То, что мы не умеем назвать

      Июнь 1989 года наступил незаметно, как наступает все в Дерри — без фанфар, без объявлений, просто календарь перелистнулся, а город сделал вид, что ничего не изменилось. Дерри вообще умел делать вид, что ничего не происходит. Это было, пожалуй, его главным талантом, отточенным десятилетиями практики. Люди могли ругаться за закрытыми дверями так, что стены дрожали. Дети могли исчезать с радаров взрослых на целые дни, и никто не бил тревогу — потому что здесь все знали: дети в Дерри то и дело пропадают, а потом возвращаются, или не возвращаются, но это не принято обсуждать. На улицах могли происходить вещи, о которых потом предпочитали не вспоминать даже шепотом — а город все равно продолжал жить, дышать, притворяться.       Машины ездили по Канзас-стрит, вздымая легкую летнюю пыль. Магазины открывались ровно в девять, вывешивая таблички «OPEN» на запыленных дверях. Кто-то покупал кофе в «Дэрри Дайнер» — черный, без сахара, как пили здесь все, потому что сладкий кофе считался почему-то городской причудой. Кто-то выгуливал собаку вдоль Канала — старого, мутного, пахнущего тиной и чем-то еще, чему не было названия. Кто-то смеялся на улице, и смех этот звучал нормально — почти нормально, — но затухал быстрее, чем в других городах, словно воздух здесь был плотнее и не любил громких звуков.       И где-то между всем этим — между обыденностью и тишиной, между кофе и собаками, между смехом и его затуханием — Фэй Риверс сидела на старой деревянной скамейке возле парка и смотрела на воробья.       Скамейка была плохой. По-настоящему плохой — с облупившейся зеленой краской, с вырезанными на подлокотнике инициалами «Д.К. + М.Л.», с трещиной посередине сиденья, в которую проваливались мелкие камешки. Но Фэй не замечала этого. Вернее, замечала — она замечала все, — но не придавала значения. Скамейка была просто местом, где можно сидеть. А место, где можно сидеть, было хорошим, потому что отсюда открывался вид на старый дуб, на кусок вытоптанной травы, на воробья.       Фэй сидела босиком, поджав одну ногу под себя. Ее кеды — старые, с потрескавшейся белой резиной — стояли рядом, аккуратно составленные носок к носку. Она сняла их сразу, как только почувствовала под ногами траву. Не из протеста. Не из желания шокировать прохожих. Просто земля здесь была теплой. И сухой. И по ней было приятно идти.       На коленях лежала раскрытая тетрадь в клеточку — потрепанная, с загнутыми уголками, с пятном от пролитого апельсинового сока на обложке. Страница была открыта на чистом развороте. В руке Фэй держала карандаш — старый, с обгрызенным кончиком, пахнущий кедром. Но она не рисовала.       Она смотрела.       Воробей прыгал возле корня старого дуба — того самого, что рос здесь, наверное, лет пятьдесят, если не больше. Птица была маленькой, серо-коричневой, почти незаметной на фоне древесной коры. Она наклоняла голову из стороны в сторону — резко, рывками, словно ее дергали за невидимую ниточку. Фэй наблюдала за каждым движением. За тем, как меняется положение тела птицы перед прыжком — сначала едва заметный наклон вперед, потом микроскопическое сгибание лап, потом сам прыжок, быстрый и точный. За тем, как она останавливается — не просто замирает, а именно останавливается, перераспределяя вес, готовая в любой момент снова сорваться с места. За тем, как ее маленькие серые лапы с крошечными коготками цепляются за кору на корнях, находя невидимые глазу трещины и выступы.       Для других людей это была просто птица. Одна из тысяч. Одна из тех, кого не замечаешь, проходя мимо. Часть городского шума — не более значимая, чем шелест листьев или гул далекой машины.       Для Фэй это была маленькая система. Система, которая работала идеально. Каждое движение имело смысл. Каждый поворот головы был просчитан миллионами лет эволюции. Каждый звук — короткое «чирик», — был частью сложного языка, который она не понимала, но чувствовала. Воробей не был просто воробьем. Он был механизмом, живым и совершенным, и Фэй могла смотреть на него часами, пытаясь понять, как он устроен.       — Ты уже десять минут смотришь на одного воробья.       Голос прозвучал сбоку — громкий, резковатый, с нотками наигранного удивления. Так говорят люди, которые привыкли заполнять тишину словами, даже когда тишина никого не тяготит.       