету и сунул её в рот. — Просто не говорит. — Он нащупал спички в другом кармане, прикурил и затянулся. Затем протянул пачку Полу. — Будешь? Пол помедлил, глянул вверх и вниз по лестнице — убедился, что никто не идёт, — и кивнул. — Давай. — Он протянул руку и спустился на ступеньку, пока они не оказались почти на одном уровне. Джон прикрыл спичку ладонями, и Пол наклонился к пламени. Джон изо всех сил старался не замечать капли воды, всё ещё упрямо висевшие на его ресницах. Господи, если это была не самая нелепая ситуация, в которой он когда-либо оказывался. Как только огонь поймал сигарету, Пол сделал долгую затяжку и выпустил дым уголком рта, медленно, смакуя. Кашлянул, а затем рассмеялся над собой. — Давненько не курил, — сказал он, рассматривая сигарету. — Пытаюсь бросить. — Но ты всегда возвращаешься. — Что-то вроде того. И вот они оба стояли на лестничной площадке отеля в половине десятого вечера, куря запрещённые сигареты. Между ними повисла долгая, тягучая тишина, нарушаемая лишь жужжанием флуоресцентных ламп над головой, редким шипением тлеющего табака и глухим стуком дождя где-то снаружи. Джон украдкой наблюдал за Полом, пытаясь прочитать его. Что-то было не так. Он выглядел нервным, но не обычной нервозностью. В нём чувствовалось беспокойство. Пальцы постоянно теребили сигарету, а нога не находила себе места. Джон нахмурился. — Ну? Пол посмотрел на него и ничего не ответил, только ещё раз затянулся. Переступил с ноги на ногу. Джон выждал секунду. — Ты приехал аж сюда. Пол поднял брови и пожал плечами. — О… знаешь, я был в районе. — Он уставился на свою сигарету и слегка усмехнулся про себя. — Ты ужасный лжец. Пол фыркнул. — Немного грубо. Лампа над головой снова жужжала, и Джон промолчал. — Я просто подумал… — начал Пол и осекся. Покачал головой. — Я просто думал, вот и всё. — О чём? Пол сделал ещё одну затяжку, потянув время. — Обо всём этом. — Увлекательно. И? — И… — Пол потёр большим пальцем сигаретную бумагу, пока та не помялась. — И? — Я не знаю, я… — Давай, Пол, ради бога! — Ладно, я не думаю, что нам стоит это делать! — Слова эхом разнеслись по бетонной шахте и через неловкую секунду вернулись обратно. Пол инстинктивно поднял голову, будто проверяя, не услышал ли кто. — Тур, — добавил он уже без надобности. — О. Когда Пол появился в отеле, промокший насквозь и просящий приватного разговора, Джон предположил, что речь пойдёт о репетициях. Что-то срочное и практичное, как всегда. Пол не мог оставить такие вещи в покое, когда они застревали у него в голове. Но не это. Джон прочистил горло и глубоко затянулся. — Струсил? — пробормотал он на выдохе. — Нет, не струсил. — Пол ковырял свой большой палец, пепел с его забытой сигареты падал на пол. Джон фыркнул и сделал ещё одну долгую затяжку. — Да ладно, Пол. Ты ходячие определение этого глагола. Иди проверь, открой словарь, там твоя фотка. — Нет, понимаешь, я обдумал это как следует, и… — Ты подписал эту штуку сегодня утром. — Да? И я думал с тех пор. — Девять часов? Это не обдумывание, это ты просто струсил. — Джон смотрел на бетонную стену перед собой, безучастно. Нога Пола начала дёргаться. — Я увлёкся этой перепиской, а теперь смотрю на всё трезво и думаю, что это… я думаю, это ошибка. — Пепел Пола упал незамеченным на ступеньки. Его нога реально тряслась. — Дети нуждаются во мне. И все эти обязательства… я не выдержу три месяца этого… и я знаю, что сделка надёжная, я знаю, и мне жаль, если это разочаровывает, но… — он остановился. — Это просто кажется немного безумным, знаешь? — Да охиреть можно, — безжизненно согласился Джон. Он ненавидел то, что творилось у него в животе. Разве не этого он хотел? Чтобы Пол сдался первым? Чтобы Пол наконец признал, что никогда на самом деле не имел этого в виду, что Джон был прав всё это время, что все шесть месяцев были очень сложным блефом, который наконец, неизбежно, исчерпал себя? Разве не этого он ждал с января? Так какого хрена это чувство в груди? Он покачал головой, прогоняя мысли. Что бы это ни было, он не собирался разбираться в этом здесь, на лестничной площадке отеля, в одних носках, с Полом, смотрящим на него влажными от дождя глазами. Пол посмотрел