На стадии разложения

      От пыльного горячего ветра, порывами залетавшего в окно, казалось, что растрепанные волосы Элли давно уже свалялись и превратились в непрочесываемый колтун. Но закрыть окно в этой духовке без кондиционера под палящим техасским солнцем было смерти подобно.       Стоило ей приотпустить педаль газа, чуть согнув хрустнувшую от долгого однообразного положения ногу, и жар в отсутствие сквозняка начинал разъедать пропотевшее тело, точно кислота.       Сейчас, когда «Шевроле» — ее «Шевроле», черт побери! — мчался по шоссе 84 к мексиканской границе, жара стала союзником. Он не станет искать ее в этой адской топке. Слишком привык к кондиционированным офисам и прохладным кожаным сиденьям, чтобы лезть в это пекло.       Вид ровной как стрела дороги впереди вызывал ужас. Из-за однообразного пейзажа вокруг казалось, будто она не мчится по трассе со скоростью 75 миль в час, а безнадежно топчется на беговой дорожке, которую дьявол растянул до самого горизонта. Все тот же размякший от зноя асфальт, пустыня с редкими засохшими кустиками и дрожащий горизонт, теряющийся в пыльном мареве.       Стрелка указателя топлива уже перешагнула красную черту и теперь подрагивала, словно перед падением. Элли уже не помнила, когда проехала последнюю заправку — то ли это было тридцать миль назад, то ли пятьдесят.       Задница и спина так основательно припеклись к сиденью, что она с равнодушием размышляла, останется ли кожа на месте, если попытаться отодраться.       Солнце с выкрученной на максимум яркостью было беспощадным. Элли приходилось постоянно щуриться, и от этого смертельно устали глаза и разболелась голова. Веки слипались от пота и усталости. Хоть бы на секунду... хоть бы на одну проклятую секунду...       Сквозь опустившиеся ресницы Элли не сразу заметила, что полоса на дороге, пересекающая ее путь, — не стык и не дефект асфальта. Элли ударила по тормозам, но было поздно. Душераздирающий визг шин оборвался громким хлопком, машина потеряла управление и полетела с дороги. Твердое покрытие исчезло из-под колес.       Невесомость.       Тело воспарило. «Все-таки оторвалась от сидения» — успела отстраненно подумать Элли, прежде чем оглушающий удар вышиб ее из сознания.