Фэй медленно повернула голову. Она никогда не поворачивалась быстро — это было частью ее ритма, ее темпа, ее способа существовать в мире. Сначала глаза — огромные, голубые, почти фиолетовые в этом сером июньском свете, — они фиксировали движение на периферии зрения. Глаза Фэй были, пожалуй, первой вещью, которую люди замечали в ней — и первой вещью, которую они не могли описать однозначно. В тени они казались темно-синими, почти чернильными. На солнце — прозрачными, как бутылочное стекло. А в сумерках, когда свет умирал, они становились того самого странного фиолетового оттенка, который заставлял случайных прохожих оборачиваться. Сейчас, под низкой облачностью, они были просто голубыми — но такими яркими, что это все равно действовало как удар.       Потом шея — медленно, плавно, как у птицы. Потом плечи. И только потом — внимание, полностью, целиком.       Перед ней стоял парень с темными вьющимися волосами и очками в толстой оправе. Волосы — густые, непослушные — торчали в разные стороны, словно он только что снял шапку или его ударило током. Очки сидели немного криво — левое стекло было чуть выше правого. Он улыбался — широко, открыто, но в этой улыбке было что-то нервное, что-то, что говорило: «Я улыбаюсь, потому что не знаю, что еще делать». Он выглядел так, будто одновременно хотел подойти ближе и уже готовился убежать — одна нога вперед, корпус слегка откинут назад.       Рядом с ним стояли еще трое.       Высокий худой парень с голубыми глазами — такими светлыми, что они казались почти прозрачными на фоне бледной кожи. Рыжевато-каштановые волосы падали на лоб неровной челкой. Он держался чуть впереди остальных, но не потому, что был лидером — по крайней мере, не в том смысле, в каком это обычно понимали, — а потому, что привык быть тем, кто говорит первым. Или пытается говорить.       Девочка с короткими рыжими волосами — яркими, почти огненными, — и уверенным выражением лица. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на Фэй не с любопытством, а с оценивающим вниманием. Так смотрят люди, которые привыкли, что мир может ударить в любой момент, и проверяют каждого нового человека на предмет угрозы.       И еще один парень — чуть позади, в тени высокого. Он выглядел смущенно словно за сам факт того, что они подошли. Полнота делала его с виду очень беззащитным.       — Не десять, — спокойно сказала Фэй.       Темноволосый моргнул. Его улыбка на секунду стала неуверенной — он явно не ожидал, что его реплика вызовет именно такую реакцию.       — Что?       Фэй посмотрела на часы на его запястье. Дешевые цифровые часы «Casio» с черным пластиковым ремешком, слегка потертым на сгибе. На дисплее горели зеленые цифры: 14:23.       — Одиннадцать минут сорок три секунды, — сказала она.       На несколько секунд повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как воробей клюнул что-то в траве — сухой, едва различимый звук.       Парень перестал улыбаться — но не обиделся. Его лицо сменило выражение, как сменяют каналы в телевизоре: с наигранного удивления на настоящее. Он посмотрел на свои часы. Потом на Фэй. Потом снова на часы. Его темные кудри качнулись, когда он переводил взгляд.       — Ладно, — сказал он наконец, и улыбка вернулась — на этот раз медленнее, но искреннее. — Это было... неожиданно.       — Ричи, — предупредил высокий парень. Его голос был тихим, но в нем звучала та особая нотка, которая бывает у людей, привыкших одергивать друзей. Он не злился. Он просто знал, что Ричи может зайти слишком далеко.       — Что? Я ничего не сказал.       — Пока, — уточнила девочка с короткими волосами. Она произнесла это сухо, но уголок ее губ дернулся вверх.       Ричи поднял руки в примирительном жесте.       — Бип-бип?       Девочка закатила глаза — театрально, преувеличенно, словно репетировала этот жест перед зеркалом.       — Когда-нибудь я заставлю тебя замолчать.       — Мечтай, Беверли. Мечтай.       Фэй снова посмотрела на воробья. Птица переместилась чуть дальше — теперь она сидела на торчащем из земли корне и чистила перышки под левым крылом. Вернее, пыталась чистить. Клюв дергался, но крыло двигалось не так, как должно было.       — У нее повреждено левое крыло, — сказала Фэй.       