Былое

Окклюменция Драко держится ровно до того момента, как Гермиона, не сказав ни слова, аппарирует прочь. Его разум превращается в вихрь красок, прошитый вспышками боли и воспоминаний. Он, пошатываясь, добирается до ближайшего камина, почти вслепую хватает горсть летучего пороха и выкрикивает адрес кабинета целителя Треш. В зелёном пламени возникает доброе, спокойное лицо, и всё, на что его хватает, — это выдохнуть: — Помогите. Как всегда невозмутимый, целитель Треш кивает. — Проходите, мистер Малфой. Едва изображение исчезает, Драко падает в камин, выкрикивает адрес и уносится по сети обратно в магический Лондон, оставляя позади место своей очередной неудачи. Какой же он чёртовски жалкий. Зелёное пламя проносится вокруг, и Драко с удивлением понимает, что по обеим щекам текут слёзы, пока его несёт сквозь сеть каминов. Он поцеловал Гермиону Грейнджер. Он едва не стонет, поспешно стирая слёзы, пока мимо мелькают камин за камином. Драко Малфой. Пожиратель смерти. Непревзойдённый мастер всё испортить. И у него ещё хватило наглости поцеловать… Ох, чёрт. Да он же ещё и флиртовал с ней. О, Мерлин… О чёрт, он сказал ей, что любит её. К счастью, каминная сеть избавляет его от окончательного срыва, бесцеремонно выплёвывая прямо в кабинет целителя Треш. Сам целитель уже ждёт его с неизменно спокойным выражением лица. Драко даже представить не может, как сейчас выглядит сам. Он кланяется. — Простите, что потревожил вас в субботу, целитель Треш. Когда он выпрямляется, то замечает на их лице едва уловимую тень чувства — тревоги, а может быть, разочарования. — Наверное, мне следовало сначала отправить сову. — Несколько долгих, напряжённых секунд целитель молча изучает его лицо. — Простите, — Драко снова вытирает щёки. — Кажется… я никак не могу перестать плакать. Черты целителя смягчаются. — Былое — тяжёлая ноша. — Да, — сглатывает Драко. — Так и есть. — Хм. — Глубоко вдохнув, целитель Треш указывает на красное кресло с высокими подлокотниками, стоящее прямо перед камином. — Давайте начнём с этого. Сердце начинает колотиться ещё сильнее, едва он опускается в кресло, а по нервам разливается адреналин. Теперь, когда у него есть контекст, он прекрасно понимает, почему так боялся вмешательства целителя Треш в собственный разум. Легилименция Волдеморта ощущалась так, словно его погружают в ледяную воду: осколки ослепляющей боли, натянутые до предела нервы. Его тело помнит этот страх настолько отчётливо, что бояться он начал задолго до того, как к нему вернулись сами воспоминания. И всё же, хотя Драко невольно напрягается, сферы Януса и поющие чаши заметно облегчают его рассказ о случившемся. Присутствие целителя Треш в его сознании почти не ощущается, их вопросы звучат мягко, и, пока они неспешно исследуют всё, что произошло в его голове за последние полчаса, они помогают Драко самому прийти к выводам, не подталкивая его. Когда он заканчивает, слёзы всё ещё текут. Они непрерывно катятся по щекам, а сферы Януса тихо вибрируют у его лица каждый раз, когда он тыльной стороной ладони пытался стереть влагу. — Похоже, вам пришлось непросто, — целитель Треш левитирует сферы из его рук и возвращает их в шкатулку. — И это было очень тяжело пережить. Драко приподнимает бровь. — Настолько же тяжело, как узнать, что всемирно известный специалист по восстановлению памяти, которого я нанял, чтобы вернуть воспоминания родителям Гермионы Грейнджер, оказался тем самым специалистом, который теперь восстанавливает память мне? В уголках губ целителя появляется едва заметная улыбка. — Должен признать, получить ту сову было… весьма любопытно. Драко шумно выдыхает и снова вытирает щёки. — И как там всё выглядит? Целитель Треш кивает. — Хорошо. Я не вижу никаких долговременных повреждений, хотя некоторые участки, особенно связанные с ветвями, посвящёнными Гермионе, выглядят очень хрупкими. Я бы посоветовал вам провести несколько дней в месте, где будет как можно меньше триггеров, чтобы эти связи успели полностью восстановиться. Что ж… Звучит так, будто целитель официально прописывает ему небольшой отпуск. И, если честно, Драко совсем не против. — То есть… — он на мгновение замолкает. — Мне не придётся возвращаться в Хогвартс? — Я бы настоятельно рекомендовал этого не делать. — Великолепно. — Он ещё раз проводит ладонью по щекам. На этот раз они сухие. — Смело добавляйте сегодняшний сеанс к моему счёту. — Тем более что, — продолжает целитель Треш, и в их голосе появляется неожиданная твёрдость, — я также настоятельно рекомендую вам в течение следующего месяца вообще не пользоваться окклюменцией, пока разум восстанавливается. Драко замирает. Не пользоваться… Но ведь окклюменция — это буквально то, что позволяет ему существовать. Он уже не помнит времени, когда не владел ею на таком уровне, не помнит себя до того, как она стала привычкой, почти рефлексом. Он больше даже не задумывается об этом: окклюменция давно встала в один ряд с дыханием и морганием — стала такой же естественной функцией организма. — Месяц? Целитель Треш кивает. — Когда на вас наложили проклятие, вы закрыли воспоминания, связанные именно с Гермионой, чтобы защитить их, а мозг — чрезвычайно хрупкий орган, мистер Малфой. Если вы хотите сохранить его в долгосрочной перспективе, ему необходимо время, чтобы расслабиться и восстановиться. В ближайший месяц вам жизненно необходимы отдых и практически полное отсутствие магической нагрузки на разум. К сожалению, тон целителя совершенно не оставляет места для споров, и Драко слишком хорошо вспоминает, как ещё во время их первой встречи одновременно испытывал к целителю Треш уважение… и опасентие. Он хмурится. — Это будет… — Очень трудно, я знаю. — Целитель Треш закидывает ногу на ногу, держа наготове перо — нет, теперь он вспоминает, что это уже не перо, а ручка. — Забота о себе очень похожа на выращивание мандрагор. Результата приходится ждать долго, но всё это время нужно верить, что в конце концов оно того стоит. Драко вовсе не уверен, что в конце концов он сам будет того стоить. Но при этом он совершенно точно не хочет сталкиваться лицом к лицу со всем тем, что натворил за последние два месяца. Поэтому он выполняет предписание целителя. Возвращается в поместье и дуется в оранжерее, мрачно глядя сквозь стеклянные стены на туман, медленно ползущий по территории поместья. Спит в собственной постели и изо всех сил старается не прибегать к окклюменции всякий раз, когда грудь сдавливает тяжестью, а глаза начинают пульсировать от боли. Целую неделю он позволяет матери хлопотать вокруг него, приносить его любимые блюда, в которых он лишь лениво ковыряется вилкой, и любимые книги, на страницы которых смотрит, не видя ни единого слова. По ночам сон не идёт к нему, и Драко часами сидит на подоконнике в своей комнате, наблюдая, как звёзды медленно плывут по небу. Он всё ещё ощущает призрачное прикосновение губ Гермионы к своим, слышит отголосок её тихого всхлипа и снова и снова спрашивает себя, как ему удалось так безнадёжно всё испортить. Если в поместье ему было тяжело, то после возвращения в Хогвартс становится ещё хуже. Люди… машут ему? Улыбаются? Какой-то несносный второкурсник из Гриффиндора вообще останавливает его в коридоре, чтобы поболтать? Он больше не может раствориться в толпе, стать невидимкой. И, Мерлин, как же ему сейчас хочется быть невидимкой. На третий день после возвращения к занятиям он выходит из кабинета чар и сталкивается с Гермионой. Она замечает его, болезненно морщится, а потом резко разворачивается и быстрым шагом уходит прочь от кабинета, где у неё через минуту должен был начаться следующий урок. Драко чувствует, как это воспоминание кристаллизуется в его сознании, превращаясь в болезненный, бледно-зелёный гнилостный огонёк. Жизнь без окклюменции — настоящий ад.

***

Две недели спустя Драко сидит у окна с видом на Чёрное озеро и наблюдает, как гигантский кальмар лениво наворачивает круги, время от времени дразня гриндилоу. Он обнимает руками колени, устраивает на них подбородок и вдруг вспоминает, как сказал Гермионе, что смотреть на неё куда приятнее, чем на кальмара. Драко крепко зажмуривается, пытаясь прогнать воспоминание, и тяжело вздыхает. — Драко, мы идём обедать. Ты с нами? Он открывает глаза и видит в оконном стекле отражение Пэнси, подсвеченное падающим сверху светом и потому кажущееся призрачно-зелёным. — Нет. Я останусь здесь. Пэнси смотрит на него долгим, ничего не выражающим взглядом. Тео разочарованно морщит лоб. — Опять всё сначала? Драко лишь разводит пустыми руками, словно говоря: А что ещё мне остаётся? Панси вздыхает и переводит взгляд на Тео и Блейза, замерших у двери в подземелья. — Вы двое идите. Я сама разберусь. Тео качает головой и уже делает шаг обратно. — Нет, Пэнси, я могу… — Ему не нянька нужна, Теодор, а хороший пинок под зад. — Пэнси указывает на себя. — А это как раз моя специализация. Затем тем же безупречно ухоженным пальцем она указывает на дверь, ясно давая понять, что вопрос закрыт. По лицу Тео видно, что он готов поспорить — слишком уж он обеспокоен, — но Пэнси не из тех, с кем стоит вступать в перепалку. Блейз же принимает её решение со своим обычным, тщательно отработанным равнодушием. — Ладно. — Тео многозначительно смотрит на Драко. — Тогда увидимся на зельеварении? (На зельеварение он не ходил ни разу с тех пор, как вернулся. Одна мысль о том, чтобы снова оказаться в замкнутом помещении, наполненном запахом лаванды и сладкого лимона, вызывала такое желание применить к себе «Аваду», что становилось страшно. Похоже, он всё-таки далеко не самый храбрый воин Мерлина.) Драко лишь пожимает плечами. — Боги, прямо шестой курс какой-то, — бормочет Блейз, и Тео тут же с силой тычет его локтем в бок, прежде чем они оба выходят из комнаты. В отличие от них Пэнси остаётся на месте. Сквозь колышущуюся воду за окном её лицо кажется чуть искажённым, но взгляд остаётся всё таким же выжидающим. — Драко, перестань