Театральное рандеву

Над стендом с заветными списками зачисленных на первый курс театрального колледжа столицы, которую обдували уже нетёплые летние ветра, стояла целая толпа людей и активно обсуждала рейтинг с баллами за вступительные испытания. Чуть в стороне, затерявшись среди этой толкучки, рассматривал результаты один красивый иностранец, чья внешность отдавала южным палящим солнцем, цветастыми шелковыми коврами, шумными базарами и собирательным образом всех прекрасных героев и принцев из мирового литературного фонда восточных притч и сказок. С высокими рекомендациями от одного влиятельного маэстро, с достойно показанной программой, ради результата которой, он задействовал все свои грани природных возможностей, он задумчиво глядел, как его фамилия гордо возглавляла первую строчку списка и вызывала удивление у каждого смотрящего. Сломленный, но изо всех сил удержавшийся на ногах, он утратил один из крепчайших фундаментов в становлении человека — семью, а ведь до совершеннолетия оставалось не так много, и пусть для самостоятельной жизни навыков в той или иной степени у него хватало, но душевной стабильности не всегда и не во всём. Он до сих пор не мог разобраться, зол ли он был на отца? Или он бы запросто его простил, если б тот вернулся и раскаялся у порога? Оттого, что поехавший отец ушёл — легче, кажется, не стало, ведь оставил он Кэйе не только синяки от побоев и пропитанное ненавистью «шут» в его адрес, но и приятные времена подлинной, неискаженной отеческой любви, которые как корни прорастали в сердце с добрый десяток лет. То, что произошло дальше, тоже нельзя было назвать спасением. Конечно же, Кэйа не сказал ни слова против своей горячо любимой матери, за которую ему хотелось напротив, держаться ещё крепче, чем до этого, ведь отца теперь нет, им нужно было объединиться и наладить жизнь по-новому, когда та внезапно заявила о намерении снова выйти замуж. «Прости, Кэйа. Но пойми — я не смогу жить одна». И он заверил её, что всё понял, успокоил словами, что ему как раз отправляться в другую страну — попытать счастья продолжить свой актёрский путь и стать самостоятельным. «Прости, Кэйечка, прости», — утешала она его, поглаживая по голове. А Кэйе всего лишь шестнадцать и прощение — не самая сильная его сторона. Кэйа поступил в ведущую мастерскую, к самому авторитетному режиссеру из всех возможных, общежитие ему с радостью предоставили, а два соседа по комнате оказались неплохими, спокойными парнями. Ему было непросто: стараясь добиться от него большего, жадно истекая слюнями от осознания его потенциала, почти на всех дисциплинах его сначала ругали, изводили ему нервы в ноль, даже при объективно хорошо выданном результате, а потом повышали ему планку в два раза от требуемой. И он преодолевал, справлялся, доверяя своему природному чутью и честной работе над собой, хоть и истощало его это на порядок больше. Порою ему приходилось балансировать между эйфорией и нервным срывом. Параллельно он осознал, что удерживая свои оценки достаточно высокими, ему могут выписать именную стипендию, что могла хоть немного облегчить его выживание на те небольшие суммы, что отсылала ему мать. Пара убедительно составленных портфолио, пять несносных бумажек, постоянные вопросы куратору, и он её получил, радуясь своей победе не меньше, чем лауреатским званиям на конкурсах чтецов. По прошествии первого года Кэйа прослыл одной из главных звёзд их колледжа. Ни одна девушка, с которой он репетировал любовные сцены не могла остаться спокойной: он только возьмет их ручку в ладони, опустится на колено и сразу потопит их сердца в океане ласковых звёзд, что сияли в его глазах. Умом они понимали, что это — игра, знали, что Кэйа всего лишь проводник определенной роли, временный участник предложенных обстоятельств, и понимая, что кружит он их в вальсе так легко только потому, что каждый вечер репетирует у зеркала в общежитии по многу раз все развороты, все пленялись им, желали, чтобы хотя бы чуть-чуть он обратил свой взор на них вне сцены. Но увы, Кэйа, несмотря на всю свою общительность и статус «душа компании», в сущности, ни с кем не сближался больше положенного. Он был товарищем и другом для всех, но в то же время никто из них не был для него близким — не подпускал никого. И даже когда парочка смелых влюбленных девушек вдруг падали ему в объятия, он не отталкивал, нет, чуть приобнимал в ответ, ласково поглаживал по спине и всецело дозволял им и себе несколько минут близости, а взглядом был где-то совершенно не здесь, не в кулисах, не в коридоре, а где-то в меланхоличных морях, колыхавшихся в суете незыблемых вопросов о вечном и бившихся о туманные скалы собственного будущего. Днём он сиял энергией и задором, а ночью, закрывая книжку с пьесой, засыпал с безутешным «я больше ничего не умею, сцена — единственная моя возможность выбиться в люди». И всё шло относительно неплохо, пока не началась середина