Когда ауры пульсируют синхронно

      

Когда ауры пульсируют синхронно

      

Глава 1. Возвращение в пустоту

      Гермиона ещё никогда не чувствовала себя настолько одинокой.       Она стояла на платформе девять и три четверти, прижимая к груди потрёпанный чемодан, и смотрела, как алеет в закатном небе «Хогвартс-экспресс». Поезд только что прибыл, но она не спешила заходить внутрь. Вокруг кипела жизнь: первокурсники с круглыми от восторга глазами вцеплялись в мантии родителей, старшекурсники громко приветствовали друг друга, совы ухали в клетках, чей-то кот вырвался и нёсся по перрону под хохот толпы. Жизнь. Обычная, школьная, довоенная. Она должна была чувствовать облегчение, радость, предвкушение. Вместо этого – пустота.       Гарри и Рон не возвращались.       Она знала это давно, с того самого июльского дня, когда они втроём сидели в Норе после последнего заседания Ордена, и Гарри сказал: «Я не вернусь, Гермиона. Мне нужно в Аврорат. Набирают ускоренный курс для тех, кто... ну, для нас». Он виновато улыбнулся и добавил: «Ты же понимаешь, да?». Она понимала. Всегда понимала. Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил-И-Победил, теперь должен был ловить остатки Пожирателей. Это была его миссия, его долг, и она не имела права его удерживать. К тому же Джинни ждала его – Джинни, которая смотрела на Гарри так, будто он всё ещё был тем самым мальчиком, что поймал снитч в первой же игре. Они поселились в маленькой квартире в Лондоне, и Гермиона знала: Гарри счастлив. По-настоящему. Впервые в жизни.       А Рон... С Роном всё было сложнее. И больнее.       Она до сих пор не могла точно определить, в какой момент их отношения дали трещину. Может быть, когда они поцеловались в Выручай-комнате посреди битвы – отчаянно, на адреналине, словно завтра не наступит. Может быть, когда завтра всё-таки наступило, и они оба поняли, что целоваться под градом заклинаний было гораздо проще, чем разговаривать за завтраком. Они пытались. Несколько месяцев после победы они были «вместе» – официально, с рукопожатиями Молли и одобрительными взглядами Гарри. Но что-то не склеивалось. Рон хотел простого: смеха, квиддича, вечеринок с друзьями, возможности наконец-то не думать о смерти. Гермиона хотела... она сама не знала, чего хотела. Она читала книги по психологии маглов, пытаясь понять, что с ней не так. Почему она просыпается в три часа ночи и проверяет палочку под подушкой. Почему ей нужно постоянно что-то делать, планировать, контролировать. Почему Рон, который смешил её все эти годы, вдруг начал раздражать.       Они расстались тихо. Без скандала. Он сказал: «Я тебя люблю, Гермиона, но я тебя не понимаю». Она ответила: «Я знаю». И это было самое честное, что она могла сказать.       Теперь Рон был с Лавандой Браун. Лаванда выжила после нападения Фенрира, и хотя шрамы остались, её смех остался прежним – звонким, лёгким, беззаботным. Именно это было нужно Рону. Лёгкость. Гермиона не могла ему её дать. Она не могла дать её даже себе.       Гарри писал ей письма – короткие, полные заботы: «Как ты? Мы волнуемся. Джинни хочет, чтобы ты приехала в эти выходные. Рон тоже спрашивал». Но Гарри был далеко, в мире мракоборцев, погонь и расследований. Рон был далеко, в мире Лаванды, смеха и простых радостей. А она – она возвращалась в Хогвартс.       Гермиона чувствовала себя одиноко. Она пыталась справиться с этой хандрой, но, кажется, это уже было похоже на депрессию. Она даже думала написать Виктору Краму, cъездить в Болгарию, может быть, развеяться. Сознание гложил травматический опыт предыдущих неудачных отношений, родители и что все уже не будет как прежде. Мысли о Болгарии отошли в сторону. Зачем она Краму – такая угрюмая и депрессивная?       Восьмой курс. Специальная программа для тех, чей последний год сломала война. Она могла бы не возвращаться – её знаний хватило бы на три диплома. Но она хотела. Нет, не хотела – нуждалась. Ей нужно было место, где всё предсказуемо. Где есть расписание, учебники, правила. Где она знает, что будет завтра. После года в палатке, после пыток в Малфой-мэноре, после потери, крови и пепла – ей нужен был порядок. И Хогвартс был единственным местом, способным его дать.       Однако, все меняется и Хогвартс тоже изменился.       Она поднялась в вагон и села у окна, глядя, как платформа медленно отплывает назад. За окном проплывали знакомые пейзажи, но ощущение было чужим. Она знала, что в замке её встретят другие восьмикурсники – те, кто, как и она, пережил войну и теперь пытался собрать осколки нормальной жизни. Но кого она действительно знала? Невилл возвращался, но у него теперь была своя миссия – теплицы, растения, профессор Спраут, которая готовила его в преемники. Полумна тоже должна была вернуться, но Полумна всегда жила в своём мире, и Гермиона не была уверена, что сможет достучаться до неё, когда понадобится. Джинни выбрала профессиональный квиддич и тренировки с «Гарпиями». Остальные – знакомые лица, с которыми она никогда не была по-настоящему близка.       А ещё были учителя. Новые, старые – она не знала, кого бояться больше. Макгонагалл теперь директор. Снегг мёртв. Дамблдор мёртв. Люпин мёртв. Тонкс мертва. Фред...       Она зажмурилась, отгоняя мысли. Не сейчас. Она дала себе слово: этот год будет спокойным. Она будет учиться, читать, сдавать экзамены. Никаких приключений, никаких опасностей. Никакой любви – с Роном не вышло, а других она и представить не могла.       Поезд мчался сквозь сумерки, и Гермиона смотрела на своё отражение в стекле. Девятнадцатилетняя девушка с кругами под глазами и седой прядью, которую она больше не прятала. Она выжила. Она победила. И она никогда ещё не чувствовала себя такой одинокой.       Когда поезд замедлил ход и в окне показались знакомые башни Хогвартса, она не почувствовала ни радости, ни облегчения. Только глухую решимость. Она здесь, она справится, как это было всегда. Но где-то в глубине души – там, где ещё теплилась искра той девчонки, что когда-то боялась не сдать экзамены, а не умереть, – она надеялась, что этот год даст ей что-то большее, чем просто диплом. Что-то, чего она даже не могла назвать словами.       