грубить и повернись. С тяжёлым вздохом он подчиняется. Если честно, друзья дали ему куда больше времени, чем он ожидал. Целых две недели ему позволяли молча киснуть, хотя Драко прекрасно понимал: и Пэнси, и Блейз, и Тео уже заметили, что он больше не пользуется окклюменцией. Наверное, они ждали, что он сам заведёт этот разговор, что, конечно же, было совершенно нелепо. Драко Малфой уже много лет не доверял своих переживаний никому, кроме дипломированного целителя. Но по выражению лица Пэнси он сразу понимает: эпоха его эмоционального затворничества только что закончилась. — Я знаю, что у вас с Грейнджер… возникли некоторые разногласия. (Преуменьшение размером с венгерскую хвосторогу.) Она опускается в кресло напротив и подчеркнуто тщательно расправляет чёрную школьную юбку. — Что случилось? Он пожимает плечами. — Она убежала. Пэнси хмурится и снова поднимает на него взгляд, который мгновенно становится холодным и острым. — Что значит «убежала»? — Именно то, что я сказал. — Драко шумно выдыхает. — Когда ко мне вернулась память, она убежала. Эта новость явно ей не нравится, хотя Пэнси тут же пытается скрыть это за привычным безразличием. — Может… — она презрительно морщит нос, словно сама роль доверенного лица ей глубоко неприятна, — …может, Грейнджер просто испугалась. Она ещё одумается. Драко качает головой. — Нет. Я… — Перед внутренним взором снова возникает Гермиона: как она болезненно морщится, разворачивается и уходит. В этот момент он почти с отчаянием жалеет, что не может закрыться окклюменцией. — Я столкнулся с ней. Возле кабинета чар. Две недели назад. — И? — Как я уже сказал. Она убежала. — Он на мгновение замолкает. — Ну… в тот раз она просто ушла, но ты понимаешь, о чём я. Взгляд Пэнси способен заморозить драконье пламя. — Я сейчас же найду её… Драко снова вздыхает. — Нет, Пэнси. — …и подвешу за её кудрявую, пушистую, совершенно катастрофическую гриву… — Пэнси, вообще-то мне очень нравятся её волосы. — А потом с огромным удовольствием испорчу каждую книгу в её занудной сумке… — Она и сама делает в них пометки. — Тогда порву их… — Пэнси. Она сверлит его взглядом, но всё-таки прекращает свою тираду и с недовольным фырканьем складывает руки на груди. Драко слегка склоняет голову. — Спасибо. Раздражённо фыркнув, Панси тут же принимается за новую тему. — Это так на тебя похоже, Драко. — А, сейчас будет лекция. Отлично. Драко поудобнее устраивается в кресле. — Ты исчезаешь на целую неделю — ни совы, ни записки, ни патронуса, вообще ни единой весточки, — а потом возвращаешься ещё более замкнутым, чем прежде, и превращаешься в самую невыносимую, самую мрачную версию самого себя! (Замечательно. Значит, он превзошёл даже себя образца шестого курса. Достижение. Возможно, величайшее в его жизни.) — И именно сейчас это особенно некстати, потому что теперь ты единственный из нас, кто не встречается с гриффиндо… Она обрывает себя на полуслове. Глаза не расширяются — Панси не из тех, кто выдаёт себя столь очевидно, — но она определённо сказала лишнее, и Драко наслаждается этим открытием. Какое облегчение — случайно наткнуться на сочную сплетню о друзьях именно сейчас, когда окклюменция ему недоступна. — Ох, Пэнси… — Он чуть опускает голову и невинно распахивает глаза. — Неужели запала на Уизли? Панси молчит. Драко лишь вопросительно приподнимает бровь. Она раздражённо цокает языком и отворачивается. — Был… один инцидент с поцелуем. В библиотеке. Драко с трудом сдерживает улыбку и продолжает выразительно смотреть на неё. Пэнси закрывает глаза. — Ладно. И ещё один — в Выручай-комнате. Он терпеливо ждёт ещё секунду. Когда Пэнси снова открывает глаза и обречённо вздыхает, она сдаётся: — Да-да, хорошо. И ещё один — после отбоя в гостиной Гриффиндора. Теперь доволен? Он удовлетворённо кивает. — Вполне. Она делает вид, что ужасно раздражена, но Драко понимает: всеми этими подробностями Пэнси сознательно пытается его отвлечь. Просто по-своему показывает, что она на его стороне. Это своего рода забота — та самая, по-слизеринская преданность, которая понятнее всего именно ему. — Только не говори ей, что я сказал это совершенно искренне, но… мне нравится девчонка Уизли. Она умная, беспощадная и в другой жизни вполне могла бы оказаться среди змей. Панси не улыбается, но блеск в её глазах выдаёт удовольствие. — Могла бы. И стала бы чертовски хорошей. Некоторое время они молча наслаждаются этим пониманием, а потом Пэнси резко втягивает воздух. — Твоей ведьме я даю отсрочку. На одну неделю. — Она поднимает вверх указательный палец, и кроваво-красный ноготь становится весомой точкой в её заявлении. — Но только на одну. Если после этого она снова меня выбесит, я придумаю такое проклятие, что даже тётушка Белла пришла бы в ужас. Драко слегка склоняет голову. — Ты великодушна. — Пока что. — Пэнси снова складывает руки на груди и с раздражением смотрит на него. — Хочешь, чтобы я расспросила тебя обо всём? По его опыту, горе