Crazy in love

Воспоминание 24 года назад... Элкан помнил всё. Как был рядом, когда отец Макса погиб. Когда Макс был разбитым, и Элкан не знал, как ему быть, что делать. Но он просто был рядом. Как Макс учил его играть в шахматы. Как они вместе проигрывали и выигрывали. Списывали на экзаменах. Как Макс защищал его от старших мальчиков. Как они вместе дрались с ними. Как смеялись ночью, когда весь пансион спал. Элкан помнит тот день. Они сидели на крыше общежития, смотрели на закат. Макс смеялся, запрокинув голову, не сдерживаясь. Ветер трепал его тёмные волосы, и Элкан подумал: «Я никогда не видел никого красивее». Он не сказал. Не мог. Слишком боялся потерять всё, что имел. Дружбу, которая началась в 6 лет, когда они впервые познакомились на дне рождения отца Макса. Элкан тогда протянул руку, предложил: «Будем дружить?» Макс пожал её. И с тех пор они были неразлучны. Ландо, Оскар, Келли и Джордж лишь изредка встречались с Элканом — не сказать, что у них были тёплые отношения, но нейтралитет они держали. Элкана интересовал только Макс. Элкан закончил университет раньше срока. Как и Макс. Они оба были гениями — или просто слишком упрямыми, чтобы тратить время на то, что уже знали. Воспоминание. 13 лет назад. — Макс, прекрати ныть и пошли на занятие. Блондин лежал на поле для гольфа, раскинув руки, с закрытыми глазами — так словно хотел обнять всё поле. Летний ветер колыхал зелень травы, и светлые волосы Макса распластались по траве. Дыхание ровное, почти спящее. Элкан держал клюшку в руках, но так и не воспользовался ею. Стоял рядом. — Не хочу. И вообще, может, не пойдём? Элкан замер. Солнце падало на Макса, высвечивало золотые нити в волосах, подчёркивало резкие скулы, расслабленные губы. Он смотрел на него — и всё переворачивалось внутри. Как ты можешь быть таким красивым и беспечным? Как не замечаешь, что я не могу дышать, когда ты рядом? Он сделал шаг вперёд, потом остановился. Направил клюшку на лицо приятеля. — Вставай, а то замёрзнешь. И прекрати ныть, ты должен… Не успел он договорить, как Макс схватил клюшку и опрокинул его на себя. Всё произошло слишком быстро — Макс перевернул их. Теперь Макс нависал над Элканом. Они пыхтели оба, глядя глаза в глаза. Глаза Макса просто завораживали, захватывали в плен — словно выхода от этих глаз не найти. Но тут Макс, разглядывая растерянное лицо Элкана, рассмеялся. — Ну ты даёшь! Ты расслабил бдительность. Ты проиграл. Смеялся во весь голос. А у Элкана чуть сердце из груди не выпрыгнуло. — Ты с ума сошёл? — произнёс он, еле держа свой голос. — И вообще… ты как мог? Вот так вот? У него слов не находилось, чтобы что-то возразить. — Ой, всё-всё, сейчас начнёшь, как обычно. — Что значит «как обычно»? И вообще, ты так мог пострадать. У меня же в руках клюшка как-никак. — Значит, ты бы ею меня избил? Или покалечил? Элкан закатил глаза. Снова он. Снова эта задорность. — Прекрати. Знаешь же, что нет. — Ну всё-всё, не хмурься. Вставай. На этих словах Элкан поднялся, отряхивая одежду. — Ты можешь так заболеть. Пошли уже. Макс до сих пор смотрел на него. Один глаз от светящего солнца был прикрыт. — Ты всегда так беспокоишься обо мне? Элкан взглянул на него. Если бы ты знал, как именно я хочу заботиться о тебе. — Если мы сейчас не вернёмся, будет скандал. А ты знаешь, мой отец сильно злится. Макс тяжело вздохнул, поднялся. Подошёл, положил руку на плечо, сжал. — Спасибо, Эл. Правда. Ты хороший друг. Ты моё всё. Элкан замер: эта рука, эти слова. Он хотел чувствовать и слышать их совсем по-другому. — Пошли уже, — моргнул ему Макс. — А то опоздаем. Элкан не сдвинулся с места, смотря на удаляющуюся фигуру. Ты сказал «ты моё всё», — подумал он. — Но не так, как мне нужно. И возможно, никогда не скажешь. Он сжал клюшку до побелевших костяшек. Он любил его всё это время, всю их дружбу. Он помнил каждое прикосновение, улыбку, смех. С их первой встречи. Он стоял в коридоре. За дверью говорил отец. Голос глухой, тяжёлый. Мать плакала. Элкан не видел их лиц — только слышал слова. — Не говори мне, что ты убил человека ради какой-то компании, — голос матери был надрывным. Она плакала, прикрывая руками лицо. Элкан чувствовал этот приглушённый плач. — Как ты мог? Вы были с ним друзьями. — Ты ничего не понимаешь, — ответил он ей с раздражением. — Это империя, которая даёт всё. И я хотел её. Где я был бы, если бы не его влияние? Так что это только бизнес. И теперь он мой. Элкан прижался лбом к холодной стене. Сжал кулаки. Не дышал. В груди завелась боль колючая, которая росла. Он стал соучастником сам того не желая. Потом год. Каждый день он видел Макса. Каждый день хотел сказать. Каждый день открывал рот — и не мог. Горло сжималось. Страх быть преданным оказался сильнее страха предать. Он видел морщинку между бровями Макса, когда тот волновался. Видел, как его лицо светлело, когда Элкан отвечал: «Всё нормально, устал». И каждый раз это «всё нормально» ложилось на сердце ещё одним камнем. Он выбирал. Каждый день. Выбирал отца. Выбирал компанию. Выбирал власть, статус, империю. Выбирал молчание. Потому что сказать правду — означало потерять Макса сразу. А молчать — надеяться, что правда никогда не всплывёт. Правда всплыла. Макс пришёл неожиданно. Без стука. Без звонка. Элкан услышал шаги — и замер. Узнал их. Тяжёлые, чужие. Он не поднял головы. Смотрел в стол. На свои руки. Пальцы побелели, вцепившись в край. Макс остановился на пороге. Не прошёл дальше. Стоял и смотрел. Элкан чувствовал этот взгляд. Жёсткий. Холодный. Чужой. Он поднял голову. Лицо Макса было холодным. Ни одна эмоция не поскользнулась — только холодная расчётливость. — Ты знал? — только и спросил Макс. У Элкана в душе всё перевернулось. Он знал, зачем пришёл Макс. Но пересилить себя не мог. Оставить отца, империю, влияние, статус. — Да, знал, — ответил он сухо. Но ему показалось, что на конце голос дрогнул. Элкан поднял взгляд, вглядываясь в его лицо. Макс молчал, ждал. Элкан ожидал всего: крика, драки. Но он просто сжал челюсть, развернулся и ушёл. И вскоре Элкан потерял то, что так упорно старался сохранить. Через пару дней компания перешла к Максу. Статус и влияние — тоже. Элкан остался один. Отец скончался через месяц — болезнь забрала его. После его смерти он обещал себе, что заберёт у Макса всё. Отомстит. Он похоронил все те чувства, что так долго испытывал. Утро было светлым и серым одновременно. На улице светило солнце — холодное, но полное той свежести, что добавляет аромата. Снег всё лежал сугробами. Где-то белки бегали, собирая шишки. Шарль зашевелился. Он лежал на плече Макса. Макс спал на спине, закинув одну руку за подушку, его дыхание было равномерным, спокойным. Шарль почувствовал, как ногу сильно свело. Он хотел пошевелить ею, но судорога свела сильнее. Он взвизгнул, ёрзая. — М-мааакс, проснись, — заныл Шарль. Боль была острой, словно одно лишнее движение — и мышцы вот-вот разорвутся. Макс, услышав своё имя, открыл глаза. Сердце быстро заколотилось от неожиданного пробуждения. Он взглянул на Шарля — тот жмурился, сжавшись и сжимая простынь. Макс поднялся, осматривая. — Что случилось, Шарль? — Макс… нога… помоги, — ныл Шарль. Слёзы от боли вот-вот готовы были политься из глаз. — Её судорогой свело. Макс откинул одеяло. И вправду — правую ногу свела икроножная мышца. Это было заметно. Она стала камнем. Он дотронулся, ощущая серьёзность. И как только рука коснулась туда, Шарль всхлипнул. — Макс… больно… — Знаю, знаю, облачко, — Макс тут же как ошпаренный убрал руку. — Так, теперь… Он помнил, что нужно делать. — Тебе придётся чуть приподнять и вытянуть ногу. Шарль взглянул мокрыми глазами на Макса. — Что? — едва слышным голосом произнёс он. — Нет, Макс, я не смогу. Такое чувство, что её сейчас просто может разорвать. Макс вздохнул, выдохнул. Он знал, как это, у него часто бывало такое. Но беспокойство никуда не ушло. — Шарль, доверься мне, хорошо? — мягко произнёс Макс, чеканя каждое слово. Шарль зажмурился, снова кивнул. Стонал от боли. Он сел. Макс взял его ногу, выпрямив, за что Шарль всхлипнул, вцепившись в простыни. — Так, теперь не сгибать колено. Макс действовал быстро. Он зафиксировал ногу и тянул стопу и пальцы на себя, чтобы расслабить икроножную