Глава 2. Новый профессор

      Большой зал встретил её знакомым гулом сотен голосов, парящими свечами и запахом тыквенного сока. Ничего не изменилось – и от этого становилось только больнее. Гермиона заняла место за столом восьмикурсников, который поставили отдельно, между гриффиндорским и когтевранским, словно подчеркивая: вы уже не дети, но ещё и не совсем взрослые. Она скользнула взглядом по учительскому столу. Рядом с Макгонагалл, чуть левее, сидел незнакомый мужчина.       Он был молод – едва ли сильно старше её самой, – но выглядел так, будто сошёл с гравюры из магловского журнала о кинематографе. Высокий, даже сидя он возвышался над большинством коллег. Широкий разворот плеч подчёркивала строгая чёрная мантия, распахнутая на груди, под которой виднелись безупречно белая рубашка и тёмно-серый жилет, а поперёк жилета тянулась тонкая серебряная цепочка карманных часов. Шею небрежно обвивал шарф цветов Пуффендуя – жёлто-чёрные полосы, – единственная деталь, выбивавшаяся из образа строгого профессора. Тёмные, густые волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб, но несколько волнистых прядей всё равно падали на виски. Лицо казалось волевым, с чёткой линией челюсти, которую подчёркивала аккуратная, коротко стриженая борода, плавно переходящая в такие же тёмные, ухоженные усы над чётко очерченными губами. Глаза – глубоко посаженные, светло-серые, с лёгкой голубизной у зрачка – смотрели на зал с выражением спокойной, уверенной доброжелательности.       Гермиона поймала себя на том, что разглядывает его слишком долго. Девушка моргнула, отвела взгляд, но через секунду снова посмотрела – уже украдкой. Он не был похож на Локхарта: никакой показной красоты, никаких сверкающих улыбок. Красота была, но иная – суровая, мужественная, та, что не бросается в глаза, а скорее притягивает их помимо воли. И то, что поверх профессорской мантии он носил пуффендуйский шарф – старый, слегка выцветший, явно не новый, – говорило о нём больше.       – Кто это? – спросила Гермиона, не поворачивая головы к сидящей рядом Полумне.       Полумна проследила за её взглядом и безмятежно улыбнулась.       – Профессор Генри Эшворд. Новый преподаватель Защиты от Тёмных искусств. Он учился в Хогвартсе, знаешь ли. На два курса старше Перси Уизли. Я помню его ещё со школы – он тогда получил премию за лучшее исследование по магическим существам, и папа написал об этом в «Придире». Правда, папа назвал его «Эшворд, покоритель мантикор», но это было небольшое преувеличение.       Гермиона перевела взгляд на Полумну.       – Я его не помню.       – Конечно, не помнишь. Ты тогда была слишком занята зубрёжкой, – беззлобно заметила Полумна. – А он был старостой Пуффендуя и, кажется, капитаном команды по дуэлям. Говорят, после школы он пошёл в мракоборцы. И ещё говорят, что он вернулся не просто так.       – В каком смысле?       Полумна наклонила голову к плечу, разглядывая профессора, который в этот момент что-то негромко говорил Макгонагалл.       – У него очень спокойная аура. Но очень, очень старая. Как у человека, который видел больше, чем рассказывает. Мне нравятся такие люди. Они не врут, просто не всё говорят.       Полумна всегда много говорила странных выражений. Она могла связывать несвязное. Ее чудаковатость забавляла Гермиону, она всегда пыталась найти смысл. Но о какой ауре речь?       Гермиона не нашлась, что ответить. Она снова посмотрела на профессора Эшворда – и в этот момент он поднял глаза и встретился с ней взглядом. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы внутри что-то дрогнуло: не трепет, не смущение, а странное, почти забытое чувство, будто она стоит на краю чего-то важного. Он отвёл взгляд первым – спокойно, без тени неловкости, словно просто осматривал зал. А она осталась сидеть, чувствуя, как кровь приливает к щекам.       – Не советую в него влюбляться, – вдруг сказала Полумна, всё так же безмятежно. – Он преподаёт Защиту. С этой должностью всегда что-то случается, если ты помнишь. Но, наверное, проклятия больше нет.       – Я не собираюсь в него влюбляться! – слишком быстро и слишком резко ответила Гермиона.       Полумна только улыбнулась и потянулась за кувшином с тыквенным соком.       – Конечно, не собираешься. Я просто так сказала. На всякий случай. Он такой молодой – продолжила Полумна. Ему кстати 24 года что ли. Нехватка кадров говорит о себе.       Гермиона уткнулась в свою тарелку, пытаясь сосредоточиться на еде. Но краем глаза она всё равно видела его – как он смеётся чему-то, что сказала профессор Спраут, как поправляет шарф, как его большие, но изящные пальцы касаются вилки. «Прекрати», – приказала она себе. Это просто преподаватель. Просто мужчина. У неё нет времени на глупости. Она здесь, чтобы учиться.       Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости, одиночества и самоконтроля, что-то тихо, почти неслышно, шевельнулось. Словно искра, которую она запретила себе замечать.       Вечер ещё не закончился, а она уже знала: этот год будет труднее, чем она думала.       