вниз на лестницу, потом снова на сигарету между пальцами, которая почти догорела до фильтра, а он, похоже, даже не заметил. Когда он наконец заговорил, голос его звучал намного тише, чем минуту назад. — Просто время неподходящее. Джон выдавил безрадостный смешок. Месяцы перепалок в прессе, недели переговоров по контракту, перелёт через Атлантику, и ему только сейчас пришло в голову, что время неподходящее. Идиот. Он купился на это, дал себе надежду, позволил представить, прилетел сюда, ради бога, уговорил Йоко поехать вопреки её здравому смыслу. Он покачал головой и стряхнул пепел с сигареты через перила. — Ты невыносим, ты знаешь? — Это нечестно, ты… — Нет, ты реально невыносим. — Джон смотрел на него сейчас, что было ошибкой. — Ты затаскиваешь людей на борт, разгоняешь им надежды, заставляешь их, блять, перестраивать всю жизнь… — Он осёкся. Он с опозданием услышал, что говорит и не собирался продолжать. Джон откинулся на локти, уставился на мигающую лампу над головой и выдохнул. Затянулся, медленно выпустил дым. — Знаешь что? Забей. Всё нормально. Можешь не объяснять, — сказал Джон. — Джон, я просто хочу, чтобы ты понимал… — Пол. — Его голос прозвучал на удивление ровно, и он был этим горд. — Ты хочешь всё отменить. Окей. Отлично. Я не собираюсь с тобой спорить. — Я думал… — Пол приподнял брови, явно ожидая, что будет больше сопротивления. Он слегка сдулся. — Понятно. Ну, хорошо. — Хорошо. — Джон кивнул, уставившись куда угодно, только не на лицо Пола. — Я, если честно, сам себя почти отговорил. Решил просто согласиться, раз уж ты был таким настроенным. Слова сорвались с языка, и он сразу понял, что это фальшивая нота, слишком острая, чтобы быть по-настоящему безразличной. Никто из них не проронил ни слова. Пол кашлянул, затушил сигарету о перила, пепел осыпался на пол. — Слушай, Истмен добавил пункт об аннулировании, — сказал Пол. — Сорок восемь часов с момента нотариального заверения. Мы вполне в рамках. Ничего не объявлено, никто не знает. Это заставило Джона насторожиться. Он предполагал, что какой-то выход есть, но не думал, что всё будет так просто. Так вот в чём был план Пола всё это время? Оставить чёрный ход на последний момент? Затащить Джона в Англию, заставить подписать при адвокатах и боге, а затем аннулировать всё девять часов спустя? — То есть это просто не состоится? — уточнил Джон, прищурившись. — Ага. — Отлично, — сказал Джон, пожимая плечами. — Это… просто отлично. Он не собирался смотреть на него. Он уставился в стену: на ней, на уровне колена, было тёмное пятно, похожее на след от ботинка, оставленный кем-то, кто спешил и задел стену. Джон смотрел на это пятно и держал взгляд там, где нужно. Закурил. Этим вечером он размышлял — и он собирался быть честным с самим собой, хотя бы в собственной голове, — о том, как это будет. У всех репетиционных комнат был один и тот же запах, где бы ты ни находился. Дерево, старый ковёр, полировка для латуни. Тёплая пыль под светом софитов. Он думал об этом запахе и о том, чтобы стоять в комнате с Полом, у обоих инструменты, лицом друг к другу… Лучше смотреть на стену. — Я думал, ты был без ума от этой идеи, — сказал Джон. — От чего? — От тура. Мне казалось, ты был… ты выглядел очень заинтересованным. Все эти цитаты в прессе. — Он держал голос ровным, без единой эмоции. — Я думал, ты на седьмом небе. Наступила долгая пауза. Пол слегка покраснел. Засунул руки в карманы. Его нога продолжала безостановочно дёргаться. — Возможно, я немного приукрашивал, — сказал Пол, не глядя на него. — Немного? — переспросил Джон. Пол молчал. Никто из них не проронил ни слова. Тишина затянулась. — Ты будешь в порядке? — наконец очень осторожно спросил Пол. — С отменой? Джон посмотрел на него. Потому что не мог не посмотреть. Потому что Пол сказал это особым тоном, тем, который означал, что Джону нужно увидеть его лицо, чтобы понять, что он на самом деле спрашивает. Лицо Пола было уставшим. Мокрым, уставшим, в пальто, и он смотрел на Джона с выражением человека, который был… напуган. Он был напуган. Джон почувствовал, как в животе слегка отпустило. Он встретил взгляд Пола, размышляя о том, что ждёт его в Нью-Йорке. Дакота. Шон