Crazy in love

Хэллоуин закончился. Гости уехали. Дом опустел. Фаргиз выключила свет в гостиной, пожелала спокойной ночи и ушла к себе. Внизу стало темно. Только наверху, в комнате Шарля, горела лампа — тёплый, янтарный свет, который не резал глаза, но позволял видеть. Шарль поднялся наверх. Не торопился. Каждая ступенька скрипела под ногами — он знал этот скрип. Жил здесь уже несколько месяцев. Привык. Комната встречала его тишиной. Он лёг на кровать. Не раздевался — просто лёг поверх одеяла. Смотрел в потолок. Вспоминал. Тыквы, пауки, гирлянды. Костёр во дворе. Кими, который смеялся, запрокинув голову, и голос его разлетался по всему саду, как будто счастье могло быть таким громким. Макс, который смотрел на него — только на него. Улыбался краешком губ. Не широко, не ярко. Но так, что внутри разливалось тепло. Я был счастлив, — подумал Шарль. — Я правда был счастлив. Он закрыл глаза. Улыбнулся в темноту. И уснул. Ему приснился сон. Учебная комната. Стол. Книги. Тетрадь, открытая на середине. Ручка рядом. Свет жёлтый, больной — как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым и трудно дышать. Он сидит за столом. Шарль пытается пошевелиться — не может. Руки прижаты к столу невидимой силой. Ноги не двигаются. Даже пальцы не слушаются. Нет, — думает он. — Только не снова. Сзади — шаги. Тихие. Медленные. — Тшш, — слышит он. — Не бойся. Рука ложится на плечо. Пальцы — горячие, липкие. Пять точек, которые жгут сквозь ткань рубашки, оставляют следы. — Не надо, — хочет сказать Шарль. — Пожалуйста, не надо. Голоса нет. Только хрип вырывается из горла — слабый, жалкий, чужой. Учитель наклоняется. Прижимается губами к шее. Шарль чувствует язык — влажный, чужой, живой. Он хочет закричать — не может. Хочет оттолкнуть — руки не двигаются. Нет. Нет. Пожалуйста. Я же улыбался. Я был счастлив. Почему он вернулся? Учитель сжимает пальцы на горле. Шарль не может дышать. Лёгкие горят. В глазах темнеет. — Ты никуда не денешься, — шепчет учитель. — Ты мой. Он зажимает Шарлю рот ладонью. Пальцы — сухие, горячие, с запахом табака и пота. Вдавливаются в губы, в щёки. Шарль чувствует кожей каждый миллиметр чужой ладони. — Не плачь, — говорит учитель. — Всё будет хорошо. Шарль плачет. Слёзы текут на чужую ладонь. Он просыпается с криком. Крик вырвался из горла сам — сорванный, хриплый, чужой. Шарль не узнаёт свой голос. Он вообще ничего не узнаёт. Комната — его комната — но чужая. Потолок чужой. Стены чужие. Свет от лампы — чужой. Он садится на кровати. Задыхается. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Руки трясутся. Всё тело трясётся. Он забивается в угол кровати. Спиной к изголовью. Подтягивает колени к груди. Обхватывает себя руками — но руки не слушаются, они дрожали, скользят по коже, не могут сжаться. Воздуха нет. Он открывает рот, хватает ртом — лёгкие не наполняются. Грудная клетка сжалась — как тогда, на лестнице. — Макс, — шепчет он. Голос ломается, слова застревают. — Макс, вы здесь? Тишина. Только часы на стене тикают. Только сердце колотится. — Макс, где вы? — громче. — Вы же обещали. Вы сказали — всегда будете рядом. Почему вы ушли? Никто не отвечает. — Макс! — крик разрывает тишину, ударяется в стены, возвращается эхом — чужим, пустым, мёртвым. — Макс, пожалуйста! Не оставляйте меня одного! Мне страшно! Я не могу один! Он закрывает лицо руками. Плечи ходят ходуном. Слёзы текут сквозь пальцы. Дверь открывается. Макс не спал. Он лежал в кровати, смотрел в потолок, слушал. Он всегда слушал по ночам. Сначала он услышал всхлип. Тихий, сдавленный. Потом — голос. Шарль звал его. Макс вскочил. Не включал свет. Побежал. Дверь в комнату Шарля была не заперта. Он ворвался внутрь. Шарль сидел в углу кровати. Сжался в комок. Ладони закрывали лицо. Плечи ходили ходуном. Он плакал. Громко. Навзрыд. Макс сел на край кровати. Не касался. — Шарль, — позвал он. — Шарль, это я. Макс. Ты в своей комнате. Ты в безопасности. Шарль