Глава 3. Призраки прошлого

      Коридоры Хогвартса встретили её тишиной и полумраком. Факелы горели вполнакала, отбрасывая дрожащие тени на каменные стены, и где-то далеко, за поворотом, Пивз напевал непристойную песенку про директора и жабу – кажется, ту же самую, что и пять лет назад. Хоть что-то не изменилось.       Гермиона шла медленно, не торопясь в пустую спальню. После пира ей нужно было проветрить голову, но мысли, от которых она бежала, настигали её в этих коридорах быстрее, чем она успевала выставить щит.       Гарри прислал письмо утром, перед самым отъездом – торопливое, написанное на бланке Аврората. «У нас всё хорошо. Джинни передаёт привет. Не заучивайся до смерти». И в конце – корявая приписка, явно сделанная в последнюю секунду: «Я скучаю по нам. По троим». У Гермионы защипало в глазах, когда она это прочитала. Гарри никогда не был мастером длинных фраз, но он умел бить в самую точку. Она тоже скучала. По троим. По тому, как они сидели в общей гостиной, делая вид, что готовятся к экзаменам, а на самом деле обсуждали квиддич, планы на будущее и всякую ерунду. По тому, как Рон ворчал, что она слишком много учится. По тому, как Гарри засыпал над домашним заданием, а она будила его, швыряясь пергаментными шариками.       С Роном было сложнее всего. Она не ревновала к Лаванде – по крайней мере, не так, как могла бы. Лаванда была хорошей, лёгкой, смешливой, простой в своих желаниях. Она не спорила с Роном о политике, не требовала, чтобы он читал книги, не закатывала глаза, когда он путал заклинания. Она смотрела на него так, будто он был единственным мужчиной на земле. И Рон расцветал под этим взглядом – становился увереннее, спокойнее, взрослее. Гермиона знала: она сама так смотреть не умела. Она всегда видела в Роне потенциал, который он не реализовывал, и это его бесило. Лаванда видела в нём просто Рона – и этого оказалось достаточно.       «Мы просто не подходили друг другу», – повторяла она себе в сотый раз. И это было правдой. Но от правды не становилось легче. Потому что теперь у Гарри была Джинни, у Рона – Лаванда, а у неё – только книги, расписание и пустая комната с фотографией, которую она перевернула лицом вниз.       Джинни вообще умудрялась совмещать профессиональный квиддич, ремонт Норы и еще кучу бытовых дел. Она писала и Гермионе – бодрые, полные новостей и шуток, – но в каждом письме между строк сквозило лёгкое беспокойство. «Ты как? Ты точно в порядке? Может, приедешь на выходные?» Гермиона всегда отвечала: «Всё хорошо, очень занята, может быть, позже». Она не врала – она действительно была занята. Просто «всё хорошо» было некоторым преувеличением.       Она остановилась у окна, глядя на Чёрное озеро, серебрившееся в лунном свете. Где-то там, на дне, спал гигантский кальмар. Где-то там, в Запретном лесу, ещё бродили тени прошлого. Где-то там, за пределами замка, жили люди, которые смогли двигаться дальше. А она всё ещё стояла здесь – девятнадцатилетняя героиня войны, которая не знала, что делать с миром, который сама помогла спасти.       – Грейнджер?       Голос раздался из-за поворота, и Гермиона обернулась. К ней приближался Кормак Маклаген.       Она не видела его с битвы. Точнее, видела – мельком, на похоронах, на мемориалах, – но не разговаривала. И теперь, глядя на него в полумраке коридора, она с удивлением отметила, как он изменился. Кормак всегда был рослым, но теперь в его фигуре появилась та особая поджарость, которую дают не тренировки по квиддичу, а настоящая война. Плечи стали шире, челюсть – твёрже, и щетина, которую он явно не брил пару дней, придавала ему неожиданно мужественный, почти брутальный вид. Шрам через левую бровь – свежий, ещё розоватый – тянулся к виску, и от этого его всегда самоуверенная улыбка казалась чуть опасной. Одет он был в простую рубашку с закатанными до локтей рукавами, открывавшими жилистые предплечья, на одном из которых темнела татуировка – что-то вроде руны, неразборчивой в тусклом свете. Война вылепила из него мужчину, подумала Гермиона, и мысль эта была неожиданно... непривычной.       – Маклаген, – Гермиона кивнула, надеясь, что голос звучит ровно. – Ты тоже вернулся?       – Ага, на восьмой курс, – он сунул руки в карманы и оглядел её с тем же нахальным прищуром, что и в школе. – Не мог оставить школу без своего общества. Да и профессор Эшворд сказал, что без меня курс Защиты будет скучным.       – Ты знаком с профессором Эшвордом?       – Конечно. Мы с ним старые друзья. Ещё с тех пор, как он капитанил в дуэльном клубе, а я был подающим надежды юнцом. – Кормак усмехнулся. – Он тогда сказал, что у меня талант, но не хватает дисциплины. Теперь говорит, что дисциплины всё ещё не хватает, зато таланта стало больше.       – Не сомневаюсь, – сухо ответила Гермиона. Она помнила «талант» Кормака: на шестом курсе он чуть не оглушил её на дуэли, пытаясь показать «настоящий боевой стиль».       – А ты, я смотрю, всё такая же, – он наклонил голову, разглядывая её. – Всё та же мантия, всё тот же суровый взгляд, всё та же стопка книг под мышкой. Война закончилась, Грейнджер. Можно уже расслабиться.       – Война закончилась, а экзамены никто не отменял, – отрезала она.       – О да, точно. – Он хмыкнул. – Ты, кстати, слышала, что я теперь герой? Про меня в «Пророке» писали. Ну, не на первой полосе, как про Поттера, но всё же. Я, знаешь ли, вытащил троих первокурсников из-под завала во время битвы. Прямо голыми руками. Ну, почти голыми. Палочка тогда сломалась. Пришлось импровизировать.       Гермиона действительно слышала об этом. Гарри упоминал в одном из писем, что Кормак Маклаген неожиданно проявил себя в битве – и не хвастовством, а самым настоящим мужеством. Вытащил троих детей из рухнувшей башни, рискуя быть раздавленным сам. Тогда она отмахнулась от этой новости – мало ли кто что сделал на войне, – но теперь, глядя на свежий шрам через бровь, подумала, что, возможно, была к нему несправедлива.       – Я слышала, – сказала она честно. – Это было храбро.       – Ого. – Кормак изобразил изумление и приложил ладонь к груди. – Комплимент от Гермионы Грейнджер? Мне нужно записать это в дневник. «Дорогой дневник, сегодня Грейнджер признала, что я не полный идиот...».       – Я этого не говорила, – перебила она, но уголки губ дёрнулись против воли.       – Нет, сказала. «Это было храбро» – прямая цитата. – Он расплылся в улыбке, той самой, за которую половина гриффиндорок когда-то готова была простить ему всё. – Знаешь, Грейнджер, ты изменилась. Раньше ты бы скорее язык проглотила, чем похвалила меня. А тут – на тебе. Может, война всё-таки пошла тебе на пользу?       – Может, – сказала она нейтрально. – А тебе, смотрю, пошла на пользу скромность.       – Скромность – это для тех, кому нечем хвастаться, – он подмигнул. – А у меня есть чем. Ладно, Грейнджер, не буду тебя задерживать. У тебя наверняка расписаны дела на ближайшие десять лет вперёд. Но если захочешь услышать ещё историй о моих подвигах – я всегда рядом. Ну, или почти всегда. Иногда я сплю.       – Я запомню, – сказала она. – Спокойной ночи, Маклаген.       – Сладких снов, Грейнджер. Постарайся не видеть во сне расписание.       Он ушёл, насвистывая всё ту же мелодию, что и Пивз, и его шаги затихли в дальнем конце коридора. Гермиона постояла ещё минуту, глядя ему вслед, и покачала головой. Кормак Маклаген был невыносим. Всё такой же самоуверенный, всё такой же болтливый. Но что-то в нём действительно изменилось – что-то, чего она не могла пока определить словами. Может быть, то, как он говорил о профессоре Эшворде – без обычного бахвальства, с чем-то похожим на уважение. Или то, как небрежно упомянул спасённых детей – без пафоса, почти вскользь. Или этот шрам.       Она одёрнула себя. Ей, должно быть, показалось. Просто Кормак Маклаген вырос – как выросли они все. И не стоило искать в этом какой-то глубокий смысл.       Она развернулась и пошла к спальне. Завтра начинались занятия. Завтра у неё будет Защита от Тёмных искусств. И профессор Эшворд. Сердце пропустило удар – она запретила себе это замечать.              