с няней. Он думал о том, что на самом деле значит вернуться. Тот же вид на парк. Долгие дни, заполненные ничем. Хлеб. Тишина по вечерам, когда Йоко в студии, Шон спит, а Джон сидит в кресле, и город продолжает жить без него. — А с чего мне должно быть не всё равно? — наконец сказал он. — Ну, ты же мог уже что-то для этого сделать, — пожал плечами Пол. — Для тура. Я просто хотел… — Всё нормально, Пол. — И он был в норме. Абсолютно в норме. Что бы ни творилось у него в животе прямо сейчас, так это не его дело. — Я, если честно, уже почти смирился с этим. Пол хмыкнул, и его нога задергалась ещё быстрее. Джон думал о том, как Пол признался в нервах в конференц-зале. Как покраснел и смутился, пытаясь не смеяться над шуткой Джона. И Джон тогда подумал, что это что-то значит. Потому что Пол не признавался в нервах. Пол так мастерски играл уверенность, так часто, что иногда сам забывал это всего лишь игра. Забывал, что под всей этой лёгкостью, вечным встряхиванием волос и приторной обходительностью скрывается человек, который боится. Который звонил Джону среди ночи, когда слишком обкурился и убедил себя, что их альбом звучит неправильно. И Джон думал: он боится, но всё равно идёт на это. И это ведь что-то значит, должно что-то значить. — Три месяца чего? — выпалил Джон, удивив самого себя. — А? — Пол дёрнул головой, глядя на него с недоумением. — Ты сказал, что не выдержишь три месяца этого. Три месяца чего именно? На лестничной клетке повисла тишина. Нога Пола дёргалась, он грыз ноготь большого пальца. Джон специально не смотрел на него. Он смотрел на свою сигарету, смотрел как медленно растёт пепел. — Это просто слишком много, — сказал Пол. — Всё это. — Понятно, — сказал Джон. Он бросил окурок на ступеньку и затушил его каблуком. Пол выпрямился, перенеся вес на другую ногу, и на этом всё. Разговор, если его можно было так назвать, был окончен. Джон встал. И они пошли внутрь без лишних слов. Пол двинулся, и Джон пошёл рядом, и никто из них не выбирал этого, это просто случилось, как всегда случалось между ними. Коридор после лестничной клетки казался странно уютным: ковры, бра на стенах, каждый звук приглушён. Комната Джона была в самом конце. Они прошли это расстояние молча, и Джон слышал, как за чьей-то дверью тихо работает телевизор. Пол остановился прямо перед его дверью, пока Джон тянулся к ручке. — Я попрошу Истмена прислать аннулирование утром, — сказал Пол, и его голос теперь звучал иначе. Чище, ровнее, без капли эмоций. Деловой. — Просто подпиши и отправь обратно как можно скорее. Если будут вопросы, звони. Если будут вопросы, звони. Джон посмотрел на дверную ручку, затем снова на Пола. Кивнул. — Хорошо. — Хорошо, ну… — Одна рука Пола ушла в карман пальто, а другую он протянул вперёд. Джон этого совершенно не ожидал. — Спокойной ночи. Джон посмотрел на его руку полсекунды, затем пожал её. Ладонь Пола была тёплой и живой, и нервная система Джона едва справлялась. Господи, он ещё не привык к его физическому присутствию, не говоря уже о прикосновении. А затем, прямо под этим рукопожатием, под этой профессиональной вежливостью, случилось то, от чего Джону захотелось провалиться сквозь землю. Это внезапное, острое, совершенно нежелательное ощущение: нет, подожди, пожалуйста, не уходи. Оно налетело без предупреждения, как грузовик. Он ненавидел это чувство. — Ты говоришь «прощай», — сказал Джон, всё ещё сжимая его руку, не в силах отпустить. Пол рассмеялся, несмотря на себя. — А я говорю… — начал он и запнулся. Посмотрел на их переплетённые руки, затем снова на Джона. — Спокойной ночи, Джон. Джон почти улыбнулся. — Спокойной. Пол развернулся и пошёл по коридору к лифту. Джон остался стоять в дверях, глядя ему вслед. Он смотрел, как лифт приехал сам по себе, кто-то поднимался снизу. Двери открылись, и из кабины вышел молодой парень в форме отеля — опустив голову, он поднял глаза и застыл на месте. Он перевёл взгляд с Пола на Джона, стоящего в дверях в конце коридора, и его лицо обмякло от изумления. Пол прошёл мимо него в лифт и дружелюбно кивнул. Парень сглотнул и перевёл взгляд на Джона, который тоже кивнул ему в ответ. Двери лифта закрылись. Джон шагнул внутрь.