мышцу. Её должно было отпустить. Шарль дышал глубоко, пытаясь держаться. И всё же одна слеза скатилась по лицу. Пока Макс силой, как требовалось, растягивал мышцу. Через пару секунд судорога начала отпускать. Макс мягко стал массировать стопу Шарля. Не отпускал, иначе судорога могла вернуться снова. Шарль чуть расслабился, когда острая боль начала отпускать. Он разжал пальцы, которые скомкали простынь. Шмыгнул, приоткрыл глаза. Макс сидел у его ног. Нежные прикосновения Макса расслабляли. Кожа Шарля была словно нежный шёлк — мягкой. В конце концов мышца полностью расслабилась. Шарль выдохнул. Макс только сейчас обратил внимание на Шарля — такого сонного и растерянного. Глаза, нос и щёки были красными от слёз. Он продолжал массаж. — Всё хорошо, облачко, всё в порядке, всё уже прошло. — Я думал, у меня нога порвётся, — заявил Шарль сухим голосом. Макс издал смешок. — Нет, Шарль, я бы не позволил, чтобы что-то такое случилось. Он поглаживал его ногу. На Шарле были спальные шорты выше колен и синяя рубашка, которую он ночью забрал у Макса. Пальцы Макса замедлились. Он поднял глаза. Встретился с растерянным взглядом Шарля. Усмехнулся — и резко притянул его к себе, схватив под колени. Макс оказался между бёдер Шарля. Живот открылся от задравшейся рубашки. Шарль ахнул. Замер на секунду. Сердце колотилось где-то в горле. Он вдруг осознал, насколько это смущает. Почему сейчас эта поза такая открытая и закрытая одновременно? Может, из-за ясности дня? Он не выдержал взгляда Макса. Резко прижал ладони к лицу, прячась. — А почему мы прячемся? — нависая, произнёс Макс. Шарль чувствовал жар лица ладонями. Он покачал головой в знак отрицания. — И что это значит? М? — всё допытывался Макс. Он понял, что ответа не дождаться, и решил действовать своими способами. Опустился вниз и начал целовать живот — именно там, где был шрам. Оставил засос. Шарль вдохнул, инстинктивно втягивая живот. Мурашки побежали по коже. Шарль кожей чувствовал улыбку Макса. Макс продолжал целовать и сжимать талию. На ней от вчерашних его стараний остались отпечатки в виде синяков. Он сжал её на этом же месте, и Шарль издал уже стон. Он нежно поглаживал большими пальцами изгибы. — С чего мы вдруг такие скромные стали? Вчера ты вовсю меня соблазнял в открытую. А что сегодня стало? Что ты резко стал скромницей? — говорил он всё это между поцелуями. Шарль чуть не задохнулся от услышанного. Он ведь вчера… Аыгхх — простонал он от воспоминаний. Макс был прав. Чёрт, он осмелел. Тут Макс поднялся на уровень лица Шарля, которое было прикрыто руками. — Открой мне своё личико. Ну же. Шарль продолжал сильнее придавливать руки. Он не мог сейчас так. Нет, ему теперь неловко смотреть в глаза. Макс хотел сейчас посмотреть в это переполненное эмоциями лицо. Макс пошёл другим ходом. Он начал целовать руки Шарля. На правой тыльной стороне задержался, прижавшись сильнее, вытянул её губами и оставил влажный след. Шарль дёрнулся. Максу так нравилось сдавать решимость Шарля. — Так значит, я даже поцелуя не получу за оказанную помощь? — специально жалобно, тихо промямлил Макс. Шарль… как он мог… Но это значило бы пересилить себя, проиграть. Он хотел задушиться этими руками. Но и без награды его нельзя было оставить. Он сначала замешкался, а потом быстро открыл алое лицо от смущения и хотел было быстро чмокнуть. Но не тут-то было. Макс тут же впился в губы. Шарль опешил.Ну вот и всё. Он проиграл. Макс целовал жадно, настырно. Шарль закатил глаза, издав стон, который тут же был поглощён Максом. Макс улыбнулся в поцелуй, осознавая свою победу в этой их маленькой игре. Шарль обвил руками шею Макса и одной рукой запустил пальцы в волосы на затылке. Воздух начал заканчиваться. Макс отстранился, опустился сразу к щеке, целуя, спускаясь к шее. Шарль ахнул, приоткрыв губы. Макс покрывал каждый участок на ней поцелуем, не то укусом. У впадинки у ключицы прикусил косточку, оставляя там метку, и так стал покрывать остальное. Потом снова начал возвращаться к лицу. К уху, прикусив его. — Это тебе за твоё упрямство и за задержку моей награды. Шарль хотел возмутиться, но не смог — Макс снова накрыл его губы. Макс поднялся, поднимая за собой, не прерывая поцелуй. Шарль не успел ничего обдумать. Он обвил его талию ногами, держась. Макс держал его под бёдра, идя в сторону ванны. Он уже было дошёл, как тут Шарль резко остановился. — Макс, какое сегодня число? Макс приоткрыл глаза, обдумывая резкий, неожиданный вопрос Шарля. — Ну, 30 декабря… А что случилось? У Шарля глаза чуть на лоб не вылезли. — Как мы могли забыть, Макс! Скоро Рождество! А мы даже ничего не украсили: ни ёлку, ни купили. Я даже подарки не выбрал. Как я мог забыть! — уже раздосадованный Шарль откинулся на плечо Макса. Макс честно сглупил, забыв о таком. Но когда он должен был помнить, когда его жизнь перевернулась вверх дном из-за Шарля? Он знал, что это не оправдание. Он просто забыл. — Шарль, не расстраивайся так. У нас есть время всё украсить. И ёлка тоже есть, её просто надо достать. Я напишу сейчас всем, чтобы они приехали и помогли нам, хорошо? — поцеловал он его в макушку, подбадривая. — Ёлка в подвале? — спросил Шарль, прижимаясь ближе. — В кладовке. Я сам её туда засунул в прошлом году и забыл. — Надеюсь, ты не заставишь меня тащить её одного, — шепнул Макс ему в макушку. Шарль тихо засмеялся. — Ты сильный. Справишься. А я буду украшать. На лице Шарля расцвела улыбка. Вот он всегда так — находит выход из каждой ситуации. Ради меня. Он сильнее прижался. И тут же возникла одна мысль. Он хотел оставить след. Чтобы Макс потом смотрел в зеркало и вспоминал это утро. Чтобы все видели — у Макса есть кто-то, кто его кусает. Он приблизил губы к месту, где начинается шея и плечо, и прижался к нему губами, а следом — и зубами. Макс всхлипнул, издав вдох. Чего-чего, а вот такого он не ожидал. Шарль укусил не больно — приятно, так что у Макса всё внутри сжалось. Макс прикрыл глаза, сжал челюсть, сделал глубокий вдох — пытаясь взять себя в руки. Потом улыбнулся. Шарль, удостоверившись в надёжности оставленной метки, отстранился, разглядывая своё творчество. У него дыхание перехватило. Этот укус так красиво смотрелся — несомненно, он вписывался. Он повернулся к Максу и чмокнул его в щёку. — Теперь можем уйти, умыться и собирать дом к Рождеству, — качнул он ногами, давая знак, чтобы тот продолжил путь. Макс тяжело дышал. Прикрыл глаза, сжал челюсть, сделал глубокий вдох — пытается взять себя в руки. Потом улыбнулся и пошёл дальше. Он его так в могилу сведёт. В ванной слышался плеск воды, где-то скрипнула половица. Разговоры и смех наполнили ванную. Шарль звонко рассмеялся, окатив Макса водой. Только этого не хватало для полного счастья. Они сидели за завтраком. Макс достал телефон, что-то печатая. Тут же пришло уведомление на телефон Шарля. Он его добавил в группу. Тут же в чате появились первые сообщения. Ведьма (Келли🧙🏼): Ого, у нас пополнение. 🤩 Папайя (Ландо🥭): Приветствуем наше солнышко 😎 Ответственный (Оскар👨‍🎓): Доброе пожаловать, Шарль. Это было весьма неожиданно, но желанно. Дива (Джордж💫): А вот и долгожданный гость. Добро пожаловать. Кимми (Кудряшка): Шарль, как я рад! Добро пожаловать 🥳 Шарлю стало так тепло на душе, он с улыбкой читал каждое сообщение. Макс (Чёрт 😈): Да-да, это всё очень хорошо, но вот что от вас требуется. Нам надо подготовить дом к Рождеству. Приезжайте сегодня. Ведьма (Келли🧙🏼): Я щас буду, ждите. Папайя (Ландо🥭): Я тоже. Дива (Джордж💫): И мы с Кимми тоже будем. Ответственный (Оскар👨‍🎓): Я тоже, как только закончу… Чёрт, Макс, у тебя встреча в 10! Келли, почему ты промолчала? Я всё должен помнить, что ли? Макс, у тебя 30 минут, чтобы собраться, я поеду с тобой, заберу тебя. Ведьма (Келли🧙🏼): Ты что орёшь? Ну забыла я! Ты же есть, поэтому всё пучком, чего трагедию устроил. 🙄 Ты же всё равно у себя всё фиксируешь. Ответственный (Оскар👨‍🎓): Келли, интересно, если бы меня тут не было, что бы ты делала?.. Неужели лично пошла бы искать меня, чтобы я записал даты встреч? Келли (Ведьма🧙🏼): Конечно, а ты как думаешь? Куда я без такого Оскара, как ты? М? Правильно, из подземелий достану, если нужно ☺️🥰 Оскар (Ответственный👨‍🎓): Это страшно. Не говори таких вещей. ☠️ Ведьма (Келли🧙🏼): Хахахаххахахахахаха, нет, ну уж слишком вы полезные 😚 Папайя (Ландо🥭): Теперь мне страшно... 