всегда заполняет собой всё пространство, которое ему предоставляют. А сейчас его сердце похоже на огромную пустую пещеру, глубину которой он ещё и сам не успел измерить. Давать этой боли ещё больше места он не собирается. Драко качает головой. — Нет. Всё в порядке. Губы Пэнси сжимаются в тонкую линию, и он добавляет: — Мне… ужасно хреново, но… — он неопределённо указывает на себя, — …я справлюсь. — Ты опять не ешь. — Просто ем… в очень странное время. Честно. Она смотрит с явным недоверием. — Хочешь прямо сейчас сходить со мной пощекотать грушу? — Он показывает в сторону двери из подземелий. — Проберёмся вместе на кухню. Панси поджимает губы. Драко понимающе морщится. — Ты встречаешься с Джиневрой. — Я же говорила: ты выбрал ужасно неподходящий момент для всего этого! Если считать меня, Блейза и Тео, то не хватало только вас с Гермионой — и у нас был бы полный комплект слизеринско-гриффиндорских пар! — Не хочу никому портить удовольствие, но… Блейз мог бы найти себе кого-нибудь получше. — Как и Поттер. Наступает тишина, а затем они оба беззвучно смеются. Постепенно смешинки исчезают, и тогда Драко тихо говорит: — Правда, со мной всё в порядке. Или будет. — Он кивает на сумку у своих ног. — Просто пойду в библиотеку. Позанимаюсь. Панси закатывает глаза, но он не даёт ей возразить. — У Гермионы сегодня сдвоенные Древние руны с Тео. Я буду заниматься один. Она уже открывает рот, но Драко поднимает руку, останавливая её. — За своим угловым столом, где никто не сможет подкрасться ко мне незаметно. Губы Панси снова плотно сжимаются, между бровями появляется морщинка, но она всё же кивает. — Хорошо. — Она безжалостно изучает его взглядом. Драко почти не сомневается, что его мать очень скоро получит сову с подробным отчётом. — Ты уверен? Можем пообедать за слизеринским столом. Как будто он добровольно пойдёт туда, где есть хоть малейший шанс столкнуться с Гермионой Грейнджер. У человеческого сердца тоже есть предел. Драко кивает. — Уверен. Когда Панси уходит и он наконец остаётся один, из груди вырывается долгий вздох облегчения.

***

Солнечный свет медленно ползёт к книжным полкам библиотеки, а весенний воздух свеж и прохладен. Вот только Драко сейчас совершенно не до весны, не до солнца и уж тем более не до жизни. Он в основном смотрит на гору накопившихся домашних заданий — особенно по Зельеварению, которое Липтус разрешил ему сдавать самостоятельно, — и всё чаще задаётся вопросом, зачем вообще старается. В конце концов, когда Хогвартс останется позади, никто всё равно не возьмёт его на работу. Скорее всего, придётся уехать во Францию, как это сделала его мать. Правда, жить в поместье Блэков он уже не сможет. Там всё будет пахнуть Гермионой. Напоминать о ней. Со вздохом он делает глоток горького чая, который, к сожалению, совсем не похож на мороженое со вкусом зелёного чая, и снова принимается разгребать домашние задания. Он сидит в одной и той же позе так долго, что, кажется, вот-вот превратится в каменную статую: лоб подпирает правая ладонь, а левая без остановки выводит строчки на пергаменте. Преподаватели, должно быть, окончательно сошли с ума, если думают, что восьмикурсники способны одновременно выполнять такие объёмы домашних заданий и готовиться к ТРИТОНам. После возвращения в Хогвартс им вообще следовало бы просто дать ученикам спокойно готовиться к экзаменам. Совершенно возмутительно ещё и нагружать их учебной программой. (Ладно, называть происходившее в Хогвартсе на седьмом курсе «учебной программой» — пожалуй, некоторое преувеличение. Но всё же.) — Здесь свободно? Драко медленно поднимает голову, не веря собственным глазам. Рядом со столом стоит Гермиона Грейнджер. И, к его величайшему несчастью, она всё так же прекрасна. Непокорные волосы, мягкий взгляд. Между бровями — знакомая морщинка, а сами брови чуть приподняты и будто тянутся друг к другу. Несколько секунд она нервно перебирает пальцами, потом указывает на стул напротив. — Здесь никто не сидит? Драко нарочито неторопливо окидывает её взглядом, затем переводит глаза на пустой стул, обводит взглядом совершенно пустой стол и только после этого снова смотрит на неё, вопросительно приподняв одну бровь. Гермиона тихо выдыхает. — То есть… — Она начинает заламывать руки, замечает это и тут же прячет их за спину. — Ты не против, если я сяду? Что он вообще должен на это ответить? Серьёзно? Честно? Драко молча качает головой и, всё ещё слегка ошеломлённый — ладно, откровенно ошарашенно, — наблюдает, как Гермиона отодвигает стул и ставит на стол свою сумку. Та с глухим стуком ударяется о дерево, и Драко хмурится. Разве он недостаточно её отчитывал за эту сумку и за то, что она не накладывает на неё Облегчающие чары? Неужели ей действительно нравится таскать её повсюду без помощи магии? Раздражает ещё и то, насколько безразличны к этому её друзья. Жаль, что теперь он уже не вправе что-либо с этим сделать. Когда Гермиона начинает доставать из сумки