Притяжение вопреки

Прошло три дня. Три дня, в течение которых Гарри всё ещё надеялся — глупо, иррационально, вопреки всему, — что Драко одумается. Что его ледяная стена даст трещину. Что он хотя бы посмотрит на него не как на пустое место, а как на человека, с которым он когда-то делил постель. Этого не случилось. Драко стал ещё более невидимым, если такое вообще было возможно. Он появлялся в комнате только затемно и исчезал до рассвета. На занятиях сидел в другом конце класса, а если их взгляды случайно пересекались, он отводил глаза с таким видом, будто увидел что-то неприятное — вроде раздавленного слизня на подошве. Ни слова, ни жеста, ни намёка на то, что между ними что-то было. Словно Гарри ему приснился. Словно всё, что они делали, всё, что они чувствовали, всё, что Гарри выкрикнул в тот вечер, — ничего не значило. И Гарри не выдержал. Он сказал себе: последняя попытка. Если Драко и сейчас его оттолкнёт, он перестанет. Он отпустит. Он больше не будет бегать за человеком, который плюёт ему в душу. Он не позволит себя уничтожить. Он нашёл его поздно вечером в библиотеке. Драко сидел в своём обычном углу, в секции редких зелий, склонившись над старым фолиантом. Свет единственной свечи выхватывал его профиль — острые скулы, бледную кожу, тени под глазами. Он выглядел уставшим, почти больным, но когда Гарри подошёл и остановился напротив, его лицо мгновенно приняло знакомое выражение ледяного безразличия. — Что тебе нужно? — спросил Драко, не поднимая головы. — Если ты опять пришёл закатывать истерику, то сразу предупреждаю: у меня нет на это времени. Я готовлюсь к экзаменам. Советую и тебе заняться тем же, а то вылетишь из Хогвартса с позором. Хотя, учитывая твою репутацию, тебе простят всё. Даже полное отсутствие мозгов. Гарри не ответил на колкость. Он просто стоял и смотрел на Драко, пытаясь разглядеть за этой маской того человека, который когда-то спал на его плече. — Я пришёл поговорить, — сказал он ровно. — Спокойно. Без криков. Драко наконец поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на раздражённое любопытство. — О чём? Мы всё уже обсудили. Тебе нужны были острые ощущения — ты их получил. Мне нужно было развлечение — я его получил. Транзакция завершена. Чего ты ещё хочешь? Письменное подтверждение? Расписку? — Я хочу понять. — Гарри опёрся руками о стол, но старался держаться спокойно. — Ты говоришь, что это была игра. Но я помню, как ты смотрел на меня. Я помню, что ты говорил. Я помню каждое чёртово слово, Малфой. И я не верю, что всё это было притворством. Я не верю, что тебе было всё равно. Драко откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Его губы изогнулись в той самой усмешке, которую Гарри ненавидел больше всего. — Ты не веришь. — Он покачал головой, будто удивляясь чужой глупости. — Ты, герой магической Британии, не веришь, что кто-то мог использовать тебя и выбросить. У тебя кризис самооценки? Или ты просто не привык, что кто-то не падает к твоим ногам? — Дело не в самооценке. Дело в тебе. Ты был другим. Там, в домике. На балу. В чулане. Ты был... настоящим. — Настоящим? — Драко издал короткий смешок. — Поттер, ты хоть понимаешь, как глупо это звучит? Ты говоришь о «настоящем» человеке, который семь лет желал тебе смерти. Который носил Метку. Который стоял и смотрел, как пытают людей в его собственном доме. Ты правда думаешь, что такой человек способен на что-то «настоящее»? Я — Малфой. Мы не бываем настоящими. Мы всегда играем роль. И с тобой я играл роль. Очень убедительно, как ты заметил. Но роль закончилась. Занавес. Аплодисменты. Выход на поклон. Гарри смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то медленно, неотвратимо умирает. Ему казалось, что он уже достиг дна, но Драко каждый раз умудрялся пробить новое. — Ты говоришь это, чтобы защититься, — сказал Гарри, и его голос дрогнул. — Ты боишься. Ты боишься, что я причиню тебе боль, поэтому причиняешь боль мне. Но это не помогает, Малфой. Ты можешь оттолкнуть меня, но ты не можешь оттолкнуть себя. Ты всё равно будешь чувствовать то, что чувствуешь. Драко подался вперёд, и его глаза блеснули опасным огнём. — Ты хочешь знать, что я чувствую? — спросил он тихо, почти интимно. — Я чувствую скуку. Ты был интересным проектом — сначала как враг, потом как... хобби. Ты был хорош в постели, не спорю. У тебя отличное тело, Поттер, и ты умеешь им пользоваться. Я это ценю. Но это всё, что между нами было. Секс. Грязный, громкий, ни к чему не обязывающий секс. А ты, как романтичная девица, напридумывал себе чувства. Это не моя проблема. Каждое слово било наотмашь. Гарри чувствовал, как кровь отливает от лица. Он открыл рот, но не мог произнести ни звука. Драко продолжал, наслаждаясь эффектом: — Знаешь, что самое смешное? Ты был не первым. И не последним. До тебя были другие. После тебя будут другие. Ты был просто удобным вариантом — ты жил в одной комнате, ты был доступен, ты был... горяч. Но это не делает тебя особенным. Ты — просто имя в списке. И даже не на первом месте, если честно. Это был удар ниже пояса. Гарри знал, что Драко лжёт. Знал, что до него у Драко никого не было — во всяком случае, так говорил Забини, а Забини врать не стал бы. Но сейчас это не имело значения. Важно было то, что Драко готов был сказать что угодно, лишь бы сделать Гарри больно. Лишь бы оттолкнуть