😶‍🌫️ Макс, мне кажется, она всех в стае держит, и кажется, надо опасаться её. Оскар (Ответственный👨‍🎓): Я с Юки заеду за тобой. Шарль смеялся во весь голос. — Макс, у вас так всегда? Макс побелел от напоминания о встрече. Чёрт, он забыл. Акционеры, инвесторы… Он сжал переносицу руками, вздыхая. Шарль изменился в лице, отложив телефон. — Макс, что случилось? Это из-за встречи? Макс открыл взгляд, вглядываясь в Шарля — такого сейчас встревоженного. — Просто я должен не дать разрушить свою компанию. — Всё настолько серьёзно? — произнёс Шарль, вставая и подходя к Максу. Остановился, положил руку на плечо. Макс устроил своё лицо у Шарля на груди, обнял вокруг талии. Шарль потянулся к его голове, запуская руки в волосы и начиная массирующие движения. — Всё будет хорошо, Макс. Я верю, что ты справишься. Макс промычал, сильнее зарываясь в худи Шарля. — Я не хочу, Шарль. Я хочу быть с тобой. Они все мне надоели. Шарль услышал желанные слова и развеселился.— Эхэхэх… Я тоже хочу, чтобы ты был со мной. Но ты же вернёшься? Вот я и буду ждать. Если тебе это поможет, чтобы ты скорее вернулся и закончил свою встречу. А ещё кто-то должен же меня защищать, когда Фаргиз увидит кухню. Макс приподнялся, чуть рассмеявшись. — Хорошо. Я так и сделаю. Он хотел уже отстраниться, как Шарль наклонился и оставил лёгкий поцелуй на его губах. — Спасибо, — сказал Макс, нежно погладив его по щеке. Шарль помогал Максу собираться. Он выбрал серый костюм-тройку. Вот только галстук осталось подобрать. И он остановился на бледно-сером. Макс стоял, выравнивал воротник рубашки, когда Шарль подошёл, протягивая ему галстук. Макс обернулся и понял, что всегда он сам надевал его — или вообще забывал. А теперь есть его Шарль, который будет завязывать ему, и он сможет носить галстук, зная, что это сделал Шарль. Макс развернулся, нависая. — Неа. Ты сам его мне завяжешь. — Что? — Шарль услышал эту фразу и на секунду потерял дар речи. Ощущение странного ступора. — Ты не ослышался. Завяжи мне его. — Макс подошёл ближе, глядя в зелёные пленительные глаза. Шарль открыл рот, но слова застряли в горле. Он просто смотрел, как Макс берёт галстук из его рук, крутит в пальцах — но не отдаёт обратно. А потом… Макс резко притянул его за бока. Плотно, так, что между ними не осталось воздуха. Шарль ахнул, уперевшись ладонями в твёрдые плечи, но Макс и не думал отпускать — наоборот, прижал ещё сильнее, вжимая в себя. — Я… — выдохнул Шарль осипшим голосом. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал тепло ладоней Макса на талии, каждое место, куда впивались пальцы, и от этого хотелось зажмуриться, провалиться… но одновременно — замереть навсегда. — Что? — Макс говорил прямо в его губы, почти касаясь. — Передумал? Шарль покраснел до корней волос. Тело стало ватным. Он опустил глаза — не мог больше смотреть в эти смеющиеся глаза, иначе точно бы сгорел. — Ты… специально, да? — прошептал он. Макс улыбнулся уголками губ. — Всегда. Он чуть ослабил хватку, но не отпустил. Вместо этого наклонился к самому уху, шепнул так, что мурашки побежали по шее: — Давай, облачко. Я жду. Шарль судорожно выдохнул, понял, что отступать некуда. Пальцы дрожали, когда он взялся за галстук. Макс смотрел. Сверху вниз — терпеливо, выжидающе. Шарль поправил воротник — раз, другой, — чувствуя, как горят щёки, как предательски тёплым становится под рубашкой. — И чтобы красиво, — тихо добавил Макс, и в голосе было столько нежности, что Шарль готов был провалиться сквозь землю. Он начал завязывать. Медленно. Стараясь не смотреть в глаза. Но чувствуя каждую секунду этот взгляд на себе. Шарль закончил. Убрал руки, но не поднял глаз — упёрся взглядом куда-то в грудь Макса, потому что выше было страшно. — Готово, — выдавил он сипло. Макс опустил взгляд, поправил узел. Потом вдруг взял Шарля за подбородок — осторожно, двумя пальцами — и заставил посмотреть на себя. — Спасибо, облачко. Шарль открыл рот, чтобы что-то сказать, но Макс уже чмокнул его в кончик носа и отпустил. Резко развернулся зеркалу, поправляя пиджак. А Шарль остался стоять с открытым ртом, красный как рак, и чувствовал, как кончик носа всё ещё горит от этого глупого поцелуя. — Ты… — начал он, но Макс уже схватил телефон с тумбочки. — Я быстро, — подмигнул Макс. — Не скучай. И вышел, оставив Шарля одного посреди комнаты — с пылающими щеками, сбитым дыханием и дурацкой улыбкой, которую он никак не мог спрятать. Шарль стоял так пару секунд, пока звук захлопнувшейся входной двери не рассосался в тишине прихожей, не растворился в тех тягучих, едва уловимых вибрациях, которые оставляет после себя закрытая дверь, когда с той стороны больше никого нет. Он подошёл к окну — не сразу, а через паузу, которую сам себе не объяснил, но которая была нужна, чтобы собраться, чтобы не поддаться желанию выглянуть следом, будто взгляд мог удержать машину на подъездной дорожке дольше, чем это вообще возможно. Машина уже выезжала — серый силуэт на сером утреннем асфальте, слишком быстрый для этого тихого переулка, слишком решительный для человека, который, как знал Шарль, внутри, может быть, был вовсе не так решителен, как хотел казаться. Она свернула за угол, мелькнула на секунду в просвете между домами — и исчезла, оставив после себя только звук удаляющегося мотора, который с каждой секундой становился всё тише, всё неразборчивее, пока не растворился в общем городском гуле, в котором Шарль теперь не мог бы различить ничего, даже если бы очень захотел. Он вздохнул. Не специально — дыхание само вырвалось из груди, тяжёлое, неглубокое, какое бывает, когда внутри поселяется что-то, чему нет названия, но есть вес. Не страх — страх он узнал бы. Не тревога — тревога была слишком громкой, а это чувство молчало, давило, сидело где-то под рёбрами, не выдавая себя ни учащённым пульсом, ни сухостью во рту, только этой глухой, вязкой тяжестью, от которой хотелось не то чтобы заплакать, а просто — прилечь и закрыть глаза, и не видеть ни этого окна, ни этой улицы, ни этой машины, которая уже давно скрылась из виду, а он всё ещё смотрел туда, где она была минуту назад. Он не знал, сколько простоял так. Может быть, минуту. Может быть, пять. Счёт потерялся, смешался с теми мыслями, которые он не хотел додумывать, но которые сами приходили в голову, не спрашивая разрешения. «Хоть бы всё обошлось», — подумал он, и эта мысль была не молитвой и не надеждой — скорее констатацией факта: ему оставалось только надеяться, потому что ничего другого он сделать не мог. Он не хотел лишний раз допытывать Макса. Не хотел задавать вопросы, которые заставят его думать ещё больше, чем он уже думает. Не хотел быть ещё одним грузом, ещё одной заботой, ещё одной причиной отвлечься от того, что действительно важно. Он знал: Макс и так на пределе. Но всё равно Шарлю не нравилось, что Макс почти ничего не рассказывал. Не потому, что он хотел лезть не в своё дело, — просто тишина, которая каждый раз опускалась между ними, когда разговор заходил о работе, становилась всё плотнее, всё тяжелее. Он понимал: Макс не хотел его пугать. Но эта тишина не защищала — она оставляла Шарля одного с его догадками, которые были хуже любой правды. Потому что правда имеет границы, а догадки — нет. Но тревога, которую Шарль пытался заглушить, не уходила. Она сидела внутри — не громкая, не навязчивая, но упрямая, как та капля воды, которая точит камень не напором, а временем. Она давила. Не спрашивая разрешения. Не ища оправданий. Просто — давила, и Шарль не знал, как от неё избавиться, потому что единственный способ, который он знал — это дождаться Макса и увидеть его живым, целым, вернувшимся — сейчас был недоступен. Он отошёл от окна. Не резко — медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом, как будто ноги не слушались, а тело наливалось той самой тяжестью, которую он чувствовал у себя в груди. Он прошёл в гостиную, сел на диван, взял игрушечного льва, которого они выиграли в парке, и прижал к себе — не потому, что надеялся на утешение, а потому, что держать руки пустыми сейчас было выше его сил. Тревога осталась. Но