третьего курса. Так уж повелось, что ни одно профессиональное учебное заведение не может миновать наличие в программе некоторых, не связанных с искусством предметов, и каждый преподаватель по таким общим дисциплинам был своеобразной лотереей. Зачастую многие из них понимали, что их предмет нужен только в ограниченных порциях и выставляли вполне вменяемые требования для получения оценки, но случалась и совершенно обратная ситуация, когда препод игрался властью и насаждал свой предмет как истину в последней инстанции, которую в его глазах обязан был постичь каждый прямоходящий человек. Успешность сдачи такого предмета строилась исключительно на удаче и попадании в фавор. Так случилось с педагогом по социологии по имени Стефан. Кэйа не видел смысла в том, чтобы зубрить до одури и вкладываться в знание этого предмета так, как того требовал слегка надменный мужчина лет тридцати пяти, с ядовитыми речами и непонятной повёрнутостью на своем предмете, но в какой-то момент из-за слишком плохо написанных тестов, социология по оценкам стала тянуть его за ногу вниз, в омут, из глубины которого угрожающе показывал пальчиком возможный слёт со стипендии и дальнейшее безденежье. «Что мне сделать, чтобы исправить оценку?». Но педагог даже не взглянул на него, усиленно делая вид, что увлечен беседой с другими учениками. Тогда Кэйа просит громче: «Сэр, я очень хочу исправить оценку! Что можно для этого сделать?». Мужчина кидает злостный взгляд и прикрикивает на него: «Ты что, не видишь, что я разговариваю?! Жди своей очереди!». И Кэйа ждал, чувствуя себя отчего-то слегка униженным. Педагог же не умолкал до самого конца, будто нарочно растягивал время, общаясь даже, чего уж там, на тему погоды. И вот, едва не задремав за партой в опустевшей аудитории, он его, наконец, окликнул. «Значит, исправить хочешь? Насколько сильно?», — а глаза его пристально блуждали по Кэйе, отчего тому становилось совсем не по себе. «Очень хочу! Что я могу сделать?». И вдруг педагог, расплываясь в улыбке подходит к нему в упор и смотрит на того сверху вниз: «А ты что, не понимаешь? Ну, ты же умненький, — и он вдруг проводит своим длинным пальцем по его шее, а затем останавливается и вдруг захватывает подбородок, — вот и придумай». Кэйа чувствует, как в ушах поднялось давление, по ногам прошлись неприятные волны, а плечи и спину заволокло холодом. Он никогда не думал, что такое возможно, и оттого, его шоку не было предела. А насмешливые глаза преподавателя искрятся жаждой, властью, пороком, которые обращены были именно к нему. За его спиной были имя и авторитет в педагогических кругах, и, несомненно, та власть, которой точно нет у бедного, иностранного студента. И этот человек непомерных аппетитов и амбиций возжелал его, не абы что, а его — главную звезду всего колледжа, упиваясь шансом полакомиться тем, от кого не могли отнять взгляда сотни, млея от собственной вседозволенности заполучить и испробовать этот юный талант на вкус. Он добавляет: «Отметка зависит от степени вовлеченности в предмет. Базовый уровень — одна, продвинутый — другая, ну а «отлично» только за глубочайшие познания в предмете. А теперь, иди, думай». Кэйа думал и сокрушался три дня и три ночи. Неопытный, совсем юный, лишь смутно понимающий, что его заманивают в безнравственную ловушку из дёгтя и грязи, которую до́лжно было бы запечатлеть в доказательствах и обнародовать. Но когда он исследовал в Интернете, что у этого извращенца были ещё и связи с правительством, его руки просто опустились. До зачетной сессии оставалась всего лишь неделя, а у него с оценками по социологии просто траур. Поначалу он пробовал посоветоваться с куратором, узнать, много ли у кого проблемы с оценками по этому предмету. И ответ удивляет ещё больше: «Нет. Только у тебя. Как странно, Кэйа, такой лёгкий предмет и не можешь выучить, сделай уже что-нибудь, не позорься». Затем он звонит матери. Та берёт трубку усталая, но весёлая. На фоне раздавался крик маленького ребёнка, который, приходился ему теперь в какой-то степени братом. И конечно Кэйа понимает, что той новой семье на другом конце телефона совсем не до его переживаний. Борясь в противоречиях, растеряв весь сон и аппетит, Кэйа решается сыграть по правилам Стефана и попробовать сдать на тройку. Так он ему и заявляет на следующей неделе — последней перед зачетами, ощущая себя в его пустом классе заплутавшей птицей в устрашающем гнезде оголодавшей змеи. Наивное, впоследствии сотню раз проклятое, «ну, может потерплю немного, зато оценка будет» подавляет осторожность, игнорирует тревожно забившееся сердце и вязкое чувство, затянувшее где-то под ложечкой. Он отводит взгляд и складывает сумку. Стефан про себя ликует, весь в предвкушении сглатывает, глаза его победно смеются и опасно блестят. Раз — он подходит и дёргает Кэйю за руку, заставляя того по инерции шагнуть к нему навстречу. Два — лепеча что-то про любовь к умным