***

Пол Телефон разрывался. На улице едва рассвело, а телефон уже орал. Пол полежал пару секунд, пытаясь понять, где он, чёрт возьми, находится. Он был в своей комнате на Кавендиш, Линда рядом, они посреди ночи скинули одеяло на пол, так что он запутался в одной простыне. Он застонал, медленно сел и протёр глаза, пока перед глазами не заплясали звёздочки. Телефон продолжал надрываться, и Линда издала рядом с ним раздражённый звук — это означало, что она тоже проснулась и тоже была не в восторге. Он потянулся через неё и схватил трубку. — Алло? — прохрипел он. — Ты спишь? — голос Истмена. — Да, — зевнул Пол. — Вставай и включи новости. — Который час… — Пол глянул на часы. — Полседьмого утра… — Включи новости, Пол. Живо. Что-то в голосе Истмена заставило его проснуться мгновенно и окончательно — так, как это могут сделать только плохие новости. — Ладно-ладно. Держись. — Он положил трубку на рычаг, не вешая её, неловко перелез через полусонную Линду и спустил ноги с кровати. Линда пробормотала что-то невнятное — судя по тону, это означало: «Что случилось, прекрати, возвращайся в кровать». Пол прошептал через плечо, что не знает, и чтобы она спала дальше, а сам выбрался из спальни и босиком зашлёпал по лестнице вниз. Он был уже на полпути вниз, когда до него дошло. Звук снаружи был совершенно неправильным. Кавендиш-авеню в полседьмого утра — это мягкий гул машин, птицы, иногда чей-то маленький ребёнок. Не этот звук. Не этот конкретный тон и громкость, этот низкий, нарастающий гул… У него кровь похолодела. Он знал этот звук. Знал со свою юности. Он вырос внутри него — был оглушён им, несён им, видел кошмары о нём, а потом скучал по нему, а потом был рад, когда он прекратился. Он подошёл к окну гостиной. Улица была забита. Девушки, женщины — может, сотня, не меньше — прижаты к полицейским ограждениям, которые уже вовсю устанавливали. Синие огни мигали по стенам домов напротив. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то держал плакаты, он не мог разобрать, что на них написано. Камеры. Фургон новостей. Ещё один фургон. Репортёр настраивал микрофон. У него сердце ухнуло вниз. Он рванул на кухню и вцепился в телефон на стене. — Пол? — голос Истмена. — Ты видишь это? — Вижу, — сказал Пол, тупо уставившись в окно. И тут ему показалось, что он встретился глазами с одной из девушек, и он быстро метнулся в сторону, спрятавшись за стеной. — Это везде, Пол. По всем каналам. MTV подхватило в полночь, кто-то слил полное объявление о туре, и они крутят это по кругу с двух часов ночи. Все даты. Оба ваших имени. Всё. Пол подошёл ближе к окну, глядя, как полицейский просит молодую девушку отойти от ограждения, и подумал отстранённо, что ему, наверное, стоило бы уже закрыть шторы. — MTV? — переспросил он, мозг всё ещё не успевал за происходящим. — И Би-би-си. ITV. В газетах тоже, я не знаю, как они так быстро это раздобыли, но это в утренних выпусках. The Times на первой полосе. — Господи Иисусе, — прошептал Пол себе под нос. На тротуаре две девушки разворачивали самодельный плакат: «ВЕРНИТЕ THE BEATLES», восторженными неровными буквами. Пол уставился на него, и у него пересохло в горле. Линда появилась внизу лестницы в халате, светлые волосы растрёпаны и торчат в разные стороны. Она смотрела на него с полным и абсолютным непониманием. Он просто ткнул пальцем в окно. Её взгляд проследил