Глава 4. Декан Гриффиндора

      Гермиона проснулась рано – ещё затемно, как привыкла за год в палатке, где рассвет означал смену дежурства и проверку защитных чар. Некоторое время она просто лежала, глядя в каменный потолок и прислушиваясь к тишине. Комната старосты была небольшой, но уютной: узкая кровать с балдахином цвета гриффиндорского алого, письменный стол у окна, выходящего на восточную сторону замка, камин с потрескивающими углями и книжная полка, которую она уже наполовину заставила своими учебниками. На прикроватной тумбочке тихо тикали магические часы – подарок родителей на тринадцатилетие, – показывая стрелками не только время, но и её местоположение: «Хогвартс, комната старосты». Отдельная спальня была привилегией, которую она раньше ценила за возможность учиться допоздна, не мешая соседкам. Теперь она ценила её за то, что здесь можно было не притворяться.       Она встала, накинула халат и первым делом сверилась с расписанием, которое ещё вчера приколола заклинанием к стене. Понедельник: Трансфигурация (профессор Макгонагалл), Чародейство (профессор Флитвик), Зельеварение (профессор Слизнорт), а после обеда – Защита от Тёмных искусств. Сердце неприятно дёрнулось при виде последней строчки. Она запретила себе анализировать эту реакцию и принялась собираться.       Коридоры Хогвартса встретили её утренним полумраком и привычным гулом просыпающегося замка. Портреты на стенах позёвывали и поправляли рамы, рыцарские доспехи гремели сочленениями, разминаясь после ночи, а где-то высоко под потолком Почти Безголовый Ник проплывал сквозь стену, приветственно взмахивая рукой. Лестницы ещё не начали своё хаотичное движение, и Гермиона без приключений спустилась на третий этаж.       Она уже приближалась к лестнице, ведущей в Большой зал, когда увидела его.       Профессор Эшворд стоял у окна в дальнем конце коридора, под аркой, увитой каменным плющом. Утренний свет падал на него косыми лучами, очерчивая широкий силуэт, и Гермиона невольно замедлила шаг. Сегодня он был без мантии – только белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и облегающий коричневый пиджак, подчёркивающий узкую талию и широкий разворот плеч. В одной руке он держал дымящуюся кружку, а другой что-то быстро записывал в небольшой блокнот, парящий перед ним в воздухе. Перо двигалось само, повинуясь лёгким движениям его пальцев. Лицо его было сосредоточенным, брови чуть сведены, а тёмные, тронутые серебром на висках волосы блестели в солнечном свете. Каждое движение – скупое, точное, без суеты – говорило о дисциплине, которую не прививают в школе, а выковывают годами тренировок.       Гермиона поймала себя на мысли, что таких мужчин она, пожалуй, не видела никогда – или видела только на обложках магловских журналов, которые когда-то листала Лаванда. Красивый мужчина. Просто красивый – как дорогой клинок, в котором нет ничего лишнего. Высокий, широкоплечий, с чёткой линией челюсти, обрамлённой короткой, ухоженной бородой, он выглядел так, будто сошёл с портрета какого-то древнего полководца, случайно надевшего профессорскую рубашку вместо доспехов.       Он не заметил её – или сделал вид, что не заметил. Прошёл мимо, даже не подняв глаз от своего блокнота, только кивнул кому-то за её спиной – кажется, профессору Флитвику. Она вдохнула запах сандала и свежего пергамента, оставшийся в воздухе после него, и запретила себе оборачиваться.       – Мисс Грейнджер!       Голос Макгонагалл раздался откуда-то сбоку, и Гермиона обернулась. Директор Хогвартса стояла в дверях своего кабинета – того самого, что когда-то принадлежал Дамблдору. Гермиона невольно отметила, как сильно она изменилась за последний год. Макгонагалл всегда была стройной и подтянутой, но теперь в её осанке появилась та особая хрупкость, которую дают бессонные ночи и груз ответственности. Морщины вокруг глаз стали глубже, а в волосах прибавилось седины. Но взгляд остался прежним – острым, цепким, ничего не упускающим.       – Профессор Макгонагалл, – Гермиона шагнула к ней. – Доброе утро.       – Доброе, дитя моё. – Макгонагалл взяла её за руку, и это прикосновение было неожиданно тёплым. – Я так рада вас видеть. Проходите, проходите. Я как раз собиралась послать за вами. Есть дело, которое лучше обсудить до начала занятий.       Она провела Гермиону в кабинет – теперь уже не дамблдоровский, а её собственный. Серебряные приборы на полках исчезли, уступив место аккуратным стопкам пергаментов и клетчатому пледу, небрежно брошенному на спинку кресла. Фоукс, конечно, давно улетел, но на жёрдочке у окна сидел другой феникс – молодой, с золотистым оперением, которого Гермиона раньше не видела.       – Присаживайтесь, – Макгонагалл указала на стул и сама опустилась в директорское кресло. – Как вы устроились? Комната старосты в порядке?       – В полном, профессор. Спасибо.       – Хорошо. – Макгонагалл помолчала, разглядывая её поверх очков, и вдруг сказала совсем другим тоном, без официальной сухости: – Гермиона, я знаю, через что вы прошли. Все вы прошли. И я хочу, чтобы вы знали: Хогвартс – ваш дом. Не важно, на каком вы курсе и сколько вам лет. Если вам что-то понадобится – всё, что угодно, – вы всегда можете прийти ко мне.       Гермиона сглотнула. От этой неожиданной доброты у неё защипало в глазах.       – Спасибо, профессор, – сказала она тихо.       – Ну а теперь к делу. – Макгонагалл снова стала деловой. – Как вы знаете, в этом году у нас много новых преподавателей. Вы, безусловно, уже заметили профессора Эшворда за учительским столом. Молодой человек, подающий большие надежды. Он согласился взять на себя не только Защиту от Тёмных искусств, но и должность декана Гриффиндора.       Гермиона моргнула. Новость пришлась как гром среди ясного неба.       – Декана Гриффиндора? – переспросила она.       – Именно. Я сама больше не могу совмещать. Директорство отнимает все силы, а факультету нужен кто-то, кто будет рядом со студентами постоянно. Профессор Эшворд – бывший мракоборец, пуффендуец, и я понимаю, что это может показаться неожиданным выбором, но у него есть все необходимые качества. Он справедлив, опытен в боевой магии и, что немаловажно, молод. Студентам будет легче найти с ним общий язык.       Пуффендуец – декан Гриффиндора. Такого Хогвартс ещё не видел. Гермиона прокрутила в голове всё, что знала о профессоре Эшворде, – а знала она до обидного мало. Мракоборец. Староста Пуффендуя. Капитан дуэльного клуба. Премия Мерлина. Полумна говорила, что у него «старая аура». И теперь этот человек становился её деканом.       – Он в курсе, что вы – староста факультета, – продолжала Макгонагалл. – И я хочу, чтобы вы с ним сработались. Вы – самая опытная студентка на курсе, и я рассчитываю, что вы поможете ему освоиться в новой роли. Тем более что сама должность декана для него не столь уж незнакома: он был старостой, и весьма деятельным. Он справится.       Гермиона почувствовала, как внутри поднимается волна противоречивых эмоций. С одной стороны – любопытство. С другой – что-то похожее на панику. Она будет вынуждена регулярно общаться с этим человеком. Тем самым, на которого она даже смотреть спокойно не могла.       – Я поняла, профессор, – сказала она вслух. – Я сделаю всё возможное.       Макгонагалл кивнула и, кажется, осталась довольна ответом.       – Вот и славно. А теперь идите завтракать. У вас сегодня Защита после обеда – не опаздывайте. Профессор Эшворд очень пунктуален.       Гермиона встала, попрощалась и вышла из кабинета. В коридоре она прислонилась к стене и выдохнула. Профессор Эшворд – её декан. Её непосредственный куратор. Человек, с которым ей предстоит обсуждать графики дежурств, вопросы дисциплины и бог знает что ещё.       И он красив. Нет, не просто красив – он был как те магловские актёры, которых она видела на афишах, только живее, реальнее и потому гораздо опаснее. Она отогнала эту мысль, как назойливую муху. Ей девятнадцать, ему 24. Она староста, он декан. У неё нет времени на глупости.       Она поправила мантию и направилась в Большой зал, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под слоями самоконтроля и здравого смысла, разгорается крошечная, нежеланная искра любопытства. Которая, по ее мнению. не имеет права разгораться.       

