we are two parts of one story

Эван открыл глаза и увидел белый потолок. Не серый, не каменный — белый. Это было настолько неожиданно, что он несколько секунд просто лежал и моргал, пытаясь понять, где находится. Белый потолок означал лазарет. Лазарет означал, что он не в камере. А то, что он не в камере, означало… что? Он попытался пошевелиться и тут же пожалел об этом. Боль вспыхнула во всём теле — не локальная, а общая, как будто его окунули в кипяток. Каждое движение отдавалось в десятках мест: предплечья, плечи, грудь, живот, рёбра, бока. Порезы. Много порезов. Он вспомнил скальпель, доктора, кровь — и лицо Лилли. Лилли. Она была здесь. Она видела его. Она… использовала свой дар? Он попытался сесть, но тело не слушалось. Мышцы были ватными, а голова — тяжёлой, как будто налитой свинцом. Он скосил глаза и увидел капельницу — прозрачный пакет с жидкостью, висящий на металлической стойке, и тонкую трубку, уходящую в вену на его левой руке. Значит, его действительно лечили. Это было… неожиданно. Он лежал почти голый — только в серых штанах, тех самых, что были на нём в комнате с креслом. Грудь, плечи, живот — всё было покрыто бинтами. Белая марля, аккуратно наложенная, местами пропитанная чем-то желтоватым — лекарством или мазью. Кто-то обработал каждый порез. Кто-то потратил на это время. В комнате кто-то был. Эван повернул голову — даже это простое движение отозвалось болью в шее и плечах — и увидел Карстера. Тот стоял у металлического столика спиной к нему и натягивал резиновые перчатки. Движения были знакомыми, отработанными — Эван видел их десятки раз, когда медсестра готовилась к процедурам. Но здесь не было медсестры. Только Карстер. Карстер закончил с перчатками и повернулся. Их глаза встретились. — Очнулся, — сказал он. Это не было вопросом. — Где я? — голос Эвана прозвучал хрипло, как будто он не говорил несколько дней. — В лазарете. Ты потерял много крови. Пришлось зашивать. — Зашивать? — Эван опустил взгляд на свои бинты. Под ними, значит, были швы. — Некоторые порезы были глубокими. Доктор… увлёкся. — Карстер взял с металлического столика баночку с мазью и ватный тампон. — Лежи спокойно. Нужно сменить повязки. Он подошёл к койке и начал отклеивать край бинта на левом плече Эвана. Бинт отходил с трудом — запёкшаяся кровь приклеила его к коже. Эван сжал зубы, но не издал ни звука. Карстер работал молча, аккуратно, не глядя ему в глаза. Его пальцы в резиновых перчатках касались кожи легко, почти невесомо — не так, как при пытках. Как будто он действительно старался не причинять лишней боли. — Зачем ты это делаешь? — спросил Эван. — Обрабатываю порезы. — Я не об этом. Зачем ты вообще здесь? Почему ты служишь Бэррону? Карстер не ответил сразу. Он снял старый бинт, осмотрел зашитый порез — длинный, вдоль ключицы, — и начал наносить мазь. Холодное прикосновение на мгновение облегчило боль. — Я уже говорил, — сказал он наконец. — Не у всех есть выбор. — Ты говорил, но я тебе не верю. Ты не такой, как остальные. Ты сомневаешься. Карстер замер на секунду, держа тампон над следующим порезом. — Может быть, — сказал он. — Но сомнения ничего не меняют. Бэррон — мой хозяин. Я делаю то, что он приказывает. — Ты обрабатываешь мои раны. Это его приказ? Пауза. — Нет, — сказал Карстер. — Тогда чей? — Мой собственный. — Карстер продолжил наносить мазь. — Лежи спокойно. Эван замолчал. Он смотрел, как Карстер работает — методично, тщательно, переходя от одного пореза к другому. Плечо. Грудь. Рёбра. Живот. Предплечья. Каждый порез был обработан, каждый бинт заменён. Боль пульсировала при каждом прикосновении, но Эван терпел. Он привык