его. Лишь бы доказать, что он — чудовище, которое не заслуживает ничего хорошего. Гарри выпрямился. Его руки, сжимавшие край стола, разжались. Он посмотрел на Драко — долгим, спокойным взглядом, в котором больше не было ни надежды, ни мольбы, ни даже злости. Только пустота. — Ты не был моим первым, — сказал он тихо. — Но ты был первым, ради кого я нарушил все свои правила. Первым, кому я сказал, что он мне нужен. Первым, ради кого я был готов ждать. И последним, ради кого я это делал. Он помолчал, глядя в серые глаза, которые сейчас казались двумя кусками льда. — Ты добился своего, Малфой. Я больше не приду. Я больше не буду пытаться. Ты свободен от меня. Поздравляю. — Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился и, не оборачиваясь, добавил: — И не волнуйся, я не попрошу МакГонагалл переселить меня. Я справлюсь. Я всегда справляюсь. И вышел. Драко остался в библиотеке один. Свеча на его столе догорала, отбрасывая дрожащие тени на стеллажи. Он сидел неподвижно, глядя на дверь, за которой только что исчез Гарри. Его лицо всё ещё хранило маску ледяного безразличия, но внутри что-то рушилось. Он получил, чего хотел. Гарри ушёл. Гарри больше не будет пытаться. Гарри перестал надеяться. Это было правильно. Это было безопасно. Это было то, к чему Драко стремился с самого начала — ещё тогда, когда предложил этот дурацкий эксперимент, эти дурацкие правила. Никаких чувств. Никаких обязательств. Никакой боли. Так почему же сейчас ему казалось, что он совершил самую большую ошибку в своей жизни? Он смотрел на догорающую свечу и думал о том, что Гарри сказал: «Ты был первым, кому я сказал, что он мне нужен». Он думал о том, как Гарри смотрел на него — не с ненавистью, не с презрением, а с тихой, опустошённой печалью, которая была страшнее любой ярости. Он думал о том, что Гарри больше не придёт. И от этой мысли внутри разверзлась такая чёрная, бездонная пустота, что Драко зажмурился и сжал кулаки до боли в костяшках. Он сделал правильный выбор. Он защитил себя. Он не позволил никому подобраться слишком близко. Так почему же правильный выбор ощущался как самая большая ошибка? Почему ему хотелось вскочить, побежать за Гарри, схватить его за плечи и сказать: «Я соврал, я всё соврал, ты мне нужен, ты мне нужен так, что я не могу дышать»? Но он не вскочил. Он остался сидеть, глядя на огарок свечи, который догорел и погас, оставив его в полной темноте. И в этой темноте он впервые за долгое время позволил себе заплакать — беззвучно, сжав зубы, чтобы никто не услышал. Потому что Малфои не плачут. Малфои не чувствуют. Малфои всегда делают правильный выбор. Даже когда он убивает их изнутри. Следующие дни превратились для Гарри в серую, монотонную рутину. Он просыпался, шёл на занятия, возвращался, делал домашние задания, ложился спать. Никаких вечеринок, никаких посиделок с друзьями, никаких разговоров по душам. Когда Рон пытался вытащить его в гостиную, он отговаривался усталостью. Когда Гермиона спрашивала, всё ли в порядке, он отвечал «да» с такой пустой улыбкой, что она отступала, не зная, что сказать. Он больше не смотрел на Драко. Не следил за ним взглядом. Не ждал его в коридорах. Если они случайно оказывались рядом, Гарри проходил мимо, даже не замедляя шага. Он стал тенью самого себя — тихим, собранным, погружённым в учёбу. Его ответы на занятиях стали безупречными. Его эссе — лучшими на курсе. МакГонагалл даже похвалила его перед всем классом, сказав, что он «наконец-то взялся за ум». Гарри только кивнул и продолжил писать. Рон не понимал, что происходит. Гермиона понимала, но молчала. Забини бросал на Гарри странные взгляды, но ничего не говорил. Пэнси однажды попыталась что-то спросить, но Гарри так на неё посмотрел, что она отшатнулась и пробормотала: «Ладно, неважно». А Драко смотрел. Смотрел, как Гарри больше не смотрит. Как он проходит мимо, не замедляя шага. Как он смеётся — редко, сдержанно, — но никогда в его присутствии. Как он живёт своей жизнью, из которой Драко сам себя вычеркнул. И это было невыносимо. Каждый раз, когда Гарри выходил из комнаты, не взглянув на него, Драко чувствовал, как внутри что-то сжимается. Каждый раз, когда Гарри садился за стол и утыкался в учебник, игнорируя его присутствие, Драко хотелось что-нибудь разбить. Он получил то, чего хотел. Гарри оставил его в покое. Так почему же ему казалось, что он потерял что-то, без чего жизнь стала пустой и бессмысленной? Однажды вечером, сидя на подоконнике и глядя на закат, Драко поймал себя на том, что ждёт. Ждёт, когда Гарри вернётся. Ждёт, когда он случайно поднимет глаза. Ждёт, когда он скажет что-нибудь — пусть даже колкость, пусть даже оскорбление. Что угодно. Лишь бы не эта тишина. Но Гарри вошёл, даже не взглянув в его сторону. Переоделся, сел за стол и открыл учебник. Драко смотрел на его сгорбленную спину, на напряжённые плечи, на пальцы, сжимающие перо, — и чувствовал, как внутри всё кричит. Кричит от боли, от одиночества, от осознания того, что он всё испортил. Что он оттолкнул единственного человека, которому было не всё равно. И теперь этот человек стал чужим. Но он ничего не сказал. Он просто отвернулся к окну и продолжил смотреть на закат. Потому что Малфои не извиняются. Малфои не просят прощения. Малфои всегда делают правильный выбор. Даже когда этот выбор разрывает их на части.