Все четверо посмотрели на воробья. Ричи прищурился, поправил очки. Девочка — Беверли — сделала шаг вперед, вглядываясь в птицу. Парень с вечным двигателем внутри замер — наконец-то замер, — и его глаза стали серьезными.       — Что? — спросил высокий.       — Видишь? — Фэй указала пальцем — не на саму птицу, а на пространство рядом с ней, как делают люди, которые не хотят спугнуть. — Когда она садится, она немного смещает вес на правую сторону. И когда чистит перья, левое крыло поднимается не полностью. Вот здесь. Видите?       Высокий парень прищурился. Его голубые глаза сузились, и он наклонился вперед — не слишком близко, чтобы не спугнуть птицу, но достаточно, чтобы разглядеть движение.       И действительно заметил.       Едва заметный перекос. Микроскопическую асимметрию в том, как птица поднимала левое крыло — чуть ниже, чуть медленнее, с какой-то напряженной осторожностью.       — Билл, — сказал он тихо. Это было не представление. Это было уточнение. Он назвал свое имя, потому что Фэй его не знала, а ему казалось важным, чтобы она знала. — Меня зовут Билл.       Фэй посмотрела на него. Сначала на подбородок — он был острый, с небольшой ямочкой. Потом на глаза — светло-голубые, почти прозрачные, так непохожие на ее собственные, глубокие и темные. Потом на лоб — там была маленькая морщинка, которая появляется у людей, когда они часто хмурятся.       — Ты заикаешься, — сказала она.       Парень замер. Его лицо — только что открытое, почти уязвимое — на секунду превратилось в маску. Это была знакомая маска. Маска человека, который привык, что его особенность замечают раньше, чем его самого. Маска человека, который ждет удара.       Ричи открыл рот. Беверли бросила на него предупреждающий взгляд — острый, как лезвие ножа, — и он закрыл рот, так и не издав ни звука.       Но Фэй не смеялась. Не было ни насмешки, ни жалости — этих двух полюсов, между которыми обычно метались люди, впервые услышавшие, как Билл говорит. Она просто констатировала факт. Так, как констатировала, что у воробья повреждено крыло. Так, как констатировала, что трава зеленая, а небо серое. Ее огромные глаза смотрели на Билла спокойно и прямо — в них не было ни тени неловкости.       Билл немного смутился — но не обиделся. Это было странное чувство: кто-то заметил его заикание и не сделал из этого ничего. Ни трагедии. Ни шутки. Ни повода для неловкого молчания.       — Д-да, — сказал он, и звук «д» задержался на языке чуть дольше, чем нужно.       — Почему?       Он пожал плечами. Это был старый вопрос. Ему задавали его врачи, учителя, родители, друзья, незнакомцы. Оно появилось тогда, когда во время катания на санках он получил серьезное сотрясение мозга, попав под машину. Это пытались лечит. И это просто было. Как цвет глаз. Как форма носа. Как то, что он не любил помидоры.       — Я п-п-попадал в аварию, — сказал он честно.       Фэй кивнула. Медленно. Спокойно. Как будто это был совершенно нормальный ответ. Как будто «авария» было достаточным объяснением. Как будто мир не требовал от Билла большего.       И именно это почему-то удивило их больше всего.       Большинство людей, когда замечали его заикание, делали одно из двух. Либо начинали ждать, пока он закончит каждое слово, с выражением жалости на лице — той особой, липкой жалости, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Либо начинали смеяться — открыто или в кулак, громко или шепотом, но всегда с одним и тем же посылом: «Ты говоришь неправильно, ты сломанный, ты смешной».       Она не сделала ни того, ни другого.       Она просто приняла.       И пошла дальше.       — Ты приезжая, да? — спросила Беверли. Ее голос был ниже, чем можно было ожидать от девочки ее возраста, — с хрипотцой, с опытом, с чем-то, что говорило: «Я видела больше, чем должна была».       — Да, — ответила Фэй.       — Мы тебя раньше не видели.       — Мы недавно приехали.       — Откуда?       Фэй задумалась. Не потому что не знала ответа. А потому что выбирала правильный. В ее голове всегда было несколько вариантов — точный, приблизительный, метафорический (использовался редко), буквальный, — и она перебирала их, как перебирают камешки на пляже, пока не находила тот, который лучше всего ложится в ладонь.       — Из большого города, — сказала она наконец.       Ричи усмехнулся — на этот раз без нервного подергивания, просто по-настоящему.       — И ты сбежала сюда? В Дерри? — Он обвел рукой парк, улицу, серое небо, старые дома. — Серьезно? Ты знаешь, что люди обычно сбегают из Дерри, а не в Дерри?       Фэй посмотрела на него — все тем же прямым, спокойным взглядом своих невозможных глаз, которые в этот момент, под тенью дуба, стали почти темно-синими.       — Нет.       — Нет?       — Мы приехали.       — Это буквально то же самое.       — Нет.       Ричи открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Его темные кудри подпрыгнули, когда он мотнул головой. Посмотрел на остальных с выражением человека, который только что проиграл спор с кирпичной стеной и не понимает, как это произошло.       — Она спорит, как Бен, — сказал он наконец.       Парень, стоявший позади — полноватый и смущенный, — кашлянул. Он был с добрыми чертами лица и русыми волосами, аккуратно зачесанными набок.       — Я вообще-то здесь, — сказал он.       — Я знаю.       — Тогда почему ты...       — Бип-бип, Ричи, — неожиданно сказала Беверли, когда Ричи глубоко вздохнул, готовясь к очередной тираде.       На этот раз даже Билл улыбнулся. Это была редкая улыбка — не широкая, не громкая, а тихая и теплая, как свет настольной лампы в темной комнате.       Они узнали ее имя через несколько минут. Это вышло само собой — Бен, тот самый парень с добрыми чертами лица, спросил, как ее зовут, и она ответила. Просто, без паузы, без смущения.       — Фэй Риверс.       Ричи переспросил — не из вежливости, а из искреннего любопытства:       — Фэй? Это настоящее имя?       — Да.       — Странное.       — Да.       И снова он не нашел, что сказать. Потому что обычно люди защищали свои странности. Объясняли их — длинно, путано, с извинениями в голосе. Оправдывались, словно быть не таким, как все, было преступлением, которое требовало смягчающих обстоятельств.       Фэй просто принимала свою странность. Как факт. Как цвет глаз. Как то, что у воробья повреждено крыло. Как то, что трава зеленая, а небо серое.       — А где твоя обувь? — спросил Бен.       Он заметил это первым. Не Ричи, который был слишком занят разговором. Не Беверли, которая смотрела на лицо Фэй. Не Билл, который все еще переваривал тот факт, что кто-то не сделал трагедии из его заикания. А Бен — тихий, наблюдательный Бен, который всегда замечал детали.       Фэй посмотрела вниз, на свои босые ноги. Пальцы — длинные, тонкие, с аккуратными ногтями — шевелились в траве, как маленькие независимые существа.       — Тут.       — Ты ходишь босиком?       — Иногда.       — Почему?       Она пожала плечами — не равнодушно, а скорее задумчиво, словно сама не до конца понимала, как объяснить это словами.       — Так лучше чувствую поверхность.       Ричи поднял брови. Его очки снова съехали набок, и он поправил их привычным движением — указательным пальцем в середину оправы.       — Поверхность? — переспросил он.       — Землю, — уточнила Фэй.       — Конечно.       — Что?       — Ничего. Просто... — Ричи сделал паузу, подбирая слово, и в итоге выбрал самое очевидное: — Ты странная.       Фэй подумала. На этот раз пауза была дольше — секунды три, не меньше. Она смотрела не на Ричи, а куда-то в сторону, на старое дерево, где воробей уже закончил чистить перья и теперь просто сидел, нахохлившись.       — Да, — сказала она наконец.       И снова все. Без обиды. Без злости. Без того, чтобы отвернуться или замкнуться. Просто признание факта.       Ричи выдохнул. Казалось, он только сейчас понял, что все это время ждал какой-то другой реакции, и ее отсутствие сбивало его с толку сильнее, чем если бы Фэй на него обиделась.       — Ладно, — сказал он тихо, и это «ладно» прозвучало почти как извинение.       Когда Сэм нашла ее через двадцать минут, она увидела картину, которая заставила ее остановиться на полпути. Остановиться и замереть, как замирает человек, увидевший что-то невозможное.       Фэй сидела на траве — уже не на скамейке, а прямо на земле, скрестив ноги, в окружении четырех незнакомых подростков. Ее кеды так и стояли рядом, нетронутые. Тетрадь лежала на коленях, но Фэй не рисовала — она говорила. И они слушали.       Не просто ждали своей очереди заговорить. Не переглядывались у нее за спиной. Не делали те едва заметные жесты — поджатые губы, поднятые брови, легкие усмешки, — которыми обычно обмениваются люди, когда думают, что говорящий не видит.       