вещи, кажется, что им не будет конца. На эту потрёпанную развалину совершенно точно наложены чары Незримого расширения: иначе всё это просто не могло бы туда поместиться. Он с тоской вспоминает новую сумку, которая так и лежит в его сундуке не подаренной: кожаную, сшитую вручную, с золотыми инициалами HJG на клапане с чарам Незримого расширения, которые он сам наложил. Может, попросить Джиневру тайком оставить её у Гермионы в комнате? А старую сумку уничтожить. Она совершенно не подходит такой ведьме как Гермиона. Она заслуживает только самого лучшего. Сняв верхнюю мантию, Гермиона наконец садится напротив. Солнце играет в её кудрях, подчёркивает линию скул, очертания губ… Драко тут же хватает одну из запасных ручек, трансфигурирует её в зеркало и начинает внимательно разглядывать своё отражение. — Что ты делаешь? Он приподнимает зеркало повыше, пытаясь рассмотреть затылок. — Ищу место, где ударился головой. — Второй рукой он ощупывает голову в поисках несуществующей шишки. — Но, похоже, никаких повреждений. С противоположной стороны стола Гермиона издаёт какой-то неопределённый звук — что-то среднее между вздохом и насмешливым фырканьем. — Зато волосы сегодня выглядят отлично. — Со вздохом он ещё секунду любуется своим отражением, затем превращает зеркало обратно в ручку и кладёт её на стол. — Очень соблазнительно, между прочим. Драко прекрасно знает, что сегодня его волосы лежат просто убийственно хорошо — мягкие, небрежно растрёпанные. С тех пор как он «проснулся», почти полностью забросил свой обычный ритуал ухода за волосами. Отчасти потому, что так одним делом меньше, но главным образом потому, что он знает: Гермионе нравится именно такая причёска — когда пряди небрежно падают ему на глаза. (Не то чтобы он специально искал с ней встречи. Но если уж она случайно заметит его издалека, он обязан выглядеть как можно привлекательнее.) Вот только сейчас она вовсе не выглядит очарованной. Сейчас она выглядит так, будто готова закатить глаза. — Малфой. Он подаётся вперёд и указывает пальцем на стол. — Что ты здесь делаешь, Грейнджер? Она вдруг становится до смешного чопорной: разглаживает джемпер, без всякой необходимости поправляет пергамент и перо. (Пользоваться пером, когда существуют ручки, которые так любит целитель Треш? Гермиона никогда не перестанет его удивлять.) — Мне нужно было позаниматься. — Да… — неуверенно отвечает Драко. — Но ведь твой обычный стол прямо там. Он указывает ручкой на стол позади неё — её стол. Гермиона оглядывается через плечо, задумчиво щурится. — Да, но… Она снова поворачивается к нему. Несколько секунд задумчиво покусывает нижнюю губу. (Он вспоминает, как сам недавно покусывал эти губы, и приходится сделать медленный вдох, чтобы справиться с болью, сжавшей горло.) Потом в её лице постепенно появляется решимость. Сначала вспыхивает взгляд — словно разгорается пламя. Потом твёрдо сжимаются губы. Напрягается подбородок. Но стоит ей поднять на него глаза, как решительность сменяется озорной, почти застенчивой улыбкой. — Просто отсюда мне удобнее на тебя смотреть. Когда мы сидим за одним столом. Он едва не давится собственным языком. — Ты… что? Уголки её губ приподнимаются ещё сильнее, в глазах пляшут искорки. Джиневра Уизли — жестокая ведьма, раз поощряет подобное поведение. (А ведь во времена своей амнезии он почти считал, что заключил с маленькой Уизли своего рода союз.) — Я сказала, что отсюда мне гораздо лучше видно тебя… и твои до невозможности соблазнительные волосы, Драко. — Она деловито раскрывает книгу, на щеках проступает лёгкий румянец. — Постарайся поспевать за мыслью. Стоит ему вспомнить тот разговор — вспомнить, как он признался ей, почему всегда сидит именно здесь, — и хочется просто исчезнуть. — Я понимаю, что ты выросла среди маглов, — начинает он тонким голосом, — но вообще-то издеваться над чужими чувствами считается крайне дурным тоном. Глаза Гермионы вспыхивают. — Издеваться? — А с чего бы тебе вообще говорить об этом столе? — Ему приходится сознательно понижать голос, отчаянно жалея, что сейчас он не может прибегнуть к окклюменции. — Потому что легче мне от этого точно не стало. — И тут раздражение всё-таки берёт верх: губы кривятся в усмешке. — И вообще, что ты здесь делаешь? У тебя сейчас сдвоенные Древние руны. Я пришёл сюда только потому, что знал, что ты в это время должна быть в подземельях. — Потому что тебя невозможно найти, Малфой! Я не видела тебя уже полторы недели! — Две, — машинально поправляет он. — И это было совершенно намеренно. Кто-то из соседнего ряда шикнул на них, и оба тут же замолкли, делая вид, будто целиком поглощены учёбой. Спустя несколько минут Гермиона тихо шепчет: — Между прочим… я вовсе не издевалась. Ни над тобой, ни над этим столом. — К концу фразы её голос становится мягче, теплее. — Просто… твоё признание насчёт этого места показалось мне… очень трогательным. — Мерлин, избавь меня от этого. Она хмурится. — Что? Да как это вообще