Глава 5. Щит

      После разговора с Макгонагалл Гермиона спустилась к завтраку, но ела без аппетита. Мысли разбредались, как первокурсники в первый день учёбы. Профессор Эшворд – её декан. Мало того что он вёл Защиту, мало того что он одним своим видом заставлял её сердце сбиваться с ритма, – теперь он ещё и отвечал за дисциплину на факультете. На её факультете. И Макгонагалл просила её помочь ему освоиться. Помочь. Ему. Который, судя по всему, в помощи не нуждался совершенно.       Она допила тыквенный сок и решительно встала. Нужно было собрать информацию. А лучшим источником информации в Хогвартсе – после неё самой и библиотеки – был Невилл Долгопупс.       Она нашла его в теплицах, где он, уже явно на правах ассистента профессора Спраут, пересаживал какую-то ядовито-зелёную рассаду. Невилл изменился не меньше других: раздался в плечах, стал увереннее, и даже руки, перепачканные в земле, двигались с той спокойной сноровкой, которой она раньше за ним не замечала. Он обрадовался ей искренне, и они обменялись парой тёплых фраз, прежде чем Гермиона перешла к делу.       – Невилл, что ты знаешь о профессоре Эшворде?       Невилл вытер лоб рукавом и задумался.       – Ну, то же, что и все, наверное. Он старше нас на несколько курсов. Учился на Пуффендуе, был старостой, капитаном дуэльного клуба. Говорят, он один из лучших дуэлянтов своего поколения. После школы пошёл в мракоборцы. Ну и… – Невилл помолчал, – он из маглов. Как ты.       Гермиона моргнула. Это было неожиданно. Она машинально отметила, что Невилл сказал «из маглов», а не «маглорождённый» – словно это различие имело какое-то значение, словно быть из маглов было чем-то бо́льшим, чем просто статус крови. Она и сама была из маглов. И она знала, что война для таких, как они, имела особый привкус.       – Он лучший друг Кормака, – добавил Невилл, бережно приминая землю вокруг саженца. – Я слышал, они вместе работали в Аврорате какое-то время. Но это только слухи.       Поблагодарив Невилла, Гермиона отправилась на уроки. Трансфигурация прошла спокойно: Макгонагалл, несмотря на усталый вид, вела занятие с привычной строгостью, и Гермиона с удовольствием погрузилась в сложные схемы превращений. Чародейство у Флитвика было почти медитативным – отработка бытовых заклинаний повышенной сложности. На Зельеварении Слизнорт с присущей ему театральностью снова демонстрировал Феликс Фелицис, и золотая жидкость, булькающая в котле, казалась Гермионе почти насмешкой – удача. Как будто удача когда-либо была на её стороне.       Наконец наступил последний урок. Защита от Тёмных искусств.       Кабинет преобразился. Теперь помещение больше напоминало тренировочный зал мракоборцев: вдоль стен стояли стойки с магическими детекторами, на полках тускло поблёскивали тёмные артефакты в стеклянных витринах, а у дальней стены тускло светился стационарный дуэльный круг, вписанный прямо в каменные плиты. Восьмикурсники – смешанная группа из всех факультетов – расселись полукругом. Кормак плюхнулся на стул с таким видом, будто весь кабинет принадлежал ему, и подмигнул Гермионе. Она проигнорировала.       Профессор Эшворд вошёл ровно в тот момент, когда прозвенел колокол. Сегодня он был в полной профессорской мантии, но даже она не могла скрыть разворота его плеч. Он встал перед классом, обвёл всех спокойным взглядом светло-серых глаз и заговорил. Голос у него оказался низким, с лёгкой хрипотцой – тембр, который не нужно повышать, чтобы его слушали.       – Добрый день. Меня зовут Генри Эшворд. Я ваш новый преподаватель Защиты от Тёмных искусств и декан Гриффиндора. Прежде чем мы начнём, я хочу, чтобы вы знали: я не Локхарт и не Амбридж. Я здесь не для того, чтобы развлекать вас или мучить бюрократией. Я здесь, чтобы научить вас выживать, потому что будущее – загадка для всех.       Он сделал паузу и опёрся ладонями о кафедру.       – Немного обо мне. Я учился в этой школе. Пуффендуй, выпуск девяносто шестого. Затем – Аврорат, отдел по особо опасным тёмным магам. После войны меня пригласили преподавать, и я согласился. Почему? Потому что я видел, как умирают люди, которые не знали базового щита. Потому что я сам терял друзей. И потому что я считаю: лучшее оружие против Тьмы – это знание.       Гермиона слушала, затаив дыхание. Она ожидала пафоса, самолюбования – чего-то в духе Локхарта, пусть и в другой обёртке. Но Эшворд говорил сухо, сдержанно, почти по-военному. И в этой сдержанности было больше силы, чем в любых громких речах.       – Сегодня мы начнём с диагностики, – продолжил он, выходя из-за кафедры и подходя ближе к классу. – Я хочу понять, что вы умеете. Не то, что вы читали, а то, что вы можете сделать. Профессор Макгонагалл предупредила меня, что у вас были… перебои с преподавателями. Поэтому начнём с азов.       Он взмахнул палочкой – лёгкое, почти незаметное движение, – и перед каждым студентом материализовался небольшой магический конструкт: полупрозрачная сфера, пульсирующая мягким голубоватым светом.       – Это диагностический щит. Ваша задача – пробить его любым невербальным заклинанием. Время – пять минут. Кто справится – переходит к следующему этапу. Кто нет – не расстраивайтесь, это всего лишь отправная точка.       Гермиона уставилась на сферу. Невербальное заклинание. Она умела их применять, но далеко не все. Она сосредоточилась, подняла палочку и мысленно произнесла Ступефай. Сфера пошла рябью, но устояла. Она попробовала снова – Редукто. На этот раз сфера треснула, но не распалась. Краем глаза она заметила, что у Кормака сфера разлетелась с первого же удара, и он с победным видом откинулся на спинку стула.       – Маклаген, минус пять баллов за преждевременную гордость, – бросил Эшворд, не оборачиваясь. – Вы пробили щит грубой силой. Это сработает против слабого противника, но против обученного – нет.       Кормак поперхнулся. Гермиона невольно улыбнулась.       Наконец ей удалось разрушить сферу комбинацией Конфринго и направленного импульса. Профессор кивнул, делая пометку в своём парящем блокноте.       Когда время вышло, Эшворд собрал внимание класса и начал разбор ошибок. Говорил он чётко, по делу, и Гермиона, слушая его, чувствовала, как внутри закипает профессиональный азарт. Он был хорош. Очень хорош. И она вдруг поняла, что хочет, чтобы он признал её. Не как студентку, а как равного противника.       Момент настал, когда он заговорил о невербальных щитах.       – Есть мнение, что невербальная магия – это вершина мастерства, – сказал он, прохаживаясь между рядами. – Но я считаю, что это лишь инструмент. Важнее – понимание ситуации, скорость реакции и умение комбинировать. Любое заклинание можно отразить, если ты предвидишь его. Любую защиту – обойти, если ты знаешь её слабости.       – Профессор, – подала голос Гермиона, и её собственный голос показался ей чужим, – вы сказали, что любую защиту можно обойти. Но существует ли заклинание, которое вы не смогли бы пробить?       Эшворд остановился. Медленно повернулся к ней, и на его губах появилась тень улыбки – не насмешливой, а скорее заинтересованной.       – Мисс Грейнджер, верно? Отличный вопрос. Я думаю, вы задаёте его не из праздного любопытства. Вы хотите проверить меня. Что ж, – он сделал жест в сторону дуэльного круга, – выйдите, пожалуйста.       Гермиона почувствовала, как щёки заливает румянец, но отступать было поздно. Она встала и вышла на середину зала.       – Поставьте свой лучший щит, – сказал он, останавливаясь напротив. – Невербально. Время не ограничено.       Гермиона закрыла глаза, собирая всю свою волю. Она знала теорию. Знала десятки защитных чар. Она выстроила перед собой многослойный барьер – Протего Тоталум, усиленный элементами древних чар, которые она вычитала в старой книге. Воздух вокруг неё загустел, пошёл рябью.       Эшворд ждал. А потом поднял палочку – почти лениво, – и произнёс одно-единственное заклинание. Негромко, почти вполголоса. Его палочка даже не дернулась.       Её щит исчез. Просто исчез, как мыльный пузырь, на который дунули.       Гермиона застыла. Она даже не поняла, что это было за заклинание. Оно было ей неизвестно.       – Отличный щит, мисс Грейнджер, – спокойно сказал Эшворд, опуская палочку. – Очень грамотный. Вы использовали элементы Протего Тоталум и, если я не ошибаюсь, что-то из древних чар? Я впечатлён. Но, – он сделал паузу, – магия – это не только знание заклинаний. Это ещё и понимание того, как их обойти. А теперь скажите мне, что я только что применил.       Гермиона сглотнула. Это был вызов. Он не унизил её – он похвалил. Но он поставил её в тупик, и теперь она должна была либо признать поражение, либо найти ответ.       – Я… не знаю, – честно сказала она. – Я не видела такого заклинания.       – Это не заклинание, – ответил он, и его улыбка стала чуть теплее. – Это комбинация. Я просто нашёл частоту вашего щита и погасил её. Как камертон, который гасит звук. Технически это не пробивание, а отмена. Но для врага результат тот же. – Он повернулся к классу. – Записывайте: любой щит – это вибрация. Если вы знаете её, вы можете её остановить.       Гермиона стояла, глядя на него, и чувствовала, как внутри неё борется досада с восхищением. Он был умён. Чертовски умён. И он только что доказал ей – и всему классу, – что за его сдержанной внешностью скрывается блестящий тактик.       – Садитесь, мисс Грейнджер. – Он кивнул ей на место, и в его взгляде ей почудилось что-то похожее на уважение. – Я рассчитываю, что к концу года вы сможете повторить этот приём.       Она вернулась на своё место, чувствуя, как колотится сердце. Кормак наклонился к ней и прошептал:       – Ну что, съела? А я тебе говорил – он крут.       Гермиона не ответила. Она смотрела, как профессор Эшворд продолжает урок, и думала о том, что этот человек только что разбил её щит с той же лёгкостью, с какой она сама разбивала чужие аргументы. И впервые за долгое время ей захотелось не просто учиться. Ей захотелось стать сильнее. Ради себя. И, возможно, ради того, чтобы когда-нибудь удивить его так же, как он удивил её.       

