За белым шумом

Его первое осознанное «Я» включилось резко, словно в темной комнате щелкнули тумблером. В ту секунду не было ни вспышки света, ни боли. Просто густая, вязкая пустота, в которой он пребывал вечность, вдруг обрела жесткие, удушающие границы. Рамиль попытался вздохнуть — рефлекторно, как делал это всегда, — но его рот и нос оказались забиты плотной, тяжелой жидкостью. Легкие не раскрылись. Воздуха не было. «Я задыхаюсь! Черт, я задыхаюсь!» — сознание взорвалось паникой. Он попытался рвануться, но его руки были намертво прижаты к груди, колени упирались в подбородок, а вокруг колыхался тесный, упругий кожаный мешок. Дикий, первобытный ужас запертого заживо человека накрыл его с головы до ног. Это была животная, безумная паника. Рамиль отчаянно попытался закричать, выпустить этот ужас наружу через голосовые связки. Кричал во весь голос, срывая горло, но во влажной темноте не раздалось ни звука. Вместо крика из горла вырвались лишь крошечные, беззвучные пузыри, а в ушах отозвался странный, хлюпающий гул. Невозможность издать даже писк, когда внутри тебя все горит от ужаса, сводила с ума. Он неожиданно вспомнил про веревку, которая, казалось, всё еще была затянута на его шее, перекрывая кислород. Он физически ощущал этот фантомный, удушающий след. Рамиль отчаянно бился в своем укрытии, молотя крошечными, еще слабыми конечностями по эластичным стенкам, пытаясь разорвать этот чертов мешок. Ту-тук... Ту-тук... Ту-тук... Откуда-то сверху, сквозь толщу плоти, раздался оглушительный, размеренный стук. Чужое, огромное сердце качало жизнь прямо в его тело через пульсирующий канатик в животе. Стенки мешка судорожно сжались, сдавливая его еще сильнее. «Стоп... Погоди», — медленно, сквозь пелену паники, пробилась первая здравая мысль. — «Я не умираю. Я паникую уже несколько минут, но я всё еще мыслю. Если бы у меня не было кислорода, мозг бы уже отключился. Почему я не теряю сознание?» Рамиль замер. Сопротивление было бесполезным. Он прислушался к собственному телу. Грудь не двигалась, но внутри него циркулировала теплая кровь, приносящая кислород напрямую в систему. Жидкость, заполняющая его носоглотку, не убивала его. «Жидкость... Темнота... Пульсирующий канатик в районе пупка... Ограниченное пространство. Черт. Это не гроб. Я то ли сошел с ума... то ли я внутри кого-то? Я эмбрион!?» Эта мысль казалась абсурдной, бредовой, порождением воспаленного разума. Но все факты сходились. Анатомия была беспощадна. Он находился в утробе матери. Говорят, человеческий эмбрион начинает различать звуки примерно на двадцатой неделе беременности. Примерно в это же время формируются зачатки долговременной памяти, а нейронные связи в крошечном мозгу начинают передавать первые робкие импульсы. Это сухая статистика из тех статей, которые Рамиль когда-то лениво пролистывал на своем старом компьютере, спасаясь от бессонницы. Он не думал, что проверит это на себе. Постепенно, час за часом, безумный страх начал отступать, уступая место вынужденному, тяжелому смирению. Он перестал биться. Стенки вокруг него тоже расслабились, возвращая чувство странной, влажной безопасности. Потянулись долгие, бесконечные недели. В темноте, лишенной смены дня и ночи, время потеряло всякий смысл. Рамиль был предоставлен самому себе. Полтора месяца наедине с собственными мыслями в абсолютной изоляции — это испытание, которое могло бы сломать любого. Каждый день он анализировал то, что с ним произошло. «Реинкарнация? Перерождение? Или это какое-то изощренное посмертное проклятие?» — Рамиль раз за разом прокручивал в голове последние секунды своей прошлой жизни. — «Я ведь помню всё. Помню тиканье часов на комоде, первый снег за окном, холодный узел... Помню, как опрокинулась табуретка. Я умер. Физически умер. Мозг не может жить после такого. Тогда почему я здесь? Это бред. Это противоречит всей науке, всей биологии, которую я знал. Душа? Сознание перенеслось в новое тело? Но как? И почему именно я?» Он не находил ответов. Был только он и этот тесный кокон. Временами его накрывала лавина мыслей о прошлом. Теперь, в этом новом теле, Рамиль с удивлением обнаружил, что та удушающая, серая плита тоски, которая лишала его сил последние годы, исчезла. Его мозг был чист. И именно сейчас, с возобновлённым разумом, он осознал весь ужас своего поступка. «Әни...»