💀 💀 💀

      Где-то в туманной дали, сквозь пелену боли, раздавался старческий голос, хриплый, как скрип несмазанных колодезных журавлей. Он напевал что-то нелепое, фальшивя на каждой ноте — то ли детскую считалку, то ли колыбельную.       Лоб с правой стороны горел. Прикасались легкими движениями. Его будто обрабатывали концентрированной кислотой. Элли попыталась закричать, но из пересохшего горла вырвался лишь хриплый стон.       — Тише-тише-тише, — заворковал над ней старушечий голос.       Пыточные прикосновения на миг прекратились, рядом плеснула вода. Лоб обдало блаженным холодом, но уже несколько секунд спустя он вновь сменился разъедающей болью.       Что за черт? Даже в такой глуши не должны промывать раны пациентов мокрыми тряпками!       — Я в... Фуллере?       — О, нет, моя дорогая, немного не доехала. Ты у нас в гостях.       Элли мучительно приподняла веки.       С грязного потолка, затянутого паутиной, взгляд перетек к лицу старухи, что сидела рядом. У нее было такое мечтательное выражение лица, будто она не первую жертву аварии отмывала от крови в этом богом забытом месте.       — Я думаю... мне нужно в больницу, — прошептала Элли.       — Конечно, Чарли отвезет тебя, как только ты немного окрепнешь. А то, боюсь, путешествие на его развалюхе тебя добьет.       Губы старухи дрогнули в подобии улыбки, но глаза оставались пустыми, как у куклы. Элли не ответила. Чутье подсказывало, что с сумасшедшими не стоит спорить.       Она закрыла глаза, отгородившись от жуткой старухи, и попыталась проверить, что еще работает. Методом исключения.       Пальцы правой руки — шевелятся, хоть и скованно, будто в невидимых тисках. Левая — лучше, но ладонь пронзала тупая боль при сжатии. Ребра? Глубокий вдох — и тут же спазм, заставивший ее закусить губу. Сломаны? Или просто ушиб?       Правая нога... Вот это проблема. Пальцы двигались, но стоило чуть напрячь ступню — и белая молния боли прошибла от лодыжки до бедра. Элли взвыла сквозь зубы. Перелом. Или вывих. Или и то, и другое. Левая нога, к счастью, подчинялась — но стоило ей попытаться приподнять колено, как в висках застучало. Возможно, еще и сотрясение.       Где-то за дверью скрипнули половицы под тяжелыми мужскими шагами.       — Чарли уже здесь? — спросила Элли, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Старуха повернулась к двери, и в ее взгляде мелькнуло что-то... настороженное?       — Да, дорогая. Но тебе еще рано вставать, — она с плеском уронила тряпку, которой отмывала ее, обратно в таз. — Сначала нужно закончить лечение.       По спине пробежал холодок. Какое еще «лечение»?       — Ну вот, теперь чистенько. — Холодные пальцы старухи провели по щеке Элли, будто смакуя ее черты. — Да ты настоящая красавица. Всегда мечтала о дочке, но бог только сынками наградил. — Ее дыхание пахло нечищеными зубами. — Зачем только волосы так коротко обрезала? Даже у моего Томми кудри длиннее...       Голос старухи расплывался, превращаясь в назойливый гул. Перед глазами Элли поплыли осколки воспоминаний, складываясь в сюрреалистичный коллаж.       Яростное солнце, раскаленное добела, прожигающее ее кожу сквозь треснувшее лобовое стекло — будто она муравей под увеличительным стеклом какого-то жестокого бога. Липкие прикосновения, ползущие по телу, будто рыскающие вокруг крысы — или чьи-то потные ладони, залезающие под одежду. Звук рвущейся ткани — или это просто скрип тормозов перед ударом?       Калейдоскоп образов крутился все быстрее, выхватывая то обрывки дорожной разметки, то пустоту между желтых зубов в оскале, то собственные руки, вцепившиеся в руль. Что из этого было правдой? Что — бредом воспаленного сознания?       — Ну, вот и готово. Отдохни теперь.       Старуха подхватила жестяной таз, где в мутной розоватой воде плавала окровавленная тряпка. Ее костлявые пальцы оставили на эмали красноватые отпечатки. Дверь, облупившаяся до серого дерева, скрипнула за ней, но не закрылась до конца.       Элли осталась одна в крохотной комнатке, залитой ядовито-оранжевым светом заката. Солнце, наверняка уже почти коснувшееся горизонта, пробивалось сквозь пыльное стекло, рисуя на стене и полу длинные тени от рамы.       Воздух был густым, пропитанным запахами старого дерева, лекарственных трав и чего-то сладковато-гнилого, будто под кроватью припрятали кусок тухлого мяса.       Элли не хотела спать. Но усталость накатывала волнами, вязкими, как сироп. Веки стали неподъемными, тело — ватным. Последнее, что она успела услышать перед тем, как провалиться в забытье — скрип дверных петель.