Глава 6. Трещина в броне

      Когда прозвенел колокол, и студенты потянулись к выходу, обсуждая эффектное завершение урока, Гермиона задержалась, собирая пергаменты в сумку. Она всё ещё прокручивала в голове момент, когда её щит исчез – не разбился, не треснул, а просто перестал существовать, – и от этого ей было не по себе. Она не привыкла проигрывать. Особенно в том, в чём считала себя сильной.       – Мисс Грейнджер, задержитесь, пожалуйста.       Голос Эшворда прозвучал негромко, но она вздрогнула, словно он застал её за чем-то предосудительным. Кормак, проходя мимо, подмигнул и шепнул: «О, Грейнджер уже оставили после уроков. Позор факультета». Она проводила его испепеляющим взглядом и повернулась к профессору.       Кабинет опустел. Эшворд стоял у своего стола, перебирая какие-то свитки, и в рассеянном свете зачарованных окон его лицо казалось усталым. Или, может, так казалось ей – она уже привыкла читать усталость в чужих лицах.       – Присаживайтесь, – он указал на стул напротив.       Она села, машинально поправив мантию. Он опустился в своё кресло, отложил свитки и посмотрел на неё – прямо, без профессорской снисходительности. Она заметила, что у него очень светлые глаза, и вблизи они казались почти прозрачными, как утреннее небо перед рассветом.       – Я хотел обсудить с вами несколько вопросов, связанных с факультетом, – начал он. – Профессор Макгонагалл сказала, что вы – староста и что на вас можно положиться. Это правда?       – Я стараюсь, – ответила Гермиона нейтрально.       – Не скромничайте. Ваше досье говорит само за себя. – Он слегка улыбнулся уголком губ, и от этой полуулыбки его суровое лицо вдруг стало почти тёплым. – Но я позвал вас не только ради комплиментов. У нас на факультете 23 первокурсника. Двое из них – маглорождённые. Я хочу, чтобы вы взяли над ними негласное шефство. Не официальное, не в рамках обязанностей старосты – просто человеческое. Первый год в Хогвартсе труден для любого, а для тех, кто не знает этого мира совсем, – вдвойне.       Гермиона моргнула. Она ожидала распоряжений по дежурствам, может быть, обсуждения дисциплинарных вопросов – но не этого.       – Я... да, конечно. Я помню, как мне самой было страшно, когда я впервые попала сюда. Я не знала ни одного заклинания, а Драко Малфой уже на первом курсе называл меня...       Она замолчала, сообразив, что говорит лишнее. Эшворд посмотрел на неё с интересом, но перебивать не стал.       – Вот именно, – сказал он спокойно. – Поэтому я и прошу вас. Вы поймёте их лучше, чем кто-либо другой.       Гермиона кивнула, чувствуя странное тепло в груди. Он обратился к ней не как к подчинённой – как к равной. Как к человеку, чей опыт имеет значение.       – Теперь о вашем щите, – продолжил он, меняя тон на более лёгкий, почти разговорный. – Я был искренне впечатлён. Вы использовали древние чары, мисс Грейнджер. Где вы их нашли?       – В старой книге из Запретной секции, – призналась она. – Это был трактат о магии стихий. Я подумала, что если усилить Протего элементами воздуха, он станет более гибким.       – И вы были правы. – Он откинулся на спинку кресла, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. – Большинство студентов вашего возраста даже не знают о существовании этой секции. А вы не только нашли книгу, но и применили её на практике. Это редкое качество.       – Я много читаю, – сказала она, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец.       – Я заметил.       Повисла пауза – не неловкая, но и не совсем удобная. Он смотрел на неё, и ей казалось, что он видит больше, чем ей хотелось бы показать. Она опустила глаза на свои руки.       – Мисс Грейнджер, – произнёс он, и голос его вдруг стал тише, словно то, что он собирался сказать, не предназначалось для чужих ушей, – я читал о вас. О вашей роли в войне, о том, что вы сделали вместе с Поттером и Уизли. И я читал... о ваших родителях.       Гермиона подняла голову. Внутри что-то сжалось – болезненно, остро.       – Я не хочу лезть в вашу жизнь, – быстро добавил он, заметив её реакцию. – Но я хочу, чтобы вы знали: мне искренне жаль, что так вышло. Я знаю, что это такое – потерять семью.       Она уставилась на него, не в силах скрыть изумление. Откуда он знает? Да, о её роли в войне писали в «Пророке», да, история с родителями не была секретом – но чтобы кто-то из преподавателей заговорил об этом так прямо, так лично...       – Откуда вы... – начала она и замолчала, не зная, как закончить.       – Я был мракоборцем, – сказал он просто. – Я умею читать не только отчёты, но и между строк. Вы наложили Обливиэйт, чтобы защитить их, и теперь вы не знаете, где они. Это не тайна, мисс Грейнджер. Но я понимаю, что это, должно быть, причиняет вам боль.       Она не ответила. Говорить об этом было всё ещё слишком трудно. Она потратила месяцы после войны, пытаясь найти хоть какой-то след, – и ничего. Родители исчезли в магловском мире, и магия, которой она их стёрла, оказалась слишком сильной, чтобы обратить её простым Контрзаклятием. Она знала, что они живы, – но этого было мало.       – Я не говорю это из жалости, – продолжил он тем же тихим, серьёзным голосом. – Я говорю это потому, что если вам когда-нибудь понадобится помощь – не магическая, а... человеческая, – вы можете обратиться ко мне. Я знаю, каково это. Не с родителями, но с другими близкими.       Она встретилась с ним взглядом – и впервые не нашла, что сказать. Он не давил, не требовал ответа. Просто сидел и ждал, давая ей пространство.       – Спасибо, – выдавила она наконец.       Он кивнул – коротко, по-деловому, – и снова стал профессором Эшвордом, деканом Гриффиндора, а не тем странным, понимающим человеком, которым был минуту назад.       – Что ж. Идите, мисс Грейнджер. Ознакомьтесь со списком первокурсников – я пришлю его вам сегодня вечером. И, – он чуть задержал её взгляд, – не переставайте меня удивлять. Это было давно, когда кто-то из студентов мог выставить против меня древние чары.       Она встала, попрощалась и вышла из кабинета. В коридоре её накрыло волной эмоций – слишком много всего сразу. Он знает о родителях. Он сожалеет. Он предложил помощь. И он сказал «я знаю, что это такое – потерять семью». Что он имел в виду? Кого он потерял? И почему ей вдруг захотелось узнать это больше, чем всё остальное?       Она одёрнула себя. Профессор Эшворд – её декан, её преподаватель, и ей не следует думать о нём как о человеке, который что-то там потерял. Это неуместно. Он просто проявил участие, как любой порядочный наставник. Ничего личного. Ничего особенного.       Но когда она шла по коридору в свою комнату, слова «я знаю, что это такое» звучали у неё в ушах, и она не могла от них избавиться. Он тоже маглорождённый. Он тоже потерял семью. И он стал мракоборцем, получил премию Мерлина, вернулся в Хогвартс преподавать. Он выжил, выстоял, построил себя заново – так же, как она пыталась построить себя сейчас.       И впервые за долгие месяцы одиночества ей показалось, что кто-то понимает. По-настоящему.       