не слышал. Не открывал лица. — Снова он, — бормотал он. — Снова его руки. Снова его губы. Я чувствую их до сих пор. Я не могу дышать. Ингалятор потерян. Я умру. Один. — Ингалятор здесь, — сказал Макс. — На тумбочке. Видишь? Шарль не слышал. — Я один, — повторял он. — Снова один. Все ушли. Все уходят. Он сказал, что никуда не уйдёт. А я не хочу, чтобы он был. Я хочу, чтобы он исчез. Я хочу забыть. Я не могу забыть. — Шарль, — сказал Макс громче. — Посмотри на меня. Шарль убрал руки от лица. Глаза красные, опухшие. Он смотрел на Макса — и не узнавал. — Вы? — голос чужой, сломанный. — Я здесь, — сказал Макс. — Я всегда здесь. — Мне снилось, — сказал Шарль. — Снова он. Снова его руки. Снова его губы. Я не мог крикнуть. Я не мог дышать. Ингалятора не было. — Ингалятор здесь, — повторил Макс. — На тумбочке. Шарль посмотрел на тумбочку. Ингалятор лежал на виду. — Он не укатился, — сказал Шарль. — Он не укатился, — повторил Макс. — И я здесь. Шарль смотрел на него. Плакал. Но уже тише. — Я не хочу быть один, — сказал он. — Я не хочу, чтобы он приходил. Я не хочу чувствовать его руки. — Ты не один, — сказал Макс. — Я здесь. Я не уйду. — Дыши со мной, — сказал Макс. — Как Дэвид учил. Вдох. Выдох. Считай до четырёх. Шарль кивнул. — Раз-два-три-четыре, — сказал Макс. — Вдохни. Шарль попытался. Воздух не шёл. — Не могу, — прошептал он. — Можешь, — сказал Макс. — Я с тобой. Шарль попробовал снова. Вдохнул маленький, рваный глоток. — Задержи. Раз-два-три-четыре. — Выдохни. Раз-два-три-четыре. — Ещё раз. — Я не могу, — прошептал Шарль. — Можешь. Я с тобой. Они повторяли снова и снова. Дыхание выравнивалось. Дрожь уходила. Слёзы высыхали. — Я не хочу спать, — сказал Шарль. — Не спи, — сказал Макс. — Я здесь. — Расскажите что-нибудь, — попросил Шарль. — Что угодно. Чтобы я слышал ваш голос. Макс начал рассказывать про Хэллоуин. Про Келли, про Ландо, про Оскара, про Кими. Шарль слушал. Не перебивал. Через час он уснул. Макс сидел на краю кровати. Смотрел на него. Спи, — думал Макс. — Спи. Я здесь. Утром Шарль не встал. Лежал на кровати — в футболке и штанах. Смотрел в стену. Не повернулся, когда Макс вошёл. Не ответил, когда Макс сказал «доброе утро». Макс поставил чай на тумбочку. Горячий. С мёдом. — Вот чай, — сказал он. — Когда захочешь — выпей. Шарль молчал. Макс посидел немного. Вышел. Закрыл дверь. Чай остыл. Шарль не притронулся. Фаргиз принесла завтрак. Тарелку с нарезанными овощами. Поставила на тумбочку. Убрала остывший чай. Вздохнула. Шарль смотрел в стену. Не ел. Фаргиз ушла. Тарелка осталась. Через час Макс зашёл. Тарелка была почти полная. Он ничего не сказал. Унёс. Дни текли, Шарль лежал на кровати. Смотрел в стену. Мысли приходили редко. Он вернулся, — думал Шарль. — Я думал, он ушёл. Тыквы, зефир. Я смеялся. А он всё равно вернулся. Он вспомнил руки учителя на шее. И не мог дышать. Макс сидел в коридоре на полу. Прислонился к стене. Дверь в комнату Шарля держал открытой. Он почти не ел. Фаргиз приносила салат — ковырял вилкой, отодвигал тарелку. Похудел. Он почти не спал. Каждые два часа вставал, подходил к двери, слушал. Дышит ли? Тишина. Если бы он плакал, я бы знал, что он жив, — думал Макс. На работе — контракты, звонки, проблемы. Макс отключил телефон. Пусть всё горит. Каждый день он заходил в комнату. Садился на стул. Брал Шарля за руку. — Я здесь. Шарль молчал. — Я не уйду. Шарль молчал. Макс сжимал его руку. Надеялся. Ты права. Дэвид был. Не раз. Он приезжал, сидел на полу в комнате Шарля, молчал, не задавал вопросов. А потом выходил в коридор и говорил с Максом. Коротко. Жёстко. Без ложной надежды, но с верой. Дэвид приехал на пятый день. Макс встретил его внизу. Не спал. Не ел. Глаза красные, опухшие. — Он наверху, — сказал Макс. — Я не знаю, что с ним. Он ничего не ест,даже не говорит. Дэвид кивнул. Поднялся наверх. Шарль лежал на кровати. Футболка, штаны. Смотрел в стену. Не повернулся, когда