💀 💀 💀

      Элли барахталась в вязкой темноте, то выныривая на поверхность сознания, то снова погружаясь в горячий мрак. Временные ориентиры расплылись — за окном мелькали то ослепительные лучи солнца, то ночные тени, то кроваво-красные сумерки. Она не понимала, сколько дней провела в этом лихорадочном полусне.       Но одно оставалось неизменным — запах.       С каждым пробуждением он становился все гуще, все отвратительнее — сладковато-гнилостный, как протухшее мясо, вымоченное в прокисшем пиве. Он пропитывал все: одеяло, подушку, ее собственные волосы. Он въелся в кожу, как дым костра, и теперь казалось, будто она сама разлагается заживо.       В какой-то момент Элли открыла глаза, и пелена спала. Вокруг захламленная комната с рассохшимися половицами пола, стеллажами, заваленными какими-то тряпками, паутиной по углам. Жужжали бесконечные мухи.       Вернулись ощущения. Голова раскалывалась. Нога зудела так, словно под кожей копошились муравьи.       И голод.       Не просто пустота в желудке — чувство, будто ее выскребли изнутри ножом.       Элли приподнялась на локтях, и тело вернуло волну боли. Дрожащими пальцами она откинула заскорузлое одеяло, пропитанное потом, кровью и бог знает чем еще. Под ним открылась нога, туго перетянутая повязкой из драных тряпок. От нее и исходил тот самый удушливый запах гниющего мяса, смешанного с прокисшим пивом.       Борясь с тошнотой, Элли начала разматывать повязку. Поначалу присохшая ткань ломалась, но чем дальше — тем мягче и страшнее, словно вниз по кругам ада. Последний слой, пропитанный бурым, потянулся от кожи склизкими нитями.       Нога предстала перед ней во всей красе. Блестящая, растянутая от отека кожа, цвет переходил от багрово-красного у щиколотки до сине-черного у пальцев. В центре воспаления зияла глубокая влажная царапина.       Где-то в доме скрипнула дверь. Слышались тяжелые шаги.       Элли застонала, сдерживая рвотный позыв, и принялась промокать гнойную жижу участками одеяла — теми, что хотя бы с виду казались чище. Каждое прикосновение к воспаленной коже отзывалось разъедающей болью, будто она терла рану наждачной бумагой.       Что эта ведьма сделала с ее ногой?!       Кожа пульсировала, а по краям раны уже намечались темные прожилки — верный признак того, что инфекция пожирает ее изнутри.       И где, черт возьми, Грегори?       Он же клялся, что достанет ее хоть из-под земли, если она вздумает убежать. И что теперь? Где его обещания?       Внезапно скрипнула дверь, что вела в коридор. Элли попыталась натянуть одеяло на свою изувеченную ногу, но старуха уже стояла в дверях. В ее костлявых руках болтался ворох серых тряпок — свежих разве что по меркам этого проклятого дома.       — Наша пташка проснулась, — улыбнулась она, но при взгляде на груду склизких обмоток у кровати нахмурилась. — Зачем компресс убрала? Так хорошо хворь вытягивал! Давай-ка…       Элли дернулась к изголовью, когда старуха засеменила к кровати. Резкий толчок здоровой ногой попал старухе в живот. Костлявые пальцы впились в изголовье — и все же она не удержалась, рухнула на колени. Грязные бинты разлетелись по комнате.       — Не тронь меня! — голос Элли сорвался на визг. Она отползала к стене, сбивая подушку. Старуха поднималась медленно, что неудивительно для ее возраста. Казалось, ее суставы скрипели громче, чем половицы. Руки уперлись в бока.       — Чарли! — дребезжащим голосом позвала она. — Иди сюда, помоги старой матери!       На лестнице послышался топот. Элли почувствовала, как по спине пробежали мурашки — она никогда не видела Чарли, но уже ненавидела этот звук.       В дверном проеме возникла сухощавая фигура. Мужчина вошел с таким видом, будто видел подобные сцены тысячу раз — его глаза скользнули по разбросанным бинтам, по дрожащей Элли, по старухе, и не выразили ничего.       Но самым ужасным ударом была ладно сидящая на нем бежевая форма шерифа. Значок — блестящий, будто только что начищенный — кричал о власти.       — Хойт! — поправил он старуху, и в его голосе проскользнула привычная раздраженная покорность. Голос звучал слегка шепеляво, будто…       … будто у него не доставало передних зубов.       Элли передернула плечами. Теперь она понимала все. Почему Грегори не появился. Почему можно не ждать помощи.       — Помоги-ка, ишь, брыкается, — заскулила старуха, потирая ушибленный бок.       Чарли-Хойт двинулся вперед, но его мутные глаза зацепились за пустые бутылки, валяющиеся у кровати. Лицо исказилось в гримасе, обнажив десны.       — Ты на нее мое пиво потратила?!       Теперь Элли поняла и источник тошнотворного запаха — ее ногу мариновали в дешевом пойле.       С кряхтением шериф плюхнулся на край кровати, пружины жалобно заскрипели под его весом. Пальцы — толстые, покрытые рыжими волосами и темными пятнами от никотина — потянулись к ее ноге.       — Не трогай меня! — Элли попыталась отдернуть ногу, но его лапа впилась в пятку, и у Элли потемнело в глазах.       — Это ж вывих, мать, — хриплый смех донесся словно из-под воды. Запах табачной жвачки ударил в лицо. — Смотри, как надо.       Элли пнула и его здоровой ногой.       Ответ пришел мгновенно — удар в висок ослепил ее. Голова откинулась, ударившись о стену. В ушах зазвенело, мир поплыл.       А потом —       боль.       Разрывающая, будто кто-то вставил раскаленный лом в сустав и провернул. Сознание снова покинуло Элли.