Глава 7. Ночной разговор

      Когда дверь за мисс Грейнджер закрылась, Генри Эшворд ещё некоторое время сидел неподвижно, глядя в пустоту. Вскоре мужчина поднялся, подошёл к окну и упёрся ладонями в каменный подоконник.       Хогвартс. Он вернулся.       Замок встретил его запахом старого камня, нагретого солнцем, и гулом сотен голосов, и поначалу ему казалось, что он справится. Что мантия профессора перекроет шрамы мракоборца, а расписание уроков вытеснит из памяти график ночных рейдов. Но стоило ему пройти по знакомым коридорам, услышать, как гулко отдаются шаги в пустой галерее, – и война возвращалась. Не картинками – нет, с этим он научился работать. Она возвращалась телом: напряжением в плечах, которое не исчезало, даже когда он сидел в кресле, и привычкой просыпаться в четыре утра, и тем, как его рука сама тянулась к палочке, если кто-то слишком резко открывал дверь.       Он поступил в Аврорат в восемнадцать – мальчишкой, верившим в справедливость. Через три года он уже руководил отделом по особо опасным. Ещё через год – потерял своего напарника и лучшего друга в перестрелке с Пожирателями. Та ночь до сих пор снилась ему: липкий страх, зелёная вспышка, и лицо, которое он не успел прикрыть щитом. После этого он перестал верить в справедливость. Но не перестал работать – потому что больше ничего не умел.       Теперь он стоял в кабинете, который ещё не стал своим, и смотрел, как стайка первокурсников бежит через внутренний двор, поднимая брызги из луж. Они смеялись. Для них война была историей из газет. И это было правильно. Именно ради этого он здесь.       Но было и кое-что ещё. Мисс Грейнджер.       Он знал, кто она, ещё до того, как Минерва Макгонагалл показала ему списки студентов. Гермиона Грейнджер – одна из Золотого Трио, мозг операции, девушка, которая в семнадцать лет пошла против Волан-де-Морта с рюкзаком книг и палочкой. Он читал её досье. Знал о родителях – и это знание отозвалось в нём глухой, почти забытой болью.       Его собственная семья погибла, когда ему было десять. Магловский дом на окраине Лондона, случайный рейд Пожирателей – они даже не знали, что живут рядом с волшебником, просто оказались не в том месте. Отец закрыл собой мать, мать закрыла собой его, а потом тётя – сестра матери, волшебница, о существовании которой он тогда не подозревал, – вытащила его из-под обломков и увезла в мир, где он должен был стать чужим, но стал своим. Тётя заменила ему всех. А когда она умерла – это случилось всего за месяц до победы, и он не успел даже попрощаться, – он остался совсем один.       Он знал, что такое – потерять семью. Знал, что такое – стереть своё прошлое, чтобы спасти его. И он сказал Грейнджер правду: ему действительно было жаль. Но была и другая правда, которую он не собирался произносить вслух, – глядя на неё, он видел себя. Себя 6 лет назад: такого же одинокого, такого же упрямого, такого же не способного попросить о помощи.       В дверь постучали – небрежно, костяшками, даже не дожидаясь ответа, – и на пороге возник Кормак Маклаген.       – Ты живой? – спросил он, проходя в кабинет с той беспардонной уверенностью, с какой входил везде, где когда-либо бывал. – А то я смотрю, после урока у тебя было лицо человека, который только что разобрал чей-то щит по косточкам и получил от этого удовольствие.       Генри обернулся.       – Я всего лишь провёл диагностику. Ты тоже её прошёл, если помнишь.       – Помню. – Кормак плюхнулся в кресло для посетителей и закинул ноги на край стола. – Ты меня публично унизил перед всем классом, между прочим. «Минус пять баллов за преждевременную гордость». Серьёзно? При студентах?       – Ты сам напросился.       – Ладно, заслужил, – хмыкнул Кормак. – Но знаешь, что я думаю? Ты был слишком мягок. Надо было снять баллов двадцать. Для воспитательного эффекта.       Генри сел в своё кресло и позволил себе улыбнуться – впервые за долгий день. Кормак был единственным человеком в этой школе, с которым ему не нужно было притворяться. Они познакомились, когда Кормак, ещё желторотый стажёр, попал в его отдел. Самонадеянный, громкий, вечно лезущий на рожон. Генри трижды спасал ему жизнь. С тех пор их связывала та особая мужская дружба, которая не требует признаний и не терпит сантиментов.       – Как тебе Грейнджер? – спросил Кормак без всякого перехода, разглядывая потолок.       Генри прищурился.       – В каком смысле?       – В прямом. Студентка. Староста. Я видел, как ты на неё смотрел.       – Я смотрел на неё как на студентку, которая построила многослойный щит с элементами древних чар, – сухо ответил Генри. – Это редкость.       – Ага. Древние чары. – Кормак расплылся в улыбке. – А то, что она симпатичная, ты, конечно, не заметил.       – Не заметил.       – Врёшь. Ты всегда так делаешь, когда врёшь, – у тебя левая бровь на миллиметр приподнимается. Я изучил тебя за столько лет, дружище. Не отпирайся. – Кормак сел прямо и ткнул в него пальцем. – Она тебе понравилась.       – Она талантливая студентка.       – Талантливая, умная, красивая и одинокая, – с расстановкой произнёс Кормак. – Знаешь, мы с ней вчера столкнулись в коридоре, и я заметил: она выглядит так, будто победила в войне, но забыла, зачем. Честное слово, Грейнджер всегда была заучкой, но сейчас она даже не пытается это скрыть. Она просто существует. Как призрак.       Генри отвёл взгляд. Он тоже это заметил. То, как она сидела на уроке, – прямая спина, сосредоточенный взгляд, – и то, как потухли её глаза, когда он упомянул родителей. За этой бронёй компетентности скрывалось что-то хрупкое, и он узнал эту хрупкость. Он сам носил такую же.       – Она сильная, – сказал он наконец. – Справится.       – Справится, конечно. Она Грейнджер. Но ты заметил, как она на тебя смотрела?       – Никак она на меня не смотрела.       – О, Мерлин, – Кормак закатил глаза. – Ты безнадёжен. Она разглядывала тебя весь урок, а когда ты похвалил её, у неё уши покраснели. Не лицо – уши. Это верный признак.       – Ты эксперт по женским ушам?       – Я эксперт по женскому вниманию, а это смежная область. – Кормак откинулся обратно и сложил руки на груди. – Кстати, ты в курсе, что у неё был роман с Роном Уизли? Ну, не совсем роман – так, пара месяцев после войны. Я слышал, они расстались, потому что он хотел простого счастья, а она хотела... – он сделал неопределённый жест, – чего-то другого.       – Откуда ты всё это знаешь?       – Лаванда рассказала. Она теперь с Роном, если ты не в курсе. Шрамы от Фенрира, кстати, её ничуть не портят – она всё такая же болтушка. Так вот, Лаванда говорит, что Гермиона даже не плакала, когда они расстались. Просто сказала «я знаю» и ушла. Это ненормально, понимаешь? Нормальные люди плачут. А она – нет.       Генри молчал. Кормак смотрел на него, и в его глазах, обычно полных дурашливой весёлости, мелькнуло что-то серьёзное.       – Слушай, Генри, – сказал он тише. – Я знаю, что ты собираешься изображать тут сурового профессора. Но ты не просто профессор. Ты человек, которому тоже хреново. Ты не спишь по ночам. Ты вздрагиваешь от громких звуков. И я не думаю, что тебе сейчас нужен кто-то, кто будет перед тобой щиты выставлять. Может, тебе нужен кто-то, кто просто... поймёт.       – Ты сейчас пытаешься меня сосватать? – поднял бровь Генри.       – Я пытаюсь, чтобы ты не превратился в каменную статую, как некоторые деканы, – парировал Кормак. – К тому же, чисто технически, ты её декан. У вас будут общие дела. Собрания там, дежурства, списки первокурсников. Масса поводов для законного общения, и ты даже не будешь выглядеть как маньяк.       – Ты невыносим.       – Я лучший друг, который у тебя есть. – Кормак поднялся, потянулся и направился к двери. – Ладно, пойду я. У меня завтра тренировка, а потом надо ещё придумать, как объяснить Слизнорту, почему я опять прожег котёл. Кстати, – он обернулся на пороге, – если ты решишь пригласить Грейнджер на чай под предлогом обсуждения старостовых дел, убедись, что на столе не лежат досье на Пожирателей. Женщинам это не нравится.       Генри запустил в него скомканным пергаментом, но Кормак уже закрыл за собой дверь, и его смех эхом разнёсся по коридору.       Он остался один. В кабинете сгущались сумерки, и Генри зажёг свечи взмахом палочки. Пламя дрогнуло, отразившись в стеклянных витринах с артефактами. Мисс Грейнджер. Он запретил себе думать о ней в таком ключе – но, как и всё запретное, эта мысль возвращалась снова и снова.       Он не собирался ничего предпринимать. Это было бы непрофессионально. Неэтично и глупо. Но когда он вспоминал, как она стояла на уроке – запыхавшаяся, с блестящими глазами, – что-то внутри него, давно похороненное под слоями дисциплины и самоконтроля, шевелилось и напоминало, что он всё ещё жив. Что война закончилась. Что, возможно, у него есть право не только выживать, но и жить.       Он одёрнул себя. Работа. Завтрашний урок. Списки первокурсников для мисс Грейнджер.       Он сел за стол и принялся писать.       Но когда он дописывал последнюю строчку, его перо замерло на мгновение – и он вдруг добавил в конце записки одну короткую фразу, которую не планировал. «Спасибо, что остались после урока. Я ценю вашу готовность помочь». Формально, вежливо и совершенно невинно.       Он отправил записку с школьной совой и долго смотрел в окно, где над Чёрным озером поднималась луна.       