могло тебя расстроить? Смущённый и окончательно выбитый из колеи, Драко вскидывает руки. — Я собирался рассказать тебе про этот стол не раньше чем… на пятнадцатую годовщину нашей свадьбы! А не до того, как мы вообще нормально поговорим друг с другом! — Вообще-то однажды мы довольно долго обсуждали Словник чародея, — язвительно замечает Гермиона. Драко фыркает. — Ну конечно. Обсуждение рун. Авторы магловских и волшебных любовных романов, записывайте идеальный рецепт. — Он раздражённо бросает ручку на стол. Между ними повисает долгая, напряжённая тишина. А потом Гермиона вдруг смеётся. Драко прищуривается. У уголков её глаз появляются эти проклятые морщинки, губы растягиваются в улыбке, открывая краешек белых зубов. — На пятнадцатую? — переспрашивает она. Драко мрачнеет ещё сильнее. — Во всяком случае, никак не раньше десятой. Гермиона запрокидывает голову и заливается смехом. Ярким. Чистым. Искристым. И, чтоб ему провалиться, даже теперь, когда память полностью вернулась, это всё равно его самый любимый звук на свете. Мелодичный. Лёгкий. Счастливый. От него сердце одновременно тонет и взмывает вверх. — Ну давай, — бурчит он, описывая левой рукой круг в воздухе и складывая руки на груди. — Смейся над моими страданиями. Она так и делает. Причём долго. Его сухое замечание вызывает у неё новый приступ смеха. Постепенно он стихает до тихого хихиканья, и Гермиона вытирает выступившие на глазах слёзы. — Ох, Малфой… ты правда очень смешной. Он бросает на неё невозмутимый взгляд. — Спасибо, Грейнджер, что так весело потешаешься над моей безнадёжной безответной любовью. Мужчинам это, знаешь ли, очень поднимает самооценку. Гермиона поджимает губы, пытаясь сдержать смех, но он всё равно глаза лучатся, и на щеках прячется ямочка. Драко любит всё это так сильно, что за грудиной снова разливается тупая, ноющая боль. Закатив глаза, он подбирает брошенную ручку и возвращается к конспекту. Подвигает поближе учебник по Чарам и снова принимает прежнюю позу: лоб покоится на ладони, рука быстро выводит заметки, а солнечный свет ложится ему на шею и спину. Некоторое время они работают в уютной тишине. Размеренный скрип пера Гермионы действует почти успокаивающе — слишком знакомый, слишком родной звук. Когда она резко вдыхает, Драко сразу понимает: сейчас последует что-то неприятное. Он поднимает глаза и молча ждёт. — Я должна перед тобой извиниться. Драко отшатывается. — Уверен, что нет. Она откладывает перо и всё равно продолжает. Между бровями появляется знакомая морщинка. — Прости, что тогда убежала. — Гермиона на мгновение крепко зажмуривается, будто собираясь с силами. — Мне стало… страшно. — Она снова открывает глаза, и только тогда Драко замечает, что всё это время задерживал дыхание. — Я просто… растерялась. Несколько секунд он молча изучает её лицо. Все черты, которые он успел выучить наизусть. Которые смог бы нарисовать даже с закрытыми глазами. Россыпь веснушек на переносице и щеках. Тот самый непослушный локон, который неизменно падает ей на лицо. Нельзя сказать, что он не пытался перестать её любить. Пытался. Особенно в самом начале. Когда отец был особенно жесток. Когда по школе поползли слухи о возвращении Тёмного Лорда. Когда его самого удерживали или поставили на предплечье Метку. Почти каждый год наступал момент, когда он говорил себе: «Ну всё. Хватит. Пора заканчивать с этой глупостью.» А потом каждый год он возвращался в Хогвартс, видел её. Слышал её голос. Улавливал этот запах лаванды и лимона. И его жалкое маленькое сердце снова начинало биться только для неё. — Знаешь… забавно. — Он складывает ладони одна на другую. — Обычно это я убегаю, а ты остаёшься храброй. На её прекрасных губах появляется лёгкая улыбка. — Поверь, ирония от меня тоже не ускользнула. Они осторожно улыбаются друг другу, и от этой горько-сладкой улыбки Драко кажется, будто его сердце снова рассыпается на кусочки. Сколько раз он мечтал, чтобы она просто заговорила с ним? Чтобы посмотрела на него? — Я говорила тебе? — (Удивительно, что она вообще спрашивает, словно за последние недели они разговаривали о чём-то ещё, кроме этого.) — Мои родители вспомнили моё имя. Ручка выпадает у Драко из пальцев. — Вспомнили? Она кивает. Её улыбка немного неровная, неуверенная, но всё такая же тёплая. — Угу. — Как? То есть… если ты не против рассказать. — Ну… — Щёки Гермионы слегка розовеют. — После… ну… когда ты… — Она моргает и опускает взгляд на стол. Наблюдать за тем, как гриффиндорец собирается с духом, — поистине великолепное зрелище. Уже второй раз за этот разговор он становится свидетелем одного и того же: резкий выдох, морщинка между бровей, решительно выдвинутый подбородок. Когда Гермиона снова поднимает глаза, перед ним опять она сама. — После того как к тебе вернулась память, я подумала, что сильный физический стимул в сочетании со знакомой обстановкой, возможно, поможет мозгу задействовать мышечную память и вернуть утраченную информацию. — Это