за его рукой, и она прижала ладонь ко рту. Пол прижал трубку к уху и подошёл к телевизору, всё ещё в одних трусах и грязной футболке. Включил на минимальную громкость, чтобы не разбудить Джеймса, который приехал с ними, хотя, судя по шуму снаружи, это уже было бесполезно. Линда, всегда мыслящая на шаг вперёд, сразу направилась к огромным окнам от пола до потолка и задернула шторы, погрузив комнату в полумрак. Он остановился на первом попавшемся новостном канале — какой-то лондонский филиал Би-би-си, где ведущая, которую он смутно узнавал, говорила с едва сдерживаемым восторгом человека, которому выпало сообщить самую сенсационную новость в карьере. За её спиной — графика: LENNON & McCARTNEY. ОСЕНЬ 1980. И даты, все до единой, бегущей строкой по нижнему краю экрана. Лондон. Манчестер. Глазго. Дублин. Амстердам. Париж. Гамбург… Камера переключилась на репортёра на улице Лондона. Пол едва разбирал, что тот говорит, что-то про месяцы слухов, которые наконец подтвердились, про миллионы сбывшихся надежд. А затем камера отъехала, и у Пола желудок ухнул куда-то вниз — репортёр стоял прямо напротив Кавендиш-авеню. Его собственный дом был виден на заднем плане, шторы теперь подозрительно задёрнуты. Линда ахнула и бросилась по комнатам закрывать все оставшиеся шторы в доме. Камера снова сменила картинку. На этот раз девушка перед магазином пластинок NEMS где-то в Ливерпуле, она плакала навзрыд, повторяя, что ждала этого всю жизнь, что ей всего восемнадцать, она никогда не видела их живьём, а её мама видела их в Cavern, а теперь и она увидит, и она не верит своему счастью. Смена кадра. Теперь молодой парень в Гамбурге, очень серьёзный, одетый во всё чёрное, говорит в камеру по-немецки, что девятое октября теперь самая важная дата в истории музыки. Смена кадра. Толпа снаружи Дакоты, уже, в какое бы время ни было в Нью-Йорке, люди стояли в темноте с зажжёнными зажигалками. Ведущая снова в студии, в руках у неё то, что безошибочно было документом. Пол замер. — Что мы можем подтвердить, — говорила она, едва сдерживая восторг, — так это то, что копии того, что выглядит как подписанное соглашение между двумя сторонами, начали распространяться поздно вечером. Документ, который несёт на себе бланки как MPL Communications, так и Lennon/Ono Music, и то, что выглядит как подписи обоих мужчин, был впервые обнаружен… — Пол, — сказал Истмен. — Чёрт, этого не должно было случиться. Никто не должен был знать, мы не разрешали никаких объявлений, никто в той комнате не должен был… — Блять, — выдохнул Пол. — У них есть контракт. Или его часть, непонятно. Пока только титульная страница, даты тура и страница с подписями, не все условия, насколько мы знаем, но достаточно, чтобы подтвердить, что это реально. — Объяснил Истмен. — С вашими реальными подписями, Пол. Это уже не слух. — Блять! — уже громче. — Я вообще без понятия, как это вышло. Ты должен мне верить. — Кто-то нас видел? — Не знаю. Может, началось с этого, а потом кто-то с доступом к документу, мы не знаем точно. Пол, сейчас уже неважно, как это случилось… — Для меня это важно! — Что важно, — сказал Истмен с преувеличенно размеренным терпением, — так это то, что будет дальше. Потому что это уже наружу. По Би-би-си. И, к сожалению, люди верят Би-би-си. — Он выдохнул. — Ненавижу даже спрашивать, но… — Джон этого не делал, — сказал Пол прежде, чем