вместе с ней — глупая, иррациональная надежда, что всё будет хорошо. Потому что Макс обещал вернуться. А Макс всегда выполнял Кабинет Томаса Рида находился в западном крыле бизнес-центра «Темз-Пойнт» — здания, чья стеклянная архитектура символизировала прозрачность, доступность и открытость, но на деле каждая дверь здесь открывалась только после трёх ступеней проверки, а каждый лифт требовал персональной карты доступа. Макса и Оскара провели через металлодетектор, мимо охраны с наушниками, через холл, где кожаные кресла казались пустыми, но на самом деле в каждом сидел человек, который делал вид, что читает газету, пока на самом деле считал шаги входящих. Секретарь — женщина лет пятидесяти, с собранными в узел волосами и взглядом, не предполагающим возражений, — сухо произнесла: «Мистер Рид уделит вам пятнадцать минут», после чего исчезла за стеклянной перегородкой, оставив их ждать в коридоре, где тишина была такой плотной, что слышалось собственное дыхание. Оскар взглянул на Макса. Тот стоял у окна, смотрел на серое небо Монако, переливающееся бледным зимним светом, и молчал. Ни напряжения, ни суеты — только спокойствие человека, который знает, что разговор будет трудным, но уже принял это. Оскар не стал ничего спрашивать. Он уже знал: когда Макс так молчит, он не думает — он ждёт. Они вошли ровно через пятнадцать минут. Кабинет оказался просторным, почти пустым — лишь письменный стол из тёмного дуба, два кресла перед ним, стул чуть поодаль для секретаря и стеллаж с папками, чьи корешки сливались в монохромную гамму серого и бордового. Сам Рид — сухой, подтянутый мужчина с сединой на висках и цепкими, немигающими глазами — не встал при входе Макса, лишь указал жестом на кресла. — Мистер Ферстаппен, — произнёс он, и голос его оказался именно таким, каким Макс и ожидал: лишённым интонаций, выверенным, словно каждое слово проходило предварительную цензуру. — Благодарю, что нашли время. Я буду краток. Ситуация на рынке, равно как и действия вашего оппонента, создают условия, при которых дальнейшее партнёрство представляется мне экономически неоправданным. Оскар заметил, как Рид сделал паузу перед словом «оппонента», словно подбирал более жёсткую формулировку, но решил не обострять. По крайней мере, пока. Макс не ответил сразу. Выдержал паузу, давая Риду возможность продолжить — или, наоборот, сменить тон. Тот не сменил. — Я не буду скрывать, — продолжал Рид, подавшись чуть вперёд, — что предложения мистера Элкана выглядят на текущий момент более чем убедительно. Он гарантирует сохранность активов, фиксированную доходность и, что немаловажно, отсутствие тех самых корпоративных рисков, с которыми, увы, сталкиваемся теперь мы с вами. Оскар сделал пометку на планшете: «акционеры Рида требуют определённости — зафиксировать, если это всплывёт позже». Он не поднял головы, но краем глаза видел, как Макс откинулся на спинку кресла — не расслабленно, а так, словно примерял позу человека, которому нечего терять. — Риски всегда сопутствуют бизнесу, — тихо сказал Макс. Голос его не дрогнул, хотя внутри, как знал Оскар, поднималась глухая, холодная злость. — Вопрос лишь в том, готов ли инвестор их принимать. — Именно, — Рид развёл руками, словно подводя черту. — И я, как видите, не готов. Сожалею, мистер Ферстаппен. Вы талантливый управленец, но в данной ситуации я вынужден действовать в интересах своих акционеров. А они требуют определённости. Элкан даёт её. Вы — нет. Макс поднялся. Медленно, без резких движений. Посмотрел на Рида, чьё лицо оставалось непроницаемым, как застывшая маска, и подумал, что этот человек никогда не был на его стороне. Он был на стороне денег. И сейчас деньги говорили с ним голосом Элкана. — Я понимаю, — сказал Макс. — Вот и отлично, — Рид чуть склонил голову, и это движение, почти незаметное, показалось Максу проявлением снисходительности, от которой зачесались пальцы сжать подлокотники кресла. — Документы о расторжении наш юрист передаст вашему. Все формальности будут соблюдены. — Не сомневаюсь. Макс развернулся и направился к выходу, чувствуя на спине тяжёлый, оценивающий взгляд. Оскар встал следом, не забыв кивнуть Риду — ровно настолько вежливо, чтобы не дать повода для жалоб, и настолько сухо, чтобы не возникло иллюзий. У двери Макс задержался на секунду, обернулся. — Мистер Рид, — сказал он, и голос его был тих, но в этой тишине слышалась сталь, которую не согнуть. — Да? — Вы знаете, чем Элкан отличается от меня? Рид не ответил. Только чуть приподнял бровь — в этом жесте читалось и любопытство, и превосходство. — Он даёт обещания, — сказал Макс. — Я их выполняю. Он вышел, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась с мягким, почти ласковым щелчком, и этот звук показался Оскару издевательским. В коридоре, прежде чем вызвать лифт, Макс прислонился плечом к прохладной стене. Выдохнул. Не облегчённо — скорее так, как выдыхают перед прыжком в холодную воду, когда понимают, что назад пути нет. — Ты как? — тихо спросил Оскар. — Жив, — ответил Макс. — Поехали дальше. Телефон завибрировал. Келли: «Ещё трое отказались. Акции упали на четырнадцать процентов. Ты где?» Макс набрал короткое: «Выхожу». Внизу, в машине, он долго сидел, не заводя двигатель. Смотрел на серую громаду бизнес-центра, где только что потерял ещё одного акционера, и думал о том, что Рид даже не спросил про Карлоса. Не знал. Или знал, но не поверил. Или поверил, но не захотел ждать. «Он даёт обещания, — повторил Макс про себя, — я их выполняю». Слова повисли в холодном воздухе салона, не согретые ничем. Келли прислала ещё одно сообщение: «Мы с Ландо и Кими поехали к Шарлю. Украсим дом, не переживай». Макс прочитал, усмехнулся — уголками губ, беззвучно, сам себе. Он обещал украшать ёлку вместе. Не получилось. Но хотя бы сейчас Шарль не будет один. Он убрал телефон. Оскар сел рядом, на пассажирское сиденье. Положил портфель на колени, но не открыл его — только придержал ладонью, чтобы не съехал при резком старте. Свободную руку опустил на телефон, лежащий на сиденье между ними. Не взял — опустил, как опускают руку на оружие, когда ждут нападения. Пальцы его легли на корпус невесомо, но в этой невесомости читалась готовность — схватить, поднять, ответить в ту же секунду, как только вибрация разрежет тишину. Водитель, не дожидаясь команды, завёл двигатель. Мотор зарокотал тихо, почти беззвучно — слишком тихо для той тяжести, которая давила на салон изнутри. Макс не сказал, куда ехать. Оскар не спросил. Водитель, мужчина лет пятидесяти с лицом, привыкшим не задавать вопросов, включил первую передачу и вывел машину на дорогу, не глядя в зеркала — потому что знал: сейчас не до того. Они отъехали от бизнес-центра, когда телефон Оскара завибрировал. Коротко — один толчок, не звонок, а уведомление. Но Оскар уже держал его в руке — пальцы сжались на корпусе раньше, чем вибрация затихла. Он взглянул на экран, потом на Макса. — Адвокат Хардинга, — сказал он. — Звонит. Принять? Макс не открыл глаз. Сидел, откинув голову на подголовник, и пальцы его, лежащие на подлокотнике, не дрожали — они застыли, как у человека, который уже перестал ждать хороших новостей и теперь просто ждёт, когда плохие перестанут его удивлять. — Прими, — сказал он. Оскар нажал кнопку. Поднёс телефон к уху. Голос в трубке принадлежал мужчине — сухому, выверенному, привыкшему, что его собеседники не перебивают. Оскар слушал, не переспрашивая, только изредка подтверждал: «Да», «Понимаю», «Передам». Лицо его не изменилось — ни тени удивления, ни гнева, ни облегчения. Только веки чуть приопустились, когда он услышал то, что, вероятно, ожидал услышать. И пальцы, сжимающие телефон, побелели — едва заметно, но Макс, даже не глядя в его сторону, это заметил. Потому что за годы совместной работы он научился читать Оскара по этим мелочам — по тому, как он дышит, как держит спину, как сжимает пальцы на корпусе телефона, когда новости хуже, чем он предполагал. Оскар нажал отбой. Повернулся к Максу. Не заговорил сразу — выдержал паузу, такую же тяжёлую, как та тишина, которая нависла в салоне после того, как он убрал телефон. — Адвокат Хардинга сообщил, что его клиент намерен продать свои пять процентов акций основной