терпеть. Когда Карстер закончил, он снял перчатки и бросил их в ведро. — Лилли, — сказал Эван. — Она жива? — Да. — Я хочу её увидеть. — Это не в моей власти. Бэррон не разрешает. — Тогда передай ей, что я жив. Что со мной всё в порядке. Карстер посмотрел на него долгим взглядом, в котором ничего нельзя было прочитать. Потом кивнул. — Попробую. Он вышел. Эван остался один в белой комнате, пристёгнутый к капельнице, с телом, покрытым бинтами. Он смотрел в потолок и думал о сестре. Она использовала свой дар. Она сделала это ради него. И теперь Бэррон знает, что она может. Что она будет — если надавить правильно. — Я найду тебя, — прошептал Эван. — И мы выберемся отсюда. Вместе. В тот же день — или, может быть, на следующий, время в убежище текло иначе — Бэррон пришёл в камеру Лилли. Она сидела на койке, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Она не спала. Она не могла спать — каждый раз, закрывая глаза, она видела Эвана. Его кровь. Его порезы. Его лицо, бледное от боли. И своё собственное отражение в его глазах — сестру, которая не могла помочь, пока не стало слишком поздно. Бэррон сел на стул напротив неё. — Ну что, Лилли, — сказал он. — Вчера ты показала, на что способна. Это было… впечатляюще. Я знал, что в тебе есть сила. Но я не ожидал, что она настолько мощная. Доктор до сих пор не может прийти в себя — он всё ещё выполняет твой приказ. Стоит у стены и не может сдвинуться с места. Пришлось его уволить. Он усмехнулся, как будто это была шутка. Лилли не ответила. — Теперь, когда ты знаешь, что можешь, — продолжал Бэррон, — я хочу, чтобы ты сделала это снова. Ничего сложного. Просто прикажи Карстеру принести тебе чай. Или открой дверь своей камеры. Что-нибудь простое. Чтобы я мог увидеть, как это работает. — Нет, — сказала Лилли. — Что? — Нет. Я не буду. Бэррон вздохнул, как будто разговаривал с капризным ребёнком. — Лилли, ты же понимаешь, что я могу заставить тебя. У меня есть твой брат. Он жив — пока. Но если ты не будешь сотрудничать… — Вы и так его пытали, — перебила она, и её голос дрогнул. — Вы резали его, пока он не потерял сознание. Вы думаете, что можете сделать что-то хуже? — О, поверь мне, — улыбнулся Бэррон, — я могу. То, что ты видела, было только началом. Царапины. Ничего серьёзного. Я могу сделать так, что он будет умолять о смерти. И ты будешь смотреть на это. Снова. И снова. Пока не сделаешь то, что я прошу. Лилли побледнела. Перед её глазами снова встала картина: Эван, привязанный к креслу, кровь, скальпель, его крик. Она не могла снова пройти через это. Она не могла. — Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, пустите меня к нему. Я хочу его увидеть. Я хочу знать, что он жив. — Мало ли что вы вдвоём задумаете, — отрезал Бэррон. — Два эмпата с даром приказа в одной комнате — это слишком рискованно. Нет. Ты останешься здесь, пока я не решу иначе. — Тогда я не буду использовать свою способность. — Будешь. Рано или поздно. У меня есть время. У тебя — нет. Он встал и вышел, оставив Лилли одну. Она закрыла лицо руками и заплакала — беззвучно, одними слезами. Она ненавидела свою способность. Ненавидела себя за то, что использовала её. За то, что поддалась. За то, что не смогла защитить Эвана по-другому. Но больше всего она ненавидела Бэррона — за то, что он заставил её выбирать между её страхом и жизнью брата. Джейкоб сидел в своей камере и смотрел на стену. Он провёл здесь достаточно времени, чтобы понять: помощи ждать неоткуда. Никто не придёт за ним. Никто не спасёт его. Если он хочет выбраться, он должен действовать сам. И он должен спасти Лилли. Он видел её тогда, в коридоре, — измождённую, в