Театральное рандеву

Мальчик лет пяти ходит по улицам южного городка, держась ручками за ладони мамы и папы, которые весело и неторопливо шли вместе с ним. Город мерцал в лентах, пылал в ярких вывесках, радостно шумел, возвещая большой, праздничный фестиваль, где ряженные громко зазывали пройти к главной площади, или остановиться у лавочек с самыми разными яствами, иной раз те подбегали к прохожим и вытанцовывали пару хитрых движений, увлекая блеском украшений или длинными, плывущими в воздухе рукавами. Краски так радовали мальчика, пленяли своим блеском, весельем, будто всё организовали лишь для него одного. Много людей, живая энергия, бьющая ключом, город просто сиял и жил в самом прекрасном понятии этого слова, и своим детским умом ребёнок понимал, как волнительно и приятно находиться в этом бурном потоке, и ему было ужасно приятно наблюдать как собственные родители заряжаются атмосферой происходящего и слова их излучают любовь, веселье и добро. Пройдясь по разным лавочкам и счастливо кусая ореховую сладость на палочке, от вкуса которой хотелось именно что взлететь на выдуманных крыльях и наколдовать каждому человеку по такому ореху, он доходит с родителями до площади, где на большой, открытой сцене начиналось представление. И как только выходят на эту большую и круглую сцену люди, в ещё более волнительных костюмах, чем ряженные на улицах, и начинают что-то очень красиво говорить, мальчик вдруг забывает о сладости на палочке, и во все глаза смотрит на них. Речь — чистая и звонкая — льётся и журчит в обращении к зрителям, человек заводит диалог с ещё одним человеком на сцене, а тот уже в другом костюме, в других интонациях отвечает. Телодвижения этих людей были как в жизни, но в то же время более завораживающие, а эмоциональные краски их голосов были так похожи на будничные, но, с другой стороны, искрили пестротой, яркостью, разными цветами, а вдобавок, красивые люди не только сказывали, но и исполняли нежные песни, сходились и расходились в бодром танце. Мальчик не помнил был ли это его первый или второй раз на празднике, но такое красивое действо на круглом и большом куске доски, из которого запросто можно было организовать целый дом, он видел впервые, и запало оно ему в душу навсегда. Мальчик взрослел, и через пару лет уже собирался в школу, но перед этим вдруг начал подбегать к маме и папе с одним и тем же вопросом: — А в этой «школе» меня научат также здорово читать и танцевать как тогда, на празднике? Отец отрывается от политической газеты и задумчиво трёт подбородок, мать же с того дня начала узнавать на районе, есть ли у них подобное заведение, где учат играть. В итоге, выспросив всех соседей в округе, решение нашлось, и за пару месяцев до начала школы его обрадовали, сказав, что школа у него будет не одна, а сразу две. В одной научат читать, считать и писать, а в другой красиво говорить и танцевать на сцене. Мальчик радовался так, как будто ему только что подарили все самые лучшие игрушки мира и собрали в одной комнате — до того ему хотелось побывать на сцене. Для приёма во вторую школу он выучивает самый любимый свой стих, тренирует сразу две народные песенки и предвосхищает красочную сцену, размером с дом, которая ждёт только его. Время идёт, и мальчик вырастает. Он делает большие успехи во второй школе и совсем незначительные в первой. В школе, где учат читать и писать не слишком акцентируют внимание на его успеваемости. Учителя, в основном женщины, которые видели его в сценках и на своих уроках убеждались в том, как здорово ему удается читать, натягивали ему оценки повыше. Мальчик вдобавок был ещё и красив, рука просто не поднималась рассудить его по чести, что не слишком-то нравилось его одноклассникам. А вот в школе, где учили красиво говорить и двигаться на сцене, строгий, но мудрый режиссёр с подлинным образованием, всю жизнь проведший в театре, заявил ему: — Не хватает. Мальчик нехотя прерывает свою прозу и недоуменно глядит: — Чего именно, шеф? У всех учеников этого режиссера было собственное, негласное правило звать его «шеф». Серо-голубые глаза на высохшем лице мужчины в годах посмотрели на него с неким упрёком, ему не хотелось много объяснять, так как для него это было что-то само собой разумеющимся, и он надеялся, что его ученик сам поймёт, что имелось в виду. Но ему приходится: — Твоя «боль», твоё «напряжение» — они неубедительны. Мальчик уязвляется и хмурится, жаждет прояснить в деталях: что именно в нем неубедительно? Какая часть лица дёрнулась или которая интонационная нотка оказалась в несогласии с заложенным образом в художественной прозе. — Не пойми неправильно, — степенно и величаво произносит шеф, сидя на мягком стуле и держась