компании Элкану, — сказал он. Голос ровный, почти безразличный — как будто он сообщал не о потере пяти процентов, а о погоде за окном. — Адвокат настаивает на личной встрече. Сегодня. В «Савое». Через час. Макс открыл глаза. Посмотрел в окно, где серый лондонский дождь превращал улицы в лабиринт из мокрого асфальта и отражённых огней, и взгляд его был таким же серым, как это небо, как этот дождь, как этот город, который никогда не меняется, даже когда внутри него рушатся империи. Он не взглянул на Оскара. Не кивнул. Не сказал ни слова. Но Оскар знал: он услышал. И знал, что ответ будет, но не сразу. Потому что Макс всегда выдерживал паузу — не для того, чтобы подумать, а для того, чтобы собеседник осознал вес того, что только что произнёс. — Через час, — повторил Макс. Не оборачиваясь. Глядя в окно. — Поехали. Оскар кивнул водителю. Тот, не оборачиваясь, перестроился в левый ряд и повернул в сторону «Савоя», даже не взглянув в зеркало — потому что знал этот город так же хорошо, как знал молчание своего пассажира. Они ехали в тишине, нарушаемой только стуком дворников и шипением шин по мокрому асфальту. Оскар не убрал телефон. Держал его в руке, пальцы — на корпусе, большой палец — на кнопке отбоя, готовый нажать в любую секунду. Макс смотрел в окно. Оскар смотрел на него. Ни один из них не проронил ни слова. В дверь резко постучались. Шарль вздрогнул — странно, он никого не ждал. Кто это может быть? Он встал, приоткрыл дверь — и на пороге стояли с пакетами Ландо и Келли. — Вы приехали! — обрадовался Шарль, обнимая Келли. — Да как мы могли тебя тут одного оставить? — сказала она. — Не будет такого, — прикинул Ландо, улыбаясь. — Скоро Кимми с Джорджем приедут. — Ой, что это я, заходите, не стойте там. Они положили огромные пакеты с украшениями — послышался звук стеклянных игрушек. — Ну что, пойдём укрощать наш дом? Шарль на секунду застыл. Вспомнил, как только сегодня хотел украшать дом с Максом. — Шарль? Всё хорошо? — мягко спросила Келли, положив руку на плечо. Он очнулся, заморгал. — Да-да, — машинально ответил, улыбнувшись. — Всё в порядке. Пойдёмте. Келли посмотрела на удаляющегося Шарля, поджала губы в тонкую линию. Пошла следом. Ничего не сказала. Они достали ёлку — точнее, это были Ландо и Шарль. Келли стояла на табуретке, раздавая команды. Иголки ели кололи руки. Запах был тот самый, который бывает у настоящей ели: свежесть зелени, шишек и застоялой пыли. В дверь раздался стук. Шарль выкрикнул: «Я открою!» — запутавшись в кульках от запакованной ели, выбежал в гостиную. Открыл. Перед ним стояли Кимми и Джордж с украшениями и выпечкой. — Вы тоже приехали! — Конечно, — обнял Кимми Шарля, и Шарль на радости обнял в ответ. Джордж взлохматил волосы Шарля. — Как мы могли отказать и не прийти? — Спасибо, — только и сказал Шарль. Ёлку кое-как вытащили целой. Джордж помог Ландо дотащить эту огромную ель и поставить в гостиной рядом с лестницей. — Ну всё, — сказала Келли, — теперь будем наряжать её и украшать дом! — Так, Ландо, давай начни с Шарлем вешать гирлянды и венок не забудь на дверь повесить. Джордж с Кимми, начинайте украшать мебель. Ландо нахмурился, подошёл, толкнул подругу с табуретки и встал самостоятельно. Келли спрыгнула, взвизгнув. — Так, теперь я глава! Так, Келли, давай начни украшать улицу, а то без дела стоишь, — тут он кашлянул, пародируя совсем недавно стоящую девушку. Все трое засмеялись. Келли выглядела так, словно была готова наброситься на Ландо. — Ты чокнулся? Слезай, отдай мой микрофон! Ландо спрыгнул с пуфика, взял открытую звезду с мехом и кинул её в лицо девушке. — Обойдёшься! И побежал по особняку, прихватив новогодний дождик. — Чтоб тебя! Верни мой микрофон! — крикнула она в догонку, бегая за ним следом. Шарль с Джорджем уже не могли сдерживать вырывающийся смех. — Да уж… — сказал Джордж. — Я-то думал, это мы с Шарлем ведём себя как маленькие, а оказывается, наоборот. — Ох, вы ещё половины не знаете, что эти двое творят. Им только повод дай. Ладно, пойдёмте наряжать, а то так не управимся. Шарль так скучал по их поведению и по уюту, который они создавали своим присутствием. Они вошли в лобби-бар через минуту после того, как швейцар, взглянув на лица, даже не спросил, есть ли у них бронь. Провёл молча — через главный зал, мимо столиков, за которыми сидели люди, говорившие слишком тихо и сидевшие слишком прямо, чтобы быть здесь просто так. Хардинг ждал в угловом кресле — не в том, которое стояло ближе к выходу, и не в том, откуда открывался вид на улицу, а в том, которое было спрятано за массивной колонной, словно он надеялся остаться незамеченным даже после того, как его заметили. Серый костюм, серая рубашка, серый галстук — даже лицо его казалось серым, хотя люстры над головой горели в полную силу, заливая зал теплым желтоватым светом, который на его коже не оставлял никакого следа. Макс сел напротив. Не спросил, как дела. Не предложил сделать заказ. Сел и стал ждать. Оскар остался стоять у входа — не потому, что некуда было сесть, а потому, что в любой момент мог понадобиться телефон, а сидеть с телефоном в руке, когда напротив тебя сидит человек, который собирается продать свои акции врагу, Оскар считал неуважением. К себе. Не к Хардингу. — Мистер Ферстаппен, — начал Хардинг, и голос его звучал так, будто каждое слово приходилось выталкивать из себя силой. — Я буду краток. — Это в ваших интересах, — сказал Макс. Хардинг смешался. Не ожидал. Отвёл взгляд, уставился в столешницу, где стоял стакан с соком — свежевыжатым, судя по цвету, дорогим, судя по стакану, но нетронутым, как и всё, что стояло перед этим человеком. — Мои акции — пять процентов основной компании — переходят к Элкану, — произнёс он. Слишком быстро, как будто боялся, что если не выговорит сейчас, то не сможет потом. — Адвокаты уже подготовили документы. Всё, что от вас требуется, — подписать уведомление о расторжении акционерного соглашения. Он положил на стол тонкую папку. Не толстую, как те, которые приносили другие акционеры, а в несколько листов, скреплённых металлической защёлкой. Бумага была белой, почти ослепительной на фоне серой скатерти. Макс не взял папку. Даже не посмотрел на неё. — Вы хотите, чтобы я подписал? — Я хочу, чтобы вы понимали: у меня нет выбора, — ответил Хардинг, и в голосе его проскользнуло что-то похожее на мольбу. Не унижение — скорее надежда, что Макс согласится, кивнёт, примет оправдание. — Выбор есть всегда, — сказал Макс. — Вопрос в том, готовы ли вы платить за него ту цену, которую он требует. Хардинг поднял глаза. В них не было ни гнева, ни стыда — только усталость человека, который давно перестал верить в то, что делает, но не видит другого выхода. — Элкан предлагает гарантии, которых вы не можете дать, — сказал он. — Мои финансовые консультанты считают, что дальнейшее удержание акций вашей компании сопряжено с рисками, которые я, как фидуциарий, не имею права игнорировать. Это не вопрос доверия. Это вопрос ответственности. Макс не ответил. Смотрел на Хардинга, и тот под этим взглядом начал ерзать — сначала незаметно, потом всё явственнее. Поправил галстук. Отодвинул стакан. Сцепил пальцы в замок, разжал, сцепил снова. — Вы боитесь, — сказал Макс. Не спросил — утвердил. Хардинг побледнел. Ещё сильнее, чем был. — Я просчитываю риски. — Вы боитесь, — повторил Макс. — Элкан продаёт вам страх. Я продаю дело. Вы выбираете страх. Это ваше право. Но не называйте это бизнесом. Он поднялся. Папку не взял. Даже не взглянул на неё. — Подписывайте расторжение, — сказал он, уже стоя. — Я не держу тех, кто боится. Хардинг не пошевелился. Сидел, уставившись в столешницу, и когда Макс направился к выходу, даже не повернул головы. Только пальцы его, лежащие на подлокотниках кресла, дрожали — мелко, нервно, неудержимо. Оскар, бросив короткий взгляд на эту съёжившуюся фигуру, последовал за Максом. У выхода задержался, сказал тихо, так, чтобы только Хардинг услышал: — Вы пожалеете. Не дожидаясь ответа, вышел. В итоге обоих поругала Фаргиз В итоге обоих поругала Фаргиз, которая после вчерашнего погрома Шарлем вырвала своё возмущение на них. Отчитывала как маленьких. — Как вы себя ведёте? Вы же не маленькие! — воскликнула она с ковшом в