Они слушали.       Темноволосый — тот, что в очках, Ричи, — сидел на корточках и кивал, хотя Фэй говорила о том, почему разные листья падают по-разному. Что-то про форму. Про сопротивление воздуха. Про то, как вес распределяется по поверхности. Сэм не слышала всего разговора, только обрывки, но этого было достаточно, чтобы понять: Фэй читала им лекцию по аэродинамике листьев, и они слушали.       Высокий парень с голубыми глазами — Билл — задавал вопросы. Не чтобы проверить ее, не чтобы выставить странной, а потому что ему было интересно. Девочка с короткими волосами — Беверли — молчала, но ее лицо — только что напряженное, оценивающее — стало мягче. А полноватый парень в стороне, Бен, что-то чертил на земле прутиком, и Фэй заглядывала в его рисунок, и они обменивались короткими репликами, которые звучали почти как старый, привычный диалог.       Сэм стояла на дорожке и не могла двинуться с места.       Ее первая реакция была рефлекторной — старой, привычной, выжженной в нервной системе. Четыре незнакомых подростка. Четыре потенциальные угрозы. Четыре пары рук, которые могут схватить. Четыре рта, которые могут сказать те самые слова, которые говорил тот парень в большом городе — про то, что это нормально, что так люди показывают любовь, что если ты не понимаешь, это твои проблемы.       Она уже сделала шаг вперед. Правую руку сжала в кулак — не сознательно, инстинктивно, как сжимают оружие, когда слышат подозрительный звук. Мышцы плеч напряглись. Челюсть сжалась. Она была готова вмешаться — как вмешивалась всегда, как вмешивалась в тот день, когда нашла того парня и объяснила ему, что бывает с людьми, которые...       И остановилась.       Потому что Фэй смеялась.       Это был тихий смех — почти неслышный, как шелест страниц. Не тот громкий, заливистый хохот, которым смеются люди в компании. Скорее — короткий выдох, сопровождаемый едва заметной улыбкой. Но это был смех. Настоящий. Фэй смеялась над чем-то, что сказал темноволосый — он как раз закончил какую-то фразу и сам улыбался, довольный произведенным эффектом, его кудри смешно подпрыгивали, когда он жестикулировал.       Сэм не слышала этого звука... она даже не могла вспомнить, когда слышала его в последний раз. В большом городе? Нет. Там были другие звуки — тишина, шепот, вздохи. Может быть, до того парня? Может быть, в детстве, когда они были просто двумя сестрами, а не защитницей и выжившей?       Она стояла и смотрела, как ее младшая сестра — та самая, которая три месяца назад вздрагивала от прикосновений, которая говорила, что все нормально, а сама смотрела в стену пустыми глазами, — сидит на траве в незнакомом городе и смеется.       — Фэй.       Она произнесла это имя тихо, но Фэй услышала. Она всегда слышала голос сестры — каким-то особым слухом, который не притуплялся ни в шуме, ни в тишине.       — Сэм.       Все четверо повернулись к ней. Сэм увидела их лица — уже не со спины, а в фас. Темноволосый с очками. Высокий голубоглазый. Рыжеволосая девочка. Полноватый парень с добрым лицом. Они смотрели на нее без страха, без агрессии, без того особого оценивающего прищура, которым смотрят люди, когда видят того, кто может быть опасен.       Они не смотрели на Фэй как на странность. Не как на проблему. Не как на объект для насмешек или жалости. Просто как на человека, с которым можно сидеть на траве и разговаривать о падающих листьях.       Это насторожило Сэм еще больше.       Потому что доверять было опасно. Доверие — это то, что однажды уже чуть не разрушило ее сестру. Доверие к человеку с открытой улыбкой и холодными глазами. Доверие к словам, которые звучали правильно, но значили неправильное. Доверие, которое обернулось синяками на запястьях и механическим голосом: «Он говорит, это нормально».       Но Фэй уже вставала. Встала легко — не как человек, который боится, а как человек, которому просто нужно подойти к сестре. Она отряхнула с юбки прилипшие травинки — машинально, не глядя, — и подошла к Сэм.       — Это мои новые друзья, — сказала она.       Сэм посмотрела на нее. Потом на подростков. Глаза Фэй — сейчас, вблизи, она видела их отчетливо: голубые, глубокие, с той самой фиолетовой искрой в глубине, которая появлялась, когда сестра была чем-то взволнована, — смотрели на Сэм ясно и радостно.       — Друзья?       Фэй кивнула. Просто. Без сомнений. Без оговорок.       Сэм не ответила сразу. Она слишком хорошо знала, как легко люди могут казаться хорошими. Как легко они могут притворяться. Как легко они могут улыбаться, а потом делать вещи, которые не имеют названия в словаре нормальных людей.       Но потом она заметила одну вещь.       Они не пытались говорить за Фэй. Высокий парень посмотрел на Сэм, но не стал объяснять, кто они такие и что здесь делают. Он ждал, пока Фэй скажет сама. Темноволосый — тот, что, судя по всему, говорил больше всех, — молчал. Просто стоял и молчал, засунув руки в карманы. Девочка с короткими волосами встретила взгляд Сэм прямо, без вызова, но и без страха, как человек, который понимает, почему незнакомка может быть настороженной. И полноватый парень, который сидел на корточках, просто кивнул Сэм коротким, уважительным кивком, каким обычно приветствуют старших.       Они не пытались исправить Фэй. Не пытались сделать ее удобнее — тише, понятнее, «нормальнее». Не пытались перевести ее слова на «обычный» язык, как делали многие взрослые, которым было неловко от того, что Фэй говорит не так, как все.       Они просто сидели рядом.       И почему-то именно это оказалось самым непривычным.       — Нам пора, — сказала Сэм. Ее голос прозвучал ровно — ни тепло, ни холодно, просто констатация факта.       Фэй кивнула. Потом повернулась к ребятам — каждому по очереди: сначала Биллу, потом Беверли, потом Бену, потом Ричи.       — До свидания, — сказала она.       — Увидимся, — сказал Билл. Звук «в» в слове «увидимся» задержался, но он не отвел взгляд.       — Да, — добавил Бен. — Приходи в парк. Мы тут почти каждый день.       — Если дождя нет, — уточнила Беверли. — Или если Ричи не заставят сидеть дома.       — Эй! — возмутился Ричи, но без настоящей злости.       Фэй посмотрела на него — того, кто назвал ее странной и не получил в ответ ни обиды, ни злости. Ее фиалковые глаза встретились с его глазами за стеклами очков.       — Ты тоже странный, — сказала она.       Ричи замер. Его лицо — только что оживленное, подвижное, — на секунду стало абсолютно серьезным. Он посмотрел на Фэй так, словно она сказала что-то гораздо более важное, чем просто «ты странный».       А потом улыбнулся. Не нервно. Не наигранно. А по-настоящему — широко, открыто, так что очки снова съехали набок.       — Ладно, — сказал он. — Ладно, странная девочка. Договорились.       Сэм и Фэй пошли по дорожке прочь из парка. Фэй надела кеды — молча, без напоминания, — и теперь шла рядом с сестрой, чуть позади, как всегда. Сэм смотрела прямо перед собой, но что-то в ее лице изменилось. Что-то едва уловимое — может быть, тень между бровей стала чуть менее глубокой.       Неудачники еще долго смотрели им вслед.       Две фигуры — одна высокая, в кожаной куртке, с разворотом плеч, как у человека, который привык держать удар. Вторая — худая, легкая, с развевающимися на ветру рукавами большого свитера, босиком, с кедами в руке, чуть отстающая, но не потерянная.       — Она необычная, — сказал Бен наконец. Он все еще держал в руке прутик, которым чертил на земле.       Билл медленно кивнул.       — Д-да. Необычная.       Ричи сунул руки в карманы. Его улыбка все еще держалась на лице, но стала задумчивой. Ветер шевелил его темные кудри.       — Знаете, — сказал он, — я думаю, она мне нравится.       Беверли фыркнула.       — Ты даже не знаешь ее, Ричи. Ты провел с ней двадцать минут.       Ричи пожал плечами.       — Я знаю достаточно. — Он помолчал. — Она не смеется надо мной. Ну, в смысле, смеется, но не так, как другие. Не потому что я глупый или смешной. А потому что ей правда весело. Понимаете?       Никто не ответил, но все поняли.       Они постояли еще немного, глядя на пустую дорожку, по которой только что ушли две сестры. Потом Беверли сказала: «Пойдемте», — и они пошли. К Биллу домой, наверное, или к Бену, или просто бродить по городу, как они делали каждый день этого бесконечного лета.       Но что-то изменилось.       В Дерри, где все всегда было одинаковым — серым, пыльным, привычным, — впервые за долгое время появилось что-то новое. Не страшное. Не опасное. Не то, от чего хочется бежать или прятаться.       Просто новое.       И иногда именно такие вещи меняют все.