осознанно решил это, но как только слова сорвались с языка, он понял, что верит в это всем сердцем. Что бы Джон ни чувствовал после прошлой ночи, в какую бы игру они ни играли последние шесть месяцев, что бы ни скрывалось за всей этой перепиской и взаимными подколами… Джон этого не делал. Он не хотел, чтобы это вылезло наружу, не больше, чем Пол. — Нет, — повторил Пол. — Он бы не стал. Истмен тяжело вздохнул. Было слышно, что он не особо верит. — Тогда кто? — Я не знаю. — Пол потёр переносицу. — Но это был не он. — Хорошо, Пол. Хорошо. Повисла долгая, гнетущая тишина. — Есть какой-то способ выкрутиться? — В каком смысле? — Аннулирование. Мы всё ещё в пределах сорока восьми часов. Можем — мы можем что-то сделать? — Пол, послушай. — Голос Истмена стал медленным и очень осторожным. — Юридически, да. Пункт действует до завтрашнего утра. Никто не может тебя заставить. — Но…? — Пол насторожился. — Но. — И снова долгий выдох. — Вы двое шли к этому шесть месяцев. Пресса сходила с ума шесть месяцев. И теперь это уже в открытую. Не официально, не от вас, но это уже не важно; это повсюду, и ваши подписи показывают по телеку. — Он сделал паузу. — Последствия, если ты выйдешь из игры сейчас, будут… — Немыслимыми, — закончил за него Пол. — Катастрофическими, — согласился Истмен. — Мы понятия не имеем, кто источник утечки. Кто бы это ни был, он может слить и остальные пункты. Сейчас это только страница с анонсом и датами тура, но это уже снаружи, и это реально, и все это видят. Если вы станете это отрицать, они просто загонят вас в ещё более глухой угол. Пол молчал в трубку. Он провёл ладонью по лицу, издавая какой-то сдавленный, почти звериный стон отчаяния, как раз когда Линда вернулась в комнату и положила руку ему на плечо. — Я тебе говорю, — продолжал Истмен, — если ты сейчас выйдешь из игры, после всего, что было история будет одна: ты струсил. И всё. А Джон, что бы Джон ни решил, Джон был готов, а ты нет. И я не думаю, что это то, чего мы хотим. — Я знаю. Блять, я знаю! — Пол чуть не сорвался на крик. Линда села рядом и начала медленно водить рукой по его спине, глядя на телевизор со сжатыми челюстями и горящими глазами. Снаружи толпа росла. На экране камера переключилась на мужика в Нью-Йорке, который плакал навзрыд и твердил, что потерял надежду, что это чудо, что он никогда не думал, что доживёт до этого дня, и всё в таком духе. — Что мне делать? — наконец спросил Пол. — Первое, — сказал Истмен, — тебе нужно поговорить с Джоном. Чтобы вы были на одной волне, прежде чем кто-то из вас сделает следующий шаг. Держать всё под контролем… — Или мы оба всё отрицаем. — Этот поезд, — осторожно сказал Истмен, — может быть, уже ушёл. — Господи… я только вчера с ним разговаривал! — Так поговори с ним снова! Узнай, где он. Потому что если он выберет одно, а ты другое… — Будет только хуже. — Намного хуже. — Какого хрена. — Пол посмотрел на синие огни, всё ещё пульсирующие по потолку, прислушался к гулу толпы снаружи его дома, собравшейся в полседьмого утра, потому что кто-то скопировал лист бумаги с его именем. — Ладно, — сказал Пол. Он повесил трубку. — Что-нибудь придумаем, — сказала она. — Не похоже, что у нас есть выбор, — мрачно отозвался Пол. Сверху донёсся растерянный детский голос: — Пап? А что там за шум? Пол бросил на Линду умоляющий взгляд. — Я сама, — сказала она, уже вставая.