мальчикам, тянет дрожащего студента к стене, властно зажимая его руки. Три — мужчина жадно целует взасос оторопевшего юношу, выламывая с треском в последнем остатки личного самоуважения, попирая его человеческое достоинство и изничтожая в испуганных голубых глазах все народные истины о правах и справедливости. Кэйа вздрагивает, жмётся к стене, пытаясь вытерпеть чужие, неприятные губы, жмурится от тошнотворного одеколона, хочет отстраниться от шершавой щетины, которая нещадно прошлась о его кожу, и понимает, что он сильно переоценил свою выдержку. Чужой язык пролезает к нему в рот, а крепкие руки мужчины стали нагло обжимать его тело. И без того мучительный поцелуй становится просто невыносим: слишком терпкий, слюнявый, а когда чужая рука остервенело сжимает его за ягодицу, он болезненно стонет, чувствуя такое отвращение, от которого начинало мутить. Стефан же распаляется и бредит им. Он захватил его, захватил! Поймал на удочку, сплетенную из лжи, выудил с самого небосклона! Вот она, звезда, трепыхается в его руках, дрожит и краснеет, уповая на какую-то там оценку. Ему трудно остановиться, Кэйа слишком красив, очаровательно глуп, раз попался на его приманку и страшно уж сладок. В порыве лёгкой страсти он ставит несколько засосов на его шее, и Кэйа понимает, что он больше не вытерпит — пытается вырваться, что-то выкрикивает, но Стефан затыкает его рот ладонью и лезет тому в штаны, пытаясь огладить его пах. Кэйа стонет, вырывается как может, а в ответ слышит настойчивый шёпот из обещаний: «Я просто потрогаю, птенчик. Если потерпишь, то поставлю четыре». И Кэйа, не понимая в итоге что делать, тормозит с реакцией, теряет время, и для Стефана это — зелёный свет. Запоздало чувствуя себя придурком и идиотом, Кэйа терпит чужие прикосновения в штанах, выносит отвратительное унижение от скотского ублюдка, уже теряясь от глупого вожделения, накрывшего его между ног. Злостный препод доводит его сквозь белье, буквально вымазав в грязи первый сексуальный опыт Кэйи. Алчно рассчитывая на продолжение, он стал напирать на несчастного, но каким-то чудом полуоглушенный от страха и удовольствия Кэйа отбился и сбежал, оставив его ни с чем. Тем вечером, подставляя голову теплой воде в душевой, и заторможенно водя мочалкой по заалевшим засосам на шее, Кэйа не понимал, что он запятнал в себе больше — душу или тело? И неужели эта несчастная четверка окупит его мучения? Может стоило претерпеть небольшой голод и обрушенную репутацию хорошего студента, чем всю ту мерзость, которую он испытал в кабинете? А четверку ему действительно поставили, и его успешно допустили до зачетов и сессии. К превеликому счастью, словно сам бог удачи решил его миловать, Стефан во второй половине года ушёл преподавать в другое место и колледж очень быстро нанял одну совершенно простую женщину, которая вела предмет очень монотонно и серо, но Кэйа готов был ловить каждое её скучное слово и славить её имя трижды в день. Чуть позже Кэйа вдруг осознал по хорошим оценкам за тесты у этой женщины, что предмет он, оказывается, понимал, просто Стефан нарочно ему чиркал без разбору минусы в его ответах, чтобы намеренно развести его на секс. В день, когда несчастный это понял, он купил впервые в жизни себе спиртного и всю ночь пытался заглушить в безлюдном парке свои позорные, рожденные обидой, злостью и беспомощностью, слёзы. Переживал он на эту тему ещё долго и жестоко бранил себя за собственную глупость. Воистину он — всего лишь юный, едва оперившийся птенец, который вот-вот желая расправить крылья и взлететь, не заметил как измарал те в дёгте, и вместо простирающихся ввысь голубых, необъятных возможностями, небес, больно приложился к твёрдой, изгвазданной пороками и несправедливостью, земле. С того случая доверия к людям в Кэйе сильно поубавилось, да, не то чтобы его и до этого было много, но стало и того меньше. Он как и раньше со всеми прекрасно общался, казался тем самым человеком, у которого вся душа нараспашку; который мог подружиться с кем-угодно за несколько секунд общения, а в действительности в нём глубоко укоренялась интровертность. Безумное сочетание разлада насыщало и продвигало его выразительные техники, ведь когда внутри что-то бушует и живёт, то это начинает цеплять и затягивать людей. Планомерно он работал над собой, над ролями, над пластичностью, где-то улучшал свои певческие навыки, и ближе к выпуску он получал за чтецкие и театральные конкурсы ошеломляющие гран-при, на которые стали обращать внимание некоторые режиссёры, сидевшие в жюри. Буквально в тот же день, когда на его руках оказался диплом об окончании колледжа, его на подпольных, теневых условиях пригласили просмотреться сразу в три столичных театра. И едва он прослушался в самом первом — ведущем театре страны, он не раздумывая устроился туда в труппу. И потом, спустя время, по прихоти театра ему дозволили получить на облегченных условиях диплом театрального ВУЗа.