серой униформе, с номером Р-7. Он знал, что она здесь, в этом же здании, и с каждым днём она страдает. И он ничего не делал. Но теперь — теперь он больше не будет ждать. План был простым. Или, по крайней мере, выглядел простым в его голове. Карстер приходил к нему дважды в день — утром и вечером, — приносил еду и воду. Джейкоб заметил, что у Карстера на поясе висит связка ключей. Много ключей — наверное, от всех камер в этом крыле. Если он сможет их достать, он сможет открыть дверь. И дверь Лилли тоже. Вечером Карстер пришёл как обычно. Он поставил поднос на пол и уже собирался уходить, когда Джейкоб сказал: — Подожди. У меня вопрос. Карстер остановился. — Что? — Тот парень, который здесь был до меня. Эван. Что с ним? Карстер нахмурился. — Откуда ты о нём знаешь? — Слышал разговоры охранников. Они говорили, что он пытался сбежать. Что с ним стало? Карстер помолчал, как будто решая, сколько можно рассказать. — Он в лазарете. Бэррон провёл над ним процедуру. Он жив. — Процедуру? — Джейкоб сделал вид, что не понимает. — Какую? — Не твоё дело. — Карстер повернулся, чтобы уйти, и в этот момент Джейкоб рванулся вперёд. Он действовал быстро — быстрее, чем сам от себя ожидал. Он схватил Карстера за плечо, дёрнул на себя и одновременно выхватил связку ключей с пояса. Карстер попытался схватить его, но Джейкоб уже отскочил назад, в угол камеры, сжимая ключи в руке. — Отдай, — сказал Карстер. Его голос был спокойным, но глаза сузились. — Нет. — Ты не сможешь выбраться. Здесь везде охрана. — Посмотрим. Карстер смотрел на него несколько секунд. Потом сделал шаг к двери. — Я позову охрану, — сказал он. — Зови. — Джейкоб сжимал ключи так, что они впивались в ладонь. — Но сначала скажи: тебе нравится то, что здесь происходит? Тебе нравится пытать детей? Карстер замер. — Молчишь? — Джейкоб усмехнулся. — Я так и думал. — Ты ничего не знаешь, — сказал Карстер тихо. — Я знаю достаточно. Они стояли друг напротив друга — мальчик в серой униформе и человек, который был его тюремщиком. Пауза затянулась. А потом Карстер — медленно, как будто преодолевая сопротивление, — повернулся и вышеел из камеры, оставив дверь незапертой. Он ничего не сказал. Он просто ушёл. Джейкоб выждал несколько минут, прислушиваясь к шагам в коридоре. Тишина. Он подошёл к двери, вставил ключ в замочную скважину, повернул. Замок щёлкнул. Дверь открылась. Он выглянул в коридор. Пусто. Он глубоко вздохнул и вышел. Камера Лилли была в том же крыле — он запомнил это, когда видел её в коридоре. Нужно было идти налево, потом направо, мимо двух поворотов. Он крался вдоль стен, прижимаясь к холодному камню, и молился, чтобы никто не встретился на пути. Один раз он услышал шаги и замер, затаив дыхание. Шаги прошли мимо. Он выдохнул и двинулся дальше. Вот и её дверь. Такая же, как все остальные, — металлическая, холодная, с маленьким окошком наверху. Джейкоб заглянул в окошко. Лилли сидела на койке, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Он постучал — тихо, костяшками пальцев. Она вздрогнула и подняла голову. — Лилли, — прошептал он. — Это я, Джейкоб. Она уставилась на окошко, и её глаза расширились. Она не могла поверить. — Джейкоб? — её голос был едва слышен. — Ты… ты здесь? Как? — Потом объясню. Сейчас главное — выбраться. — Он начал перебирать ключи. — Я знаю выход. Я нашёл его несколько дней назад, когда меня водили на допрос. Там есть служебная лестница. Если мы доберёмся до неё, то сможем выйти наверх. — Джейкоб, — Лилли покачала головой, — Бэррон повсюду. Охрана. Пустоты. Мы не сможем. — Сможем. — Он нашёл нужный ключ и вставил его в замок. — Ты только