***

ЛЕННОН И МАККАРТНИ ВПЕРВЫЕ ВМЕСТЕ В ТУР С 1966 ГОДА The London Times, 30 мая 1980 Совместный проект объявлен; подтверждены 25 концертов по Европе и Северной Америке Поздно прошлой ночью стало известно то, что наблюдатели музыкальной индустрии уже называют самым значительным объявлением за последнее десятилетие. Джон Леннон и Пол Маккартни выступят вместе в совместном туре, который стартует этой осенью. Тур под названием Lennon & McCartney охватит 25 городов в Европе и Северной Америке с сентября по декабрь этого года и завершится финальным концертом в Лондоне 20 декабря. Источник объявления остаётся неизвестным — новость впервые появилась ранним утром, незадолго до того, как этот номер ушёл в печать. Важно отметить: речь не идёт о воссоединении The Beatles. Распад группы в 1970 году остаётся одним из самых горьких и судебных разрывов в истории популярной музыки, и, по имеющейся информации, Джордж Харрисон и Ринго Старр в проекте не участвуют. Официальных заявлений от представителей Леннона или Маккартни пока не поступало. Новость уже вызвала небывалый ажиотаж: к рассвету у лондонского дома мистера Маккартни в Сент-Джонс-Вуд собралась огромная толпа. Аналогичные сцены наблюдались у здания Дакота в Нью-Йорке, где мистер Леннон проживает с начала десятилетия. Тур откроется 14 сентября в лондонском Hammersmith Odeon, затем пройдёт по Европе с остановками в Амстердаме, Париже и Гамбурге, где 9 октября мистер Леннон отметит своё сорокалетие. Североамериканская часть стартует 1 ноября в Майами и завершится грандиозным концертом в нью-йоркском Madison Square Garden 8 декабря. Коммерческий потенциал проекта огромен. Опрошенные нашей газетой аналитики индустрии сходятся во мнении, что спрос на билеты будет «невиданным со времён выступления The Beatles на Shea Stadium в 1965 году». Объявление стало кульминацией месячных слухов, которые подогревались в том числе интервью, данными обоими музыкантами, — в них они говорили друг о друге в тонах, заметно более тёплых, чем те, что характеризовали их публичные отношения в последние годы. В марте мистер Маккартни назвал мистера Леннона «самым одарённым музыкантом из всех, кого я встречал». Мистер Леннон в отдельном интервью сказал, что «нет никого похожего» на его бывшего соавтора. При этом ни один из них не подтверждал, что между ними ведутся какие-либо формальные переговоры. Распространившийся в течение ночи документ, частично воспроизведённый ниже, несёт официальные бланки MPL Communications и Lennon/Ono Music и содержит то, что выглядит как подписи уполномоченных представителей обеих сторон. Его подлинность не вызывает сомнений.

***

ДЛЯ НЕМЕДЛЕННОГО ОПУБЛИКОВАНИЯ

MPL Communications и Lennon/Ono Music рады объявить, что Пол Маккартни и Джон Леннон предпримут совместный гастрольный проект, начинающийся осенью 1980 года. Дополнительные подробности о датах, площадках, музыкантах и продаже билетов будут объявлены в ближайшее время.

— MPL Communications, Лондон / Lennon Ono Music, Нью-Йорк

***

MPL Communications & Lennon/Ono Music представляют

LENNON & McCARTNEY · ОСЕНЬ 1980

— ЕВРОПА —

14 СЕН · Лондон, Великобритания · Hammersmith Odeon

17 СЕН · Манчестер, Великобритания · Apollo Theatre

20 СЕН · Глазго, Великобритания · Apollo Centre

24 СЕН · Дублин, Ирландия · National Stadium

27 СЕН · Амстердам, Нидерланды · Concertgebouw

1 ОКТ · Брюссель, Бельгия · Forest National

5 ОКТ · Париж, Франция · Palais des Sports

9 ОКТ · Гамбург, ФРГ · Musikhalle

12 ОКТ · Берлин, ФРГ · Deutschlandhalle

16 ОКТ · Мюнхен, ФРГ · Olympiahalle

19 ОКТ · Цюрих, Швейцария · Hallenstadion

23 ОКТ · Рим, Италия · Palazzo dello Sport

26 ОКТ · Мадрид, Испания · Palacio de los Deportes

— СЕВЕРНАЯ АМЕРИКА —

1 НОЯ · Майами, Флорида · Miami Beach Convention Center

4 НОЯ · Вашингтон, округ Колумбия · Capital Centre

7 НОЯ · Филадельфия, Пенсильвания · The Spectrum

11 НОЯ · Бостон, Массачусетс · Boston Garden

21 НОЯ · Чикаго, Иллинойс · Chicago Stadium

24 НОЯ · Торонто, Канада · Maple Leaf Gardens

26 НОЯ · Монреаль, Канада · Montreal Forum

28 НОЯ · Оттава, Канада · Ottawa Civic Centre

1 ДЕК · Сан-Франциско, Калифорния · Cow Palace

5 ДЕК · Лос-Анджелес, Калифорния · The Forum

8 ДЕК · Нью-Йорк, Нью-Йорк · Madison Square Garden

═══════

✦ ФИНАЛ ✦ 20 декабря · Лондон, Великобритания · Hammersmith Odeon

═══════