руках. — Это всё она, Фаргиз, я ни при чём, — сказал Ландо. — Кто это «еще»? Тут заладил «это ты»! Столкнул меня с табуретки! — Неправда! Ты только и делала, что командовала! Фаргиз стояла посередине, разнимая их. — Фаргиз, он лжёт, не верь ему! — Это ты ей не верь! Она врёт как дышит! — Неправда! — Правда! — Так, хватит! Я никому из вас не верю! — Нет, Фаргиз, верь мне! — Ландо дотянулся до муки и уже готов был кинуть в неё, но она быстро отвернулась, и мука попала в лицо Келли. — Фаргиз, смотри, он опять начал! — крикнула Келли. Келли взяла перец пальцами, столько сколько получилось, и кинула в лицо Ландо. Он прикрыл глаза, но острота запаха заставила его закашлять. — Фаргииз… ну что она делает? Ты видела? — Ты сам муку бросил! Они бегали вокруг неё и убежали в сторону гостиной. Она не успела ничего сделать — только смотрела двум удаляющимся фигурам. Тяжко вздохнула, покачала головой. — Дети… что с них взять. Они остановились перед Джорджем, Шарлем и Кимми, которые украшали особняк. Переглянулись и резко засмеялись — от прошедшего. Шарль обратил внимание: мука в волосах и чёрный песок на белой рубашке Ландо. Хихикнул. — Вы наконец-то соизволили нам помочь? — Как ни странно это звучит, — отряхивая себя и помогая Келли убрать муку, произнёс Ландо, — да. Они украшали гостиную: гирлянды, дождик, то тут, то там — камин и стены. Дом оживал украшениями. — Так, теперь улицу идём украшать. Одевайтесь, — сказала Келли, беря пакеты. Шарль снова забылся. Снова вспомнил бледное и уставшее лицо Макса, их утренний интерес к Рождеству… А сейчас его нет. Он там решает дела. Кто-то положил руку ему на плечо. Он повернулся — это был Кимми. — Шарль, ты скучаешь? Да? — тихо спросил он. Да. Он скучал. Так сильно. И Кимми понимал это как никто другой — он всегда понимал Шарля с полуслова, или даже с молчания. Шарль кивнул. — Он скоро вернётся. А пока он занят, мы украсим дом, в котором ты и мы будем ждать его — уже наполненный этой атмосферой. Шарль сложил губы в тонкую линию, кивнул. Он надел водолазку, пальто, шарф и ушанку. Вышел на крыльцо. Все вещи пахли Максом. Хотя бы так он находился рядом с Шарлем. В кабинете было холодно В кабинете было холодно. Не от погоды — от тишины, которая царила здесь с утра, когда Келли уехала к Шарлю, а Ландо и Кими остались помогать украшать дом. Оскар первым вошёл, положил портфель на стол, достал бумаги. Макс задержался в дверях — на секунду, не больше — и шагнул внутрь. — Что по отказам? — спросил он, не снимая пальто. Оскар разложил документы в три стопки. Самую высокую подвинул к Максу. — Те, кто ответили письменно. Хардинг, Рид, ещё пятеро. Всё оформлено, подписи не нужны — они просто уведомили. Акции переходят к Элкану. Макс взял верхний лист. Пробежал глазами. Положил обратно. — А те, кто молчат? — Ждут. Может быть, надеются. Может быть, торгуются с Элканом. Неизвестно. — Узнай. Оскар кивнул, сделал пометку в планшете. — Ещё звонки. Два от журналистов, один от какого-то аналитика. Я сказал, что ты недоступен. — Правильно сказал. Макс подошёл к окну. Улица внизу жила своей жизнью — люди спешили по делам, машины стояли в пробках, фонари уже зажглись, хотя до вечера оставался ещё час. Он смотрел на них и думал: через несколько часов он вернётся домой. Увидит Шарля. Увидит ёлку, которую они украшают без него. Подумал — и убрал эту мысль. Не сейчас. — Акции, — сказал он, не оборачиваясь. — На сколько упали? — На шестнадцать процентов с утра. Элкан продолжает скупать. Если так пойдёт дальше, к концу недели он контролирует дочернюю компанию полностью. — А основная? — Держится. Пока. Оскар не сказал «пока» случайно. Он сказал его тихо, почти невесомо, но Макс услышал. И понял: «пока» значит «если ничего не изменится». А ничего не менялось уже несколько дней. — Документы от Карлоса пришли? — спросил Макс. — Пришли. Всё чисто. Но без его подписи они не имеют силы. Он обещал завтра. — Завтра так завтра. Макс повернулся от окна. Подошёл к столу, сел. Взял ручку, но не подписал ничего — просто держал в пальцах, глядя на бумаги, которые требовали его подписи, его решения, его времени. — Что ещё? — Всё, — произнёс Оскар, и в этом «всё» слышалось не завершение, а скорее приглашение к паузе — к той самой передышке, которую Макс не мог себе позволить уже несколько дней, но которая, по мнению Оскара, стала необходимой. — Остальное может подождать до завтра. Макс поднял голову. Не резко — плавно, как поднимает её человек, который услышал не то, что ожидал, и теперь переспрашивает не столько собеседника, сколько самого себя. Взгляд его, устремлённый на Оскара, не выражал ни усталости, ни раздражения — только ту холодную, выверенную определённость, которая появляется, когда кто-то предлагает тебе остановиться, а ты знаешь, что остановка будет означать поражение. — Не может, — сказал Макс. Голос ровный, без тени сомнения. Не «не хочу», не «попробуем» — именно «не может». Как будто речь шла не о его решении, а о законе природы, который нельзя отменить. Оскар не ответил сразу. Выдержал паузу — такую же тяжёлую, как та тишина, которая повисла в кабинете после того, как последний лист был подписан. Потом произнёс, осторожно, как человек, который идёт по тонкому льду и знает, что одно неверное слово может отправить его на дно: — Макс, ты с утра на ногах. Ты не спал нормально уже… — Я не устал, — перебил Макс, и в этом перебивании не было грубости — только констатация факта, которую Оскар должен был принять без обсуждения. — Компания трещит по швам. Акции падают, акционеры уходят, Элкан скупает всё, что продаётся. А ты предлагаешь мне подождать до завтра? Он сказал это тихо — почти беззвучно. Слова просто повисли в воздухе — тяжёлые, неудобные, как мокрая одежда, которую не снять, потому что под ней ничего нет. Оскар промолчал. Не потому, что нечего было сказать — потому что любое слово сейчас стало бы либо оправданием, либо спором, а ни то, ни другое не привело бы ни к чему, кроме потерянного времени. — Давай бумаги, — сказал Макс, и в его голосе не было приказа — только усталость от необходимости повторять то, что должно быть очевидным. — Все, которые требуют подписи. Я подпишу сегодня. Оскар не двинулся. — Я сказал — давай. Оскар открыл портфель. Достал папку — не ту, которую планировал отложить до завтра, а ту, которую надеялся не показывать сегодня. Положил на стол. Бумаги легли с глухим, почти осязаемым шорохом, и в этом звуке Максу послышалось что-то похожее на упрёк — не Оскара, а самой ситуации, которая не оставляла выбора. Макс взял ручку. Подписал первый лист, не читая — потому что читать было нечего. Второй. Третий. Пальцы его не дрожали — они двигались механически, выверенно, как у человека, который ставит подпись в сотый раз за день и давно перестал вкладывать в неё смысл. — Что ещё? — спросил он, не поднимая головы. — Встреча с юристами в пять. — Буду. — Звонок от поставщиков в шесть. — Соединяй. — Макс… Макс поднял взгляд. Оскар стоял у стола, сжимая портфель, и лицо его, обычно непроницаемое, сейчас выдавало то, что он пытался скрыть: беспокойство. Не за компанию — за человека, который сидел перед ним и ставил подписи, не глядя на бумаги, потому что если бы он взглянул, то, возможно, не смог бы продолжать. — Что? — спросил Макс. Оскар хотел сказать «ты не железный». Хотел сказать «ты можешь рухнуть, и тогда компании точно конец». Но вместо этого сказал: — Ничего. Я всё организую. Он вышел, оставив дверь приоткрытой — так, чтобы свет из коридора падал на пол, образуя длинную, узкую полосу, которая делила кабинет на две части: ту, где Макс сидел за столом, и ту, где начиналась тишина. Макс остался один. Подписал последний лист, отложил ручку, откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза — не потому, что устал, а потому, что на секунду захотел оказаться в темноте, где нет ни цифр, ни подписей, ни голосов, требующих ответа. Телефон завибрировал. Келли прислала фото — ёлка, гирлянды, Шарль улыбается в объектив, но улыбка его не доходит до глаз. Макс посмотрел на это фото, задержал взгляд дольше, чем следовало, и убрал телефон в карман. Взял следующую папку. Не сейчас. Потом. Всё потом. На улице Шарль встал на стремянку, украшая