доверься мне. Замок щёлкнул. Дверь открылась. Лилли встала с койки и, пошатываясь, подошла к порогу. Джейкоб взял её за руку — её пальцы были холодными, тонкими, и он почувствовал, как она дрожит. — Ты можешь идти? — спросил он. — Да. Только медленно. — Тогда идём. Они пошли по коридору — Джейкоб впереди, Лилли позади, держась за его плечо. Она двигалась с трудом — ноги ослабли после долгих дней в камере, мышцы всё ещё болели после пытки током. Но она шла. Она не жаловалась. Она никогда не жаловалась. Они миновали два поворота, подошли к развилке. Ещё немного — и будет служебная лестница. Сердце Джейкоба колотилось в груди. Они почти добрались. Почти. А потом из-за поворота вышел охранник. Высокий, широкоплечий, в тёмной униформе. Он замер, увидев их, и его рука потянулась к дубинке на поясе. — Стоять! — рявкнул он. Джейкоб встал как вкопанный. Всё пропало. Их поймали. Он попытался придумать что-то — сказать, что они заблудились, что их вызвал Бэррон, что угодно, — но слова застряли в горле. И тут Лилли вышла вперёд. — Пропусти нас, — сказала она. Её голос изменился — стал глубже, тяжелее, и в нём зазвучала та самая нота, которой невозможно было сопротивляться. Охранник замер. Его рука, тянувшаяся к дубинке, опустилась. Лицо, напряжённое и агрессивное, стало пустым. Он отступил на шаг. Потом ещё на шаг. Он встал к стене и замер. — Идём, — сказала Лилли Джейкобу. Её голос снова стал обычным — тихим, усталым. Они побежали. Служебная лестница была уже близко — дверь в конце коридора, ведущая наверх. Джейкоб толкнул её, и она открылась. За ней была темнота и холодный воздух — запах свободы. — Быстрее! — крикнул он, оборачиваясь к Лилли. Она бежала за ним. Её лицо было бледным, но в глазах горел свет — тот самый, который он видел в первый день в петле. Свет надежды. И вдруг она споткнулась. Джейкоб не понял, что произошло, — то ли камень под ногой, то ли слабость. Лилли упала на одно колено, и в ту же секунду из бокового коридора выскочил второй охранник. Он был быстрее первого. Он схватил Лилли, зажал ей рот ладонью, не давая произнести ни слова, и потащил назад. — Лилли! — Джейкоб рванулся к ней, но она подняла на него глаза. В её взгляде было всё: страх, боль, отчаяние, и — приказ. Она не могла говорить, но её глаза сказали всё за неё. «Беги». — Лилли, я… Она мотнула головой — насколько позволяла ладонь охранника. «Беги». Джейкоб замер на мгновение, разрываясь между желанием броситься к ней и пониманием, что это будет бесполезно. Что если его тоже схватят, всё будет зря. — Я вернусь за тобой, — сказал он. Его голос дрожал. — Я обещаю. Я вернусь. И он побежал. Вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, не оглядываясь, потому что если бы он оглянулся — он бы не смог уйти. Дверь наверху. Он толкнул её и вывалился наружу — в холодный ночной воздух, под звёздное небо, в свободу. Дверь захлопнулась за ним. Джейкоб упал на колени в мокрую траву и тяжело дышал. Он выбрался. Но Лилли осталась там. И он вернётся за ней. Чего бы это ни стоило. В камере Лилли сидела на полу, привалившись спиной к стене. Охранник приволок её обратно и швырнул на койку. Она не сопротивлялась. Она сидела и смотрела на закрытую дверь, за которой только что исчез Джейкоб. Он выбрался. Он в безопасности. Это было главное. А она… она осталась здесь. Но теперь у неё была надежда. Потому что там, снаружи, был кто-то, кто обещал вернуться. И был Енок — где-то далеко, но она знала, что он её ищет. И был Эван — живой, хоть и израненный. Она улыбнулась — слабо, почти незаметно. Впервые за долгое время. — Я дождусь, — прошептала она в темноту. — Я дождусь.