Дэвид вошёл. Дэвид сел на пол. Не на стул — на пол. Сложил руки на коленях. Не спрашивал «как ты». Не говорил «не бойся». Просто сидел. Тишина. Долгая. Тягучая. Через час Дэвид вышел. Макс ждал в коридоре. — Он не говорит, — сказал Макс. — Пустота, — сказал Дэвид. — Защита. Мозг отключает всё, чтобы не чувствовать боль. Это рецидив. — Сколько это будет длиться? — Не знаю. Неделю. Две. Месяц. — А если не выйдет? Дэвид посмотрел на него. — Выйдет. Он дышит. Он держит тебя за руку. Он ещё здесь. — Он не держит, — сказал Макс. — Я беру его за руку. Он не сжимает. — Он не отнимает, — сказал Дэвид. — Это уже что-то. Макс кивнул. Дэвид ушёл. Он приезжал ещё трижды. Сидел на полу. Молчал. Шарль смотрел в стену. Дэвид не лез. Не давил. Просто был. А потом — уходил. Оставляя после себя тишину. Келли приехала через две недели. Она не звонила. Не предупреждала. Просто приехала. Потому что чувствовала. Потому что Макс не отвечал на звонки. Потому что тишина в телефоне была слишком громкой. Ландо и Оскар были с ней. Машина остановилась у ворот. Келли вышла первой. Посмотрела на дом. В окнах было темно — ни одного света. Только наверху, в конце лестницы, горела лампа. Тускло. Едва-едва. — Что-то не так, — сказал Ландо. Голос тихий, неуверенный. Келли не ответила. Пошла к входной двери. Ландо и Оскар за ней. Внутри было темно. Фаргиз не было видно. Келли подошла к лестнице. Подняла голову. Лампа наверху горела. Она начала подниматься. Медленно. Ступенька за ступенькой. Ландо и Оскар следом. Тишина. Только скрип половиц. Наверху, в коридоре, сидел Макс. На полу. Прислонился к стене. Не спал. Глаза красные, опухшие. Он похудел — лицо заострилось, скулы выступали, под глазами залегли тени. Келли остановилась. Посмотрела на него. Потом перевела взгляд на дверь. Свет горел внутри. Она подошла. Заглянула. Шарль лежал на кровати. В простой футболке и штанах. Не в халате. Смотрел в стену. Даже не моргал. Лицо бледное, глаза красные, опухшие. На тумбочке стояла тарелка с овощами — огурцы, помидоры, перец. Надкусанные. Рядом — стакан воды, почти полный. Келли смотрела на него. На пустые глаза. — Шарль, — позвала она тихо. Ничего. — Шарль, это я, Келли. Ничего. Ландо подошёл сзади. Заглянул через плечо. Открыл рот, чтобы что-то сказать — и не смог. Слова застряли в горле. Он всегда знал, что сказать. А здесь — не знал. Оскар сжал его руку. Не говорил ничего. Просто держал. Келли повернулась к Максу. — Что случилось? — спросила она. Голос дрожал. — После Хэллоуина. Ночью. Кошмар. Проснулся с криком. Звал меня. А на следующий день перестал говорить. Он смотрел в пол. — Две недели уже. Не выходит. Не ест. Только овощи. Я сижу здесь. Слушаю. Дэвид был у него.Он сказал мне,что это рецедив. Келли прижала ладонь ко рту. Слёзы текли по щекам. Ландо стоял молча. Смотрел на Шарля. Я не могу помочь, — думал Ландо. — Я всегда знал, что сказать. А теперь — нет. Оскар не отпускал его руку. Келли села на пол рядом с Максом. Оскар и Ландо чуть дальше. — Макс мы останемся — произнесла она хрипло. Макс кивнул. Слов не было. На пятнадцатый день,Келли не выдержала. Она спустилась вниз. Вышла на крыльцо. Ночной холод обжёг лицо. Фонари ещё не зажглись. Двор утопал в серых сумерках. Она достала телефон. Нашла номер Джорджа. Пальцы дрожали — от холода, от усталости, от того, что она боялась произнести это вслух. Звонок. Гудки. — Келли? — голос Джорджа. — Джордж, — голос Келли дрогнул. — Шарлю плохо. Снова. Рецидив — так Дэвид — психолог — сказал. Джордж молчал. Келли слышала, как тишина на той стороне стала другой — не фоном, а напряжённым, настороженным ожиданием. — Что случилось? — спросил Джордж. — После Хэллоуина. Ночью. Кошмар. Проснулся с криком. А на следующий день перестал говорить. Джордж не перебивал. Ждал. — Не выходит из комнаты. Не ест. Только овощи — и то через силу. Макс на полу в коридоре — не спит, не ест, сам на себя не похож. — Келли замолчала. Внутри всё горело. — Я не знаю, что делать, — выдохнула она. — Мы все здесь.