дерево гирляндой. — Шарль, мне кажется, тебе тоже стоит обвязать себя гирляндой — и будет нам дискотека! — воскликнул Кимми. Шарль захохотал. Ландо, который держал его, молился, чтобы тот не упал, — иначе живым ему точно не быть, и даже Оскар его не спасёт. — Джордж, мне кажется, тебе стоит обвешаться гирляндой и стоять так, привлекать внимание. Ты же у нас тут весь такой расфуфыренный, — закончила Келли, надевая новогодний венок на его голову. — Ты права: чтобы я ни надел — всё к лицу, и всё сидит прекрасно, — поправил он венок на голове. Келли с Ландо переглянулись. — Мне бы его самооценку, — закончил Ландо, закатывая глаза. — Я всё закончил, — сказал Шарль, слезая со стремянки. Все осматривали украшения: фасад, деревья, скамейки. Шарль услышал звук мотора, повернулся к воротам — посмотреть, не едет ли Макс. Надеялся. Но нет, это была машина, просто проезжавшая мимо. Он сглотнул, прикрыл глаза, сжал пальцы, разжал и вернул взгляд к дому. Оскар вышел Оскар вышел. Дверь за ним закрылась с тем мягким, почти неслышным щелчком, который Макс научился различать ещё в первые годы работы — тот самый звук, когда человек не хлопает, но и не придерживает, просто позволяет механизму сделать свою работу. В этом звуке не было ни упрёка, ни заботы, ни надежды — только усталость, которую Оскар не показывал, но которую Макс чувствовал спиной. Он остался один. Кабинет погрузился в ту особенную тишину, которая наступает, когда в комнате только один человек, и этот человек не издаёт ни звука, даже дышит так тихо, что можно подумать — он замер, превратился в часть мебели, в тень на стене, в ещё одну вещь, которой не нужно движение, чтобы быть. Стопка бумаг слева уменьшилась наполовину. Справа — выросла. Макс смотрел на них, но не видел ни цифр, ни подписей, ни тех самых пунктов, которые несколько часов назад казались важными. Он видел только серую массу — ту самую, которая поглощала его последние дни, не оставляя ни просвета, ни надежды на передышку. Телефон на столе оставался неподвижным. Ни одного уведомления за последние двадцать минут — Келли, видимо, поняла, что он не ответит, и перестала писать. Или занялась украшением улицы. Или просто забыла о нём на время — как он сам забывал о себе, когда думал о Шарле. Макс поднялся. Не резко — плавно, как поднимается человек, который сидел слишком долго и теперь вынужден напоминать телу, что оно должно двигаться. Кости хрустнули — в коленях, в спине, в шее — коротко, сухо, почти беззвучно. Он надел пальто. Не торопясь — сначала левый рукав, потом правый, потом пуговицы, которые застёгиваются туже, чем утром, потому что за день он успел и забыть о еде, и выпить три чашки чёрного кофе, и подписать столько бумаг, что пальцы свело. Взял ключи. Телефон. Папку, в которой лежали подписанные контракты — те, что Карлос прислал утром и которые Оскар так и не убрал в портфель, словно надеялся, что Макс перечитает их перед тем, как уйти. Макс не перечитал. Он знал, что там. И знал, что завтра утром эти бумаги станут либо спасением, либо ещё одним напоминанием о том, как близко он был к краю, и как далеко ещё до того, чтобы от него отойти. В коридоре — никого. Секретарь ушла час назад, юристы разошлись по домам, даже уборщица, которая обычно задерживалась до восьми, сегодня, видимо, решила не ждать. Только свет в конце коридора — дежурный, бледный, какой-то неуверенный — и собственные шаги, которые гулко отдавались от стен, создавая иллюзию, что по коридору идёт не один человек, а целая процессия, но это только эхо. Лифт открылся сразу, как будто ждал его, как будто знал, что Макс не станет нажимать кнопку вызова, а просто подойдёт — и двери разъедутся сами. Он вошёл. Нажал на первый этаж. Стены кабины были зеркальными — он видел себя со всех сторон. Уставшего. Бледного. С тенью небритости, которую утром не заметил, а теперь она казалась ему почти оскорбительной — признаком того, что он перестал следить за собой, что силы на исходе, что даже бритьё стало роскошью. Лифт остановился. Двери открылись. Вестибюль был пуст — только охранник за стойкой, который поднял голову, когда Макс вышел, и тут же опустил, делая вид, что проверяет мониторы, хотя на мониторах уже час ничего не менялось. — Доброй ночи, мистер Ферстаппен, — произнёс он, не глядя. — Доброй ночи, — ответил Макс. Он вышел на улицу. Холод ударил в лицо — влажный, лондонский, тот самый, который не морозит, но пробирает до костей, заставляя сжиматься и прятать руки в карманы. Дождь кончился, но асфальт ещё блестел, отражая огни фонарей и редких машин, которые проезжали мимо, спеша по своим делам. Оскар ждал у машины. Стоял, прислонившись к дверце, с телефоном в руке — не смотрел на экран, просто держал, как держат оружие, когда ждут нападения. — Закончил? — спросил он. — Закончил, — ответил Макс. Они сели в машину. Водитель, не дожидаясь команды, завёл двигатель. Мотор зарокотал — привычно, успокаивающе, как напоминание о том, что есть вещи, которые не ломаются, даже когда всё вокруг рушится. — Домой? — спросил Оскар. Макс посмотрел в окно. На дома, на людей, на фонари, которые горели ровным жёлтым светом, не обращая внимания на то, кто проходит мимо. — Домой, — сказал он. Они выехали на дорогу. Тишина в салоне была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Макс смотрел в окно, Оскар смотрел на него, водитель смотрел на дорогу. Ни один из них не проронил ни слова. Телефон завибрировал. Макс достал его, взглянул на экран. Шарль написал: «Скоро будешь?» Коротко, без смайлов, без лишних слов — только вопрос, который требовал ответа. Макс набрал: «Уже еду». Убрал телефон в карман. Откинулся на спинку сиденья. Закрыл глаза. Не спать. Просто — не видеть. Машина ехала по мокрым улицам, оставляя за собой след, который исчезал через несколько секунд, как будто его и не было. Как будто и самого Макса не было, а была только тень, которая двигалась по городу, не касаясь асфальта. Но он был. И он ехал домой. К Шарлю. К ёлке. К той самой тишине, которая ждала его там, где не нужно было подписывать бумаги и доказывать, что он ещё не проиграл. Подъезжая к дому, они увидели украшенный гирляндами и дождиком каждый периметр — светящиеся нити обвивали столбы, карнизы, ветки деревьев, даже скамейку у входа, которая обычно стояла пустой и неприметной, а теперь казалась частью какой-то старой рождественской открытки, где слишком много блеска, но не хочется жалеть об этом. Машина остановилась у фонтана, не заезжая в гараж — водитель, мужчина лет пятидесяти с лицом, привыкшим не задавать вопросов, просто выключил двигатель и опустил руки на колени, ожидая, когда пассажиры выйдут. Макс и Оскар вышли почти одновременно. Оскар — первым, Макс — следом, задержавшись на секунду, чтобы окинуть взглядом дом. Оскар оглянул всё и переглянулся с Максом. Кивнул. Макс кивнул в ответ. В доме было тихо — только кран воды, льющейся из кухни, разрезал тишину на две части: ту, что была снаружи, и ту, что начиналась за порогом. Оскар ушёл в свою комнату, не попрощавшись — потому что слова сейчас были не нужны, потому что всё, что можно было сказать, они сказали ещё в машине, а всё, что нельзя, — не сказали бы и здесь. Макс остался один. Вдохнул запах хвои и пластика гирлянд, которые висели повсюду — на лестнице, на дверных косяках, на перилах, на карнизах, даже на люстре в прихожей, которую Келли, видимо, решила не обходить стороной. Этот запах — смесь живого дерева и искусственного блеска — ударил в нос, и Макс на мгновение замер, поймав себя на мысли, что не чувствовал ничего подобного много лет. Или чувствовал, но не замечал, потому что всегда было не до того. «Я скучал», — пронеслось в мыслях. Непонятно, к чему — к дому, к этому запаху, к той жизни, которая была здесь до того, как всё пошло наперекосяк. Или просто к Шарлю. Или к самому себе — тому, кто мог позволить себе стоять в прихожей и вдыхать запах ёлки, не думая об акциях, падающих на шестнадцать процентов. Макс зашёл в комнату Макс зашёл в комнату, не сняв пальто. Зайдя, услышал плеск воды. «Шарль», — тут же пронеслось в мыслях. Он подошёл к креслу, снял пальто. На секунду закрыл глаза — голова кружилась, болела пульсирующей болью, глаза были