же блестящая идея. — Драко задумчиво отводит взгляд, подносит руку к губам и проводит пальцами по ним. Конечно. Всё именно так, как говорил целитель Треш: сильный эмоциональный катализатор заново соединяет в памяти прошлое и настоящее. — Полагаю, ты отвела их обратно в дом, где прошло твоё детство? Он снова смотрит на неё и замечает, что она не сразу отрывает взгляд от его пальцев. — Что? А… да. — На её лице снова появляется эта тихая, мягкая улыбка. — И обняла каждого из них. Драко тихо усмехается. — Да… такое вполне могло сработать. — Он опускает руку на стол и уже серьёзно добавляет: — Я очень рад. Потом снова берёт ручку и возвращается к конспекту. Почти целую минуту Гермиона молчит, позволяя ему писать, а потом всё же нарушает тишину. — И ещё… я хотела сказать тебе спасибо. Он болезненно морщится. Крепко зажмуривается. — Пожалуйста, не надо. — Нет. Мне действительно нужно это сказать. — Гермиона… — Он вздыхает и наконец находит в себе силы открыть глаза и снова посмотреть на неё. — Я хотя бы отчасти виноват в том, что тебе пришлось стереть родителям память. Если не напрямую, то косвенно. Я нанял целителя Треша, связался со специалистами по памяти по всему миру… Всё это было лишь попыткой исправить то, что я сам когда-то разрушил. Судя по выражению её лица, такой довод её совершенно не впечатляет. — А не потому, что ты меня любишь? Ему больно от того, с какой лёгкостью она об этом говорит. От того, насколько огромное место она занимает в его сердце — и насколько крошечное место, похоже, он занимает в её. Он так долго жил с этим, так давно смирился со своей участью, что теперь, однажды почувствовав её дружбу, её доверие, её нежность, оказался сломан окончательно. Что-то внутри него разбилось так основательно, что уже никогда не станет прежним. Иногда Драко кажется, что он просто зачахнет от этой любви — медленно, день за днём. Раздражение становится удобным прикрытием для боли. — Да, это тоже сыграло свою роль. И спасибо, кстати, за твою невероятную деликатность. У гриффиндорцев, как всегда, удивительно тонкий подход к чужим чувствам. Именно в этот момент она касается его. Мягко. Её пальцы ложатся на его руку, осторожно высвобождая ручку из напряжённо сжатых пальцев. — Иногда мы умеем быть деликатными, — тихо говорит она. Её взгляд остаётся тёплым и терпеливым. — Когда это действительно нужно. Не смея даже вдохнуть, он просто наблюдает за ней. За лёгким изгибом её бровей. За тем, как она проводит пальцами по его ладони, осторожно переворачивает её и начинает задумчиво рассматривать. Драко нервно сглатывает. — Возможно, я люблю тебя не так давно, как ты меня, Драко Малфой, — говорит она наконец, — но могу тебя уверить: то, что с тобой происходит, — вовсе не безответная любовь. Это всего лишь острый приступ глупости. Он резко отдёргивается, но она успевает крепче сжать его руку. — Глупости?! Она улыбается — ярче весеннего солнца, которое так бесцеремонно заливает их маленький угловой столик. — Да. — Ты три недели со мной не разговаривала, Грейнджер. Это подло — снова назвать её по фамилии. Немного подло. (Ладно, очень подло.) Но её это нисколько не смущает. — Знаю. Я же сказала: я просто струсила. — И вдруг снова обрела смелость? — Да. — Почему? — Потому что я скучаю по тебе. Драко ошеломлённо замирает, но Гермиона продолжает: — Мне не хватает твоих язвительных комментариев обо всём на свете. Не хватает того, как твои друзья постоянно над тобой подтрунивают. Не хватает твоего остроумия, того, как легко ты успеваешь за ходом моих мыслей. — Решимость сияет на её лице, ярким огнём горит в глазах. — Мне не хватает твоей руки в моей. Не хватает того, как ты садился рядом со мной за столом и говорил вслух всё, что приходило тебе в голову, совершенно не думая о последствиях. Он хмурится. — Это был не я. Если ты надеешься, что однажды случится чудо и ко мне вернётся тот Драко с амнезией, то боюсь, для этого тебе придётся снова стереть мне память. — Вот именно! — горячо возражает она. — Всё это лишь показало, что здесь… — она указывает прямо на него, — …всё это время был замечательный человек. Нужно было только дать ему шанс проявить себя. Это был не какой-то другой Драко. Это был ты. Просто без окклюменции и без ненависти к самому себе. Драко качает головой и отводит взгляд. Слишком больно видеть надежду в её глазах. Видеть, как она ждёт, что он вдруг волшебным образом станет совершенно другим человеком. — Я люблю тебя, Драко Малфой. Постойте… Пожалуй, ради такой надежды всё-таки можно поднять глаза. Он снова смотрит на неё. На её родное лицо. На уязвимость, которую она даже не пытается скрыть. Гермиона сглатывает. На её прекрасных, таких знакомых губах появляется дрожащая улыбка. — Моё сердце откликается на остроту твоего ума, на щедрость твоей души. — Она делает короткую паузу, медленно проводя взглядом по его лицу, словно пытаясь запомнить каждую черту. — На силу твоей решимости. На глубину твоей преданности. Драко