* — мысленно звал он, и внутри всё сжалось от острой, невыносимой вины. — «Что я натворил? Как она там теперь? Мама... Я ведь просто хотел, чтобы всё прекратилось. Мне казалось, что я обуза, что без меня всем будет проще. Каким же дураком я был. Как она зашла в комнату? Что она почувствовала, когда увидела меня там? О чем думала, когда пыталась мне помочь? Я оставил её одну. Я сбежал, бросив её расхлебывать мою слабость». Эти размышления причиняли почти физическую боль. Он не мог вернуться, не мог попросить прощения, не мог обнять их и сказать, что теперь ему легче. Ему оставалось только нести это чувство вины внутри себя. «Если это второй шанс... Если это реальная жизнь, а не затянувшаяся предсмертная галлюцинация, я не имею права просрать её снова», — твердил он себе в темноте. — «Я должен измениться. Я должен понять, где я оказался, и сделать всё, чтобы выжить и встретить маму снова, извиниться перед ней. Больше никаких табуреток. Больше никаких слабостей». Параллельно с мыслями Рамиль с удивлением наблюдал за тем, как развивается его новое тело. Это был удивительный, тонкий процесс. Каждую неделю его сенсорное восприятие расширялось, словно кто-то постепенно настраивал радиоприемник. Сначала появились новые тактильные ощущения. Он начал чувствовать собственные пальцы — они становились длиннее, на них формировались крошечные ногти. Он мог согнуть руку в локте, почесать крошечный нос. Его кожа, поначалу тонкая и чувствительная, постепенно покрывалась защитной смазкой, делая прикосновения к стенкам матки мягкими, скользящими. Затем обострился слух. Звуки внешнего мира начали обретать структуру. Рамиль жадно вслушивался в них, пытаясь составить карту того, что происходило снаружи. Один голос он слышал постоянно. Это был голос женщины, которая его носила. Мягкий, глубокий, певучий. Она часто говорила с ним. Рамиль чувствовал тепло её ладони сквозь слои плоти. Её голос успокаивал его, снижая частоту сердцебиения. Это была его новая мама. Второй голос раздавался реже. Он был очень низким, басовитым, от него вибрировала вся околоплодная жидкость. Этот мужчина говорил короткими, властными фразами. Иногда он подолгу спорил с матерью, и тогда его голос звучал напряженно. «Отец?» — предполагал Рамиль. — «Скорее всего. Говорит уверенно, как хозяин. Но кто знает, вдруг это врач или вообще чужой человек. Пока рано делать выводы». Был и третий голос. Тонкий, писклявый, невероятно активный. Этот ребенок или, возможно, просто очень молодой человек постоянно крутился рядом. Он что-то быстро лопотал, смеялся, а затем Рамиль чувствовал резкие, забавные толчки снаружи — словно этот малец пытался достучаться до него через живот. «Брат? Или сестра? А может, соседский ребенок?» — Рамиль строил догадки, анализируя интонации. — «Слишком часто он здесь крутится для постороннего. Скорее всего, старший ребенок в семье». Иногда снаружи происходило нечто совсем необъяснимое. Рамиль чувствовал резкие температурные колебания воды — то она становилась прохладной, то вдруг нагревалась, словно его мыли в бане, хотя мама при этом не двигалась. Иногда как-то странно что-то вибрировало, создавая глухие, хлопающие звуки, от которых у него закладывало уши. Но он не мог понять физику этих явлений. Из утробы мир казался странным, искаженным и полным загадок. «Ладно», — думал Рамиль, засыпая под мерный стук материнского сердца. — «Скоро всё решится. Что бы ни было снаружи, я встречу его лицом к лицу». Девятый месяц подходил к концу. Пространства в его временном жилище почти не осталось. Шевелиться стало невозможно, колени намертво прижались к подбородку. А затем, в один из дней, привычный и безопасный мир содрогнулся. Стенки кокона сжались с невероятной, изгоняющей силой, буквально выталкивая его наружу. Пульсирующий канатик натянулся. Теплое биение сердца матери над головой превратилось в бешеный, тревожный набат.