сухими, раздражёнными. Он открыл их, подошёл к окну балкона и вглядывался, но мысли видели только контракты, разговоры, акции, угрозы. Пальцы стали ледяными. Он не чувствовал кончиков. Сглотнул — сухо. Изображение под глазами плыло, тело становилось ватным, странно лёгким. Он хотел было повернуться, остаться на кресло, но ноги подкосились, ударившись о пол, который был застелен ковром. Зрение сжалось, вокруг начало становиться черным. Он упал на бок, не почувствовав удара. Шарль вытирался, когда услышал стук — словно что-то тяжёлое упало. Он навострил уши, но следом повисла тишина. «Может, Макс уже пришёл?» — тут же обрадовался он, подумав о мужчине. Он повесил полотенце, приоткрыл дверь, осматривая комнату. Выйдя из ванной полностью, он замер. Воздух выбили из лёгких, острое и тяжёлое появилось в груди, живот сковало вязкое, как смола, ощущение. Он начал дышать не в полный воздух. Макс лежал на полу без сознания — словно что-то неживое. Шарль не хотел заканчивать эту мысль. Он подлетел к нему, беря за бледное лицо — губы посинели. — Макс! Макс! Макс! Очнись! Что с тобой? — Он не понимал, зачем спрашивает — ведь он ему сейчас не ответит, он без сознания. Он приложил ухо к груди — убедиться, что сердце бьётся. Сердце стучало. Ну конечно, будет. Он же не… но он действовал оперативно, тут же проверяя пульс. Он был слабым. К горлу подступал ком. Он забегал по телу парня — дыхание было поверхностным. — Макс! Макс! Очнись! Прошу! Слышишь? Очнись! Приди в себя, пожалуйста! — Он говорил это всё голосом, которым человек от безысходности умоляет. — Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… Он бил ладонями по плечам, по щеке — не сильно, а так, чтобы привести в чувство. Голос сорвался, глаза заслезились, в носу защипало, нос начало закладывать, глаза пылали. Он взял лицо Макса, положив его себе на колени. Хотел позвать Фаргиз, Келли,Оскара,Ландо но не смог бы,его крика бы не услышали,все легли спать, на этаже никого не было, а телефон он оставил в книжной. Он уже не сдержал идущего скулежа от плача. — Макс… очнись же ты… Слёзы капали на щёки Макса, медленно стекая по лицу. Что случилось? Почему? Почему ты сейчас лежишь тут без сознания? — в пустоту говорил Шарль, всхлипывая. — Как тебя разбудить? В сознание проник один момент: когда Артур упал в обморок, его тётя взяла нашатырь, намочила ватку и поднесла к носу — после чего он дёрнулся и открыл глаза. Глаза Шарля тут же расширились от осознания. Он должен добраться до своей комнаты. Он медленно, аккуратно положил голову Макса на ковёр и выбежал из комнаты, распахнув дверь. Оказавшись в комнате, подбежал к шкафу, высыпая всё содержимое — там не оказалось. Руки дрожали, его всего трясло — противно. Он взял рюкзак, высыпал всё — и пузырёк с жидкостью выпал, покатившись. Шарль успел схватить его, пока он не укатился за диван. И выбежал. Он подлетел к Максу. Снова уложил его голову к себе на колени. Лоб покрылся испариной. Откупорил кружку и намочил палец — вату искать времени не было. Поставил пузырёк на пол, поднёс палец к носу на сантиметров четыре — резкий запах спирта ощутился даже Шарлю. Нос Макса дёрнулся, лицо резко отвернулось в сторону. Лицо сморщилось от резкого запаха. Он кашлянул. Макс ощущал едкий запах Макс ощущал едкий запах, что оседал в носу. Медленно разлепил глаза, чтобы окончательно расфокусировать зрение. Сначала увидел потолок — белый. «Странно, где я?» Он оглядел комнату — все знакомые вещи навевали осознание. Кто-то сверху всхлипнул. Макс вздрогнул, поднял голову наверх. Его словно током пробило. Глаза, полные всплеска зелени, были залиты слезами, на щеках высокие дорожки слёз. — Шарль? — в горле было сухо, Макс сглотнул. — Что… что произошло? Шарль зажмурился, всхлипнув. — Ты… ты… — Он выдохнул. — Когда я был в ванной, я услышал грохот, подумал, это ты вернулся. Я вышел из ванной, а ты… уже лежал на полу. Я… не знал, что… что делать… Ты словно… был… не здесь. Нет, не… я не хочу этого говорить. Он подтянул руки к лицу Макса, дотрагиваясь, чтобы почувствовать Макса. Слёзы скатились беззвучно. Шарль снова заговорил: — Что случилось? Почему? Что происходит? Скажи! Хватит скрывать! Я знаю, что… что-то плохое точно есть, и ты не говоришь мне. Слова застревали. Он был напуган и зол — зол на Макса, на себя, на ситуацию. Макс пытался расслышать всё, что Шарль говорил. Да, он скрывал. Всё пытался оставить в своих рамках, чтобы это не волновало и не тревожило Шарля. Но сейчас было поздно. Он так пытался его отгородить, что зарылся и запутался сам. Руки были ватными, слабыми. Но он поднял их — что было сил — чтобы вытереть слезу, державшуюся на ресницах. — Прости… — шёпотом сказал Макс. — Прости… прости… Он отвёл взгляд. — Я так хотел тебя отдалить от всего, обезопасить… хотел быть сильным. И у меня получалось. Я был… но… Он не договорил, потому что Шарль сжал его рубашку в тиски. — Не надо… — Шарль всхлипывал. — Прекрати. Ты… не должен притворяться. Не передо мной. Хватит казаться сильным. Твоя выдержка ни к чему хорошему не приведёт. Только не со мной. Тебе не нужно быть сильным передо мной. Мне нужно, чтобы ты был настоящим. Моим Максом. А не тем, кто носит маску. Макс хотел что-то сказать. Открыл рот — и не смог. Горло сжалось, слова застряли где-то между желанием оправдаться и пониманием, что оправдания сейчас будут звучать как новые оправдания, а значит, новая ложь. Шарль ждал. Секунду. Две. Потом убрал руки с его рубашки, отодвинулся. Не резко — плавно, как отодвигаются от огня, когда жар становится невыносимым, но уходить совсем не хочется. Он сел рядом, обнял себя за плечи, сжал пальцы так, что побелели костяшки. Смотрел в пол. Не на Макса. На ковёр, на бумаги, разлетевшиеся после падения столика, на тень от кресла, которая тянулась к стене, как чья-то длинная, худая рука. Макс повернул голову. Посмотрел на него — на его профиль, на сжатые губы, на дрожащие ресницы, на то, как он дышал — слишком ровно, слишком контролируемо, как будто каждый вдох требовал усилий, которые он не хотел показывать. Шарль впервые испытал этот животный страх. Он на мгновение подумал… впервые в жизни он увидел то, что так сильно боялся, и понял: лучше сойти с ума, не желая увидеть увиденное. В груди вот-вот образовывался ком, в горле стало тесно, воздух медленно покидал его. Он сжал руки сильнее. — А если бы меня не было? А если бы ты ударился головой? Что тогда? Макс хотел было сказать, оправдаться, хоть что-то. Макс замолчал. Не потому, что нечего было сказать — потому что понял: слова сейчас будут лишними. Они будут только стеной, за которой он снова спрячется, а Шарль снова останется один — с его молчанием, с его усталостью, с его маской, которую он так старательно носил и которая так явственно треснула сегодня, когда он упал на пол посреди спальни. Шарль просидел так, не зная сколько, но медленно поднялся, не глядя на Макса. Ноги затекли. Он забрался на кровать и свернулся клубочком. Он не хотел сейчас смотреть в глаза, видеть всё то, что было. Он сам не понимал, чего боялся увидеть. Макс проследил за ним, чуть поднявшись — тело было ватным. Он подполз к кровати, забрался на неё и лёг так, на расстоянии вытянутой руки. Шарль зажмурился от прогнувшегося матраса. Проглотил вязкую слюну. Сказал: — Ты обещал беречь себя. Ты сказал, что ты постараешься, чтобы было всё хорошо. А что в итоге? Слёзы скатились с глаз. В груди было тяжко. Он не сдерживал их. — Я знаю, — тихо, так тихо, чтобы слова были слышны только Шарлю. — Сам сказал мне ничего не скрывать, чтобы я доверял тебе. Так почему ты всё скрываешь от меня? Я знаю только половину того, что происходит у тебя, и все — даже Келли и остальные — знают больше. Он говорил это всё надрывным, от невысказанной тревоги, голосом. — Прости, Шарль, я… — Не надо «прости», — сказал он, всхлипнув, сжав кулаки. Тихо, без злости, но твёрдо. — Не надо сейчас. Я хочу, чтобы ты… просто был рядом. И не врал. Хотя бы сейчас. Он сжался сильнее, зарываясь в подушку. Макс лежал в профиль, смотрел сейчас на него, который плакал. Да, он плакал. И Макс сейчас не знал, что ему делать. Всё, от чего он так убегал, настигло его, и даже хуже, чем мог себе кто-то представить. Ты просто идиот, Макс.