почти перестаёт дышать. Сердце колотится так сильно, что отдаётся в груди и в горле. Он лишь едва заметно качает головой. Губы шевелятся, но ни звука не выходит. Она повторяет его собственные слова. Словно сохранила их в Омуте памяти, а потом снова и снова пересматривала. Словно хотела запомнить каждое мгновение. — Я люблю твою мрачность. Твою нелепость. Люблю, что ты маменькин сынок, избалованный до невозможности… Он не выдерживает и тихо, недоверчиво смеётся. Гермиона улыбается ещё шире и продолжает: — …ревнивый, тщеславный, блестящий, внимательный, умеющий всё продумывать заранее… Я люблю тебя целиком. Всего. — Она не отводит взгляда. — И я не успокоюсь, пока все вокруг, включая тебя самого, не поймут, какой ты на самом деле удивительный и бескорыстный человек. — С каких пор?.. — едва слышно шепчет он, всё ещё не веря и качая головой. Гермиона поджимает губы, пытаясь скрыть улыбку, и её щёки вместе с кончиком носа снова слегка розовеют. — Вообще-то я всегда считала тебя красивым. Хотя на пятом курсе всё стало… гораздо хуже. — Она опускает взгляд на стол. — На шестом я, пожалуй, уже была немного… нет, не одержима, конечно, но Гарри подтвердит: после истории с Сектумсемпрой я едва его не убила. Драко с трудом верит собственным ушам. Наверное, именно поэтому вместо чего-нибудь умного или действительно важного он выдаёт первое, что приходит в голову. — Двойное почти-убийство. Весёлые были времена. Она смеётся и наконец снова поднимает на него глаза. (Всё ещё самый любимый звук на свете. Без сомнений.) — Но после твоего маленького турне с извинениями в начале прошлого учебного года… — Она пожимает плечами. — После этого я была уже безнадёжно потеряна. В это почти невозможно поверить. Что эта ведьма — обладательница Ордена Мерлина первой степени, всемирно известная, восхищающая весь магический мир, — могла полюбить именно его. Трусливого бывшего Пожирателя смерти. Словно услышав его мысли, она снова улыбается — тепло, с любовью и надеждой. — Мне совершенно не важно, кем ты был. Для меня важно, какой ты сейчас. Каким ты каждый день являешься. Он неисправим. Просто не может перестать наказывать самого себя. — И какой же я, по-твоему? На её щеках снова появляются ямочки. — Мой парень. Следующие пятнадцать секунд Драко способен лишь бессвязно заикаться. — Твой… Я… Это… — Просто это правильно, — упрямо отвечает она, явно забавляясь его реакцией. — Кем ещё ты можешь быть? — Идиотом, Гермиона. Её стул с противным скрежетом отъезжает назад. Она медленно, уверенно обходит стол, приближаясь к нему, затем отодвигает его стул ещё дальше, пока тот не упирается в книжный шкаф, освобождая место между ним и столом. — Ну да. — Она слегка склоняет голову набок, будто всерьёз обдумывает его слова. — Иногда ты и правда идиот. — Опершись бедром о стол, она улыбается ещё шире. — Но в основном ты мой замечательный парень. И мне очень хочется снова видеть тебя рядом — чтобы ты шептал мне на ухо всякие дерзости… и иногда кое-что похуже. Он оказывается на ногах прежде, чем успевает осознать, что делает. Упирается руками в стол по обе стороны от неё, запирая Гермиону в ловушке. Запах лаванды и лимона окутывает его, дурманит мысли, лишает способности рассуждать здраво. — Ты жестокая ведьма. Её улыбка становится ещё шире, между мягкими розовыми губами мелькают белые зубы. — И тебе это нравится. — Нравится. — Драко не может отвести взгляда от её медовых глаз. — Сейчас я тебя поцелую. — Думаю, давно пора. Их губы встречаются, и он чувствует, как его израненное сердце впервые за долгое время с надеждой бьётся о рёбра. Она всё такая же — к его счастью, необъяснимому счастью — сладкая на вкус. Как лето посреди зимы. Как самые несбыточные его мечты. И Драко мысленно благодарит Мерлина и всех, кто только может его услышать, за то, что библиотечные столы такие тяжёлые: можно прижать Гермиону к одному из них, целовать её жадно, без оглядки, и стол не сдвинется ни на дюйм. Её ладони бережно обнимают его лицо. Так нежно. Так ласково. А он никак не может перестать её целовать — настолько сильно любит. И это самый головокружительный, самый исцеляющий сердце миг за всю его несчастную жизнь. Солнце льётся в окна, согревая их. В воздухе уже чувствуется весна. Снег наконец начал отступать. И Драко Малфой целует Гермиону Грейнджер, теперь всё именно так, как всегда и должно было быть.

***

Позже тем же вечером, расставляя книги по полкам во время первого из многих наказаний за неподобающее поведение в библиотеке, Драко бесшумно подходит к Гермионе сзади и забирает книгу из её рук. Она стоит на цыпочках, пытаясь дотянуться до верхней полки. — Помочь, милая? Он шепчет ей прямо в волосы, дыханием касается золотистой кожи, усыпанной веснушками, а свободной рукой мягко обнимает за талию, скользит ладонью по животу и притягивает к себе так, что они снова соприкасаются. Гермиона с озорной улыбкой оглядывается через плечо. — Я уж думала, ты никогда не предложишь.