обеими руками за лакированную трость из красного дерева, — внешне и фактурно ты превосходен: память, пластика, голос — всё в тебе есть, но не хватает главного. Ты не чувствуешь масштаб боли, который заложен в твоей прозе, потому, получается она у тебя поверхностно. Слова не звучат искренне оттого, что в тебе нет этой вселенской глубины, нет этого опыта. Если ты не поймёшь о чём я, то путь в драматические роли тебе будет закрыт. До конца обучения остается лишь пара лет, которые можно пропустить в угоду поступления в училище. И именно в этот год в семье начинает биться посуда. На самом деле трещины шли уже давно, ещё когда ему было двенадцать, его отец — историк по образованию — сильно увлекается политикой. Поначалу он твердит что-то о величии их города, когда тот населяли древние коренные народы. Потом он смешался с группой политических людей и начал заявлять каждый раз в любое трапезное время за столом, что они — принадлежат к этому коренному каэнрийскому народу, и что они по праву должны находиться в высших эшелонах власти. Жена лишь вздыхала и пыталась понять, о чём толкует её муж, и почему без этих исторических изысков ему не живется спокойно, но она не смогла его понять, как и не смог понять мальчик. Но к его шестнадцати, отец словно слетает с катушек, раздражается из-за пустяков, срывается на них, всё чаще приходит пьяным из таверн и своих собраний «исконных каэнрийцев», и всё чаще срывается на семью. Сначала в ход шли грубые слова, сказанные на эмоциях, потом появились и кулаки. И вот, разбились красочные чашки, рассыпались в осколках дней тарелки. Убивающие наповал слова поражают в сердце ядовитой сотнею стрел: — Я в тебя столько вложил, а ты хочешь стать шутом на сцене? Читать глупые стишки и петь песенки как скоморох?! До какой же степени ты идиот! Вы все! Надо заниматься величием рода, вернуть страну к её истокам, а не тратить время на убогое кривляние! Следует череда ударов. Мальчик принимает их на себя, ведь куда лучше, если отец спустит свой пар на нём, чем вновь замучает и изобьет его мать. Ничего, он потерпит. Сквозь сжатые зубы, сквозь отчаянное желание вернуться в праздник, где всё было хорошо, и все жили в мире и согласии, и сквозь поднимающуюся ненависть, которая занимает всю его голову чем-то опасным и яростным. В следующем спектакле юноша всячески старается замазать фингал под глазом и синяки на руках. Он не жалеет косметических красок для грима. Ему надобно стать идеальной картинкой, уверенным героем, нацеленным на победу, на звонкий, ошеломляющий успех. Но что-то идёт не так, он случайно роняет во время спектакля реквизит с пластмассовой чашкой. Выкручивается, ловит, будто так оно и запланировано, а синяки на руках болят лишь сильнее. В другой день он сидит на одной из невысоких городских крыш и устало наблюдает розовый закат. Он удивлялся, ведь небо так красиво, так величественно, но для кого-то оно всего лишь данность — привычное явление природы. И вспоминал себя. Он так красив, талантлив и прекрасен для стольких людей, но ненавистен собственному отцу. Юноша ложится на спину, раскинув свободно руки, и упирается взглядом в небесную ввысь. Хорошо, красиво, стоило ощущать этот миг как счастье, как наслаждение прекрасным, но сердце заперто в доме, в мрачной, безвыходной клетке, там, где бьётся посуда, раздаются крики ненависти и прилетают с разных сторон кулаки или предметы. Соседи стали шептаться о них, показывая иной раз на него пальцем. Мальчик почти заканчивал свои экзамены и готовился к выпускному спектаклю, как происходит вдруг лютый погром. Отец разбивает и уничтожает всё, что было нажито в доме, заявляет, что уходит и исчезает, растворяется где-то в политических сообществах. Душа воет, не хотелось верить, что он столько уничтожил в доме, что совместно наживал вместе с ним и матерью. Любимые книги порваны, не осталось ни единой целой чашки, в окнах зияли дыры, кровати были перебиты. Страшно. Больно. Нестерпимо тяжело. Мать была поражена не меньше, но понимала, что ничего больше нельзя сделать. Перед самым выпускным спектаклем юноша заявляется к шефу на индивидуальное художественное слово. Привычно приветствует, разминается скороговорками и начинает рассказывать свою прозу со сцены. Как обычно. Исполняя в точности с инструкциями, но с некоторой задумчивостью, непривычными паузами, с таким взглядом, будто он вернулся с самых берегов Хигана. — Браво, — коротко комментирует шеф. — Теперь тебе ясен вкус жизни и искусство игры. Если желаешь продолжить учиться, я порекомендую тебя в одно неплохое местечко за рубежом. Ты согласен? Мальчик туманно смотрит перед собой и отвечает с тяжелой улыбкой: — Да. Буду премного вам благодарен, шеф.