Ландо, Оскар. Сидим в коридоре. Ждём. А он смотрит в стену. Дэвид сказал — ждать. — Мы приедем, — сказал Джордж. Коротко. Просто. — Спасибо, — шепнула Келли. Она положила трубку. Джордж и Кими приехали утром. В доме было темно. Келли встретила их внизу. Глаза красные, опухшие. Она не плакала — выплакала уже. — Он наверху. Они поднялись. В коридоре — Макс, Ландо, Оскар. Все на полу. Все молчат. Тишина плотная, тяжелая — давит на уши. Джордж подошёл к двери. Заглянул. Шарль лежал на кровати. В простой футболке и штанах. Смотрел в стену. Не поворачивался. Не моргал. Лицо бледное, глаза красные, опухшие. На тумбочке — тарелка с овощами. Надкусанные огурцы, помидоры, перец. Рядом — стакан воды. Джордж смотрел. Внутри что-то перевернулось. Не потому что он любил Шарля — он почти не знал его. А потому что он смотрел на Макса. Макс сидел на полу в коридоре. Прислонился к стене. Не спал. Глаза красные, опухшие. Похудел — лицо заострилось, скулы обтянула кожа. Под глазами — тени. Он смотрел в одну точку. На дверь. На комнату, где Шарль лежал как пустой. Джордж знал Макса много лет. Видел его в переговорах, когда тот не оставлял камня на камне. Видел его в драках, когда он не чувствовал боли. Видел его на грани краха, когда рушились контракты, когда враги подступали, когда, казалось, мир вот-вот обрушится. Макс всегда стоял. Собранный. Жёсткий. Непробиваемый. Прошло уже почти три недели с Хэллоуина. Три недели Макс почти не спал, почти не ел, не отвечал на звонки и не выходил из дома. Три недели он сидел в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на дверь, за которой лежал мальчик, ставший его жизнью. Джордж сел рядом. Не касался. Просто — рядом. — Как он? — спросил Джордж. Голос тихий. — Никак, — ответил Макс. — Не ест. Не пьёт. Не говорит. Не спит. Он просто существует. Макс замолчал. — Пустой, — сказал он, глядя в пол. — Он словно пустой. Я беру его за руку — он не сжимает. Я говорю «я здесь» — он не поворачивается. Я говорю «я люблю тебя» — ничего. Как будто внутри никого нет. Голос дрогнул, но Макс не заплакал. Сцепил зубы, сжал кулаки. Джордж смотрел на него. На его осунувшееся лицо. На тени под глазами. На руки, которые дрожали — совсем чуть-чуть, но Джордж заметил. Он понимал. Не потому что знал, каково это — терять кого-то заживо. А потому что знал Макса. Знал его молчаливые обещания. Знал, что если Макс сказал «я здесь» — он будет здесь всегда. Даже если ты не слышишь. Даже если не веришь. Даже если внутри пустота. Джордж не говорил «всё будет хорошо». Не говорил «ты сильный». Не говорил «он выйдет». Он просто сидел рядом. Как сидел всегда — в самые тяжёлые моменты, когда Макс терял дело, когда враги подступали, когда мир рушился. Они не обсуждали это. Не говорили красивых слов. Просто были рядом. — Ты не спал, — тихо спросил Джордж. — Нет. — Ел? — Не хочется. — Когда в последний раз? Макс не ответил. Посмотрел на дверь. Джордж не стал давить. — Я здесь, — сказал он. Макс кивнул. Не повернулся. Но плечи чуть расслабились. Джордж смотрел на дверь. Он знал, что ничего не может сделать. Не мог вытащить Шарля из пустоты. Не мог заставить Макса поесть или поспать. Не мог ускорить время. Мог только — быть рядом. Келли, Ландо, Оскар и Кимми спустились в низ,Келли заставила.Пригрозила, что если и они слягут, то ее вообще не станет. Джордж не говорил «я понимаю». Не говорил «ты не один». Просто сидел. Потому что этой крепости не нужны были слова. Они сидели в коридоре. Вдвоём. Крепость, которую не разбить. Тишина, которая говорит громче слов. Джордж слышал их шаги, их тихие голоса. Но не звал. Сейчас — только он и Макс. Как много лет назад. Как всегда. Крепость. — Спасибо, — прошептал Макс. Голос сорванный, чужой. — За что? — спросил Джордж. — Что приехал. Джордж не ответил. Положил руку на плечо Макса. Не сжал. Просто положил. Крепость.