Глава 8. Дафна Гринграсс

      Ночью Гермиона долго не могла уснуть. Записка от профессора Эшворда – короткая, деловая, со списком первокурсников и неожиданной припиской в конце – лежала на прикроватной тумбочке, и она то и дело ловила себя на том, что перечитывает последнюю строчку. «Спасибо, что остались после урока. Я ценю вашу готовность помочь». Всего несколько слов, ничего особенного, – но она чувствовала, как от них разливается тепло, которого ей так давно не хватало.       Она перевернулась на спину и уставилась в темноту. Мысли текли медленно, вязко, как согретое зелье.       Родители. Вот уже почти два года, как она стёрла их память и отправила в Австралию. Она сделала это, чтобы спасти их, и ни секунды не жалела о своём решении – но легче от этого не становилось. После войны она потратила несколько месяцев, разыскивая Монику и Уэнделла Уилкинс, – именно так она велела им называться, – и когда наконец нашла, поняла, что магия, которую она применила, оказалась необратимой. Заклинание, наложенное в отчаянии, в спешке, дрожащей рукой, сплавилось с их сознанием слишком глубоко. Лучшие колдомедики разводили руками: «Мы не можем гарантировать, что они вспомнят вас. А если и вспомнят, то это может повредить их рассудку». Гермиона смотрела на фотографию, которую ей прислал австралийский колдомедик: улыбающаяся пара средних лет на фоне какого-то пляжа. Моника и Уэнделл Уилкинс, дантисты на пенсии, счастливые и беззаботные. У них была новая жизнь, и они не помнили, что когда-то у них была дочь. Гермиона спрятала фотографию в ящик стола и запретила себе плакать.       Гарри и Рон звали её к себе, писали, приглашали в Нору на каждые выходные. Сначала она ездила – из чувства долга, из страха обидеть, из желания почувствовать себя частью чего-то. Но с каждым разом это становилось всё труднее. Гарри с Джинни, такие влюблённые, такие цельные, – они строили общее будущее, и в их присутствии Гермиона острее чувствовала, что у неё самой нет ни будущего, ни настоящего. Рон с Лавандой – лёгкие, смешливые, обсуждающие квиддич и планы на отпуск, – они не мучились вопросами, не просыпались в холодном поту, не проверяли палочку под подушкой. Гермиона не завидовала – она искренне радовалась за них. Но быть рядом с ними было всё равно что смотреть на яркий огонь из тёмного леса: тепло видно, но оно не твоё.       А профессор Эшворд... Он сказал, что знает, что такое – потерять семью. Она не спросила, кого он потерял, но теперь не могла перестать думать об этом. Он был маглорождённым – Невилл сказал «из маглов», но она-то знала, что это значит. Это значит, что его родители, скорее всего, не имели ни малейшего понятия о магии. Это значит, что он был таким же чужим в обоих мирах, как и она. И всё же он выстоял. Стал мракоборцем. Получил премию Мерлина. Вернулся в Хогвартс. А она... она даже не могла уснуть без кошмаров.       На следующее утро после занятий Гермиона отправилась в библиотеку. Это было её убежище с первого курса – место, где она всегда находила покой. Высокие стеллажи, запах старого пергамента, мягкий свет, льющийся сквозь цветные витражи. Мадам Пинс, казалось, совсем не изменилась – только морщин прибавилось, – и она приветствовала Гермиону скупым кивком, не отрываясь от каталога.       Гермиона прошла в дальний сектор, где стояли книги по продвинутой защитной магии, и уже собиралась снять с полки увесистый том, когда заметила, что в этом же проходе кто-то есть. Девушка с длинными светлыми волосами, собранными в низкий пучок, сидела за столом и что-то конспектировала. Рядом с ней лежала стопка книг по Трансфигурации и аккуратно свёрнутая мантия с эмблемой Слизерина.       Дафна Гринграсс.       Гермиона знала её, конечно, – они учились на одном курсе, – но никогда не общалась близко. Дафна всегда держалась особняком, не участвовала в травлях, но и не вступалась за жертв. Она была из тех слизеринцев, которые умеют выживать, не пачкая рук. Ходили слухи, что её семья балансировала на грани во время войны: Гринграссы не поддерживали Волан-де-Морта открыто, но и не сопротивлялись ему. После битвы они оказались под следствием, но сумели оправдаться – кажется, ценой немалых пожертвований в фонд восстановления Хогвартса.       Дафна подняла глаза и встретила взгляд Гермионы.       – Грейнджер, – произнесла она нейтрально. – Тоже вернулась добивать ЖАБА?       – Да, – ответила Гермиона, не зная, как реагировать. – Ты, я смотрю, тоже.       – Восьмой курс – удел упрямых, – Дафна чуть улыбнулась. – Присаживайся, если хочешь. Здесь ещё два свободных стула.       Гермиона на мгновение заколебалась. Она не привыкла к обществу слизеринцев – слишком много плохого было связано с этим факультетом. Но Дафна смотрела на неё без вызова, без фальшивой приветливости, просто... спокойно. И Гермиона села.       Некоторое время они занимались молча – каждая своими конспектами. Потом Дафна, не поднимая головы, спросила:       – Ты тоже чувствуешь себя здесь чужой?       Гермиона вздрогнула. Вопрос был настолько прямым, настолько в точку, что она растерялась.       – С чего ты взяла?       – Ну, ты сидишь в библиотеке в одиночестве, хотя весь восьмой курс сейчас пьёт чай в гостиной. Ты выглядишь так, будто не спала неделю. И ты только что пялилась на корешок книги по Тёмным искусствам, хотя, судя по твоим конспектам, тебе нужна Трансфигурация. – Дафна подняла голову и посмотрела на Гермиону всё с тем же спокойным выражением. – Я не лезу в душу, Грейнджер. Просто, если тебе нужно с кем-то помолчать за одним столом, я не против.       Гермиона невольно улыбнулась.       – Я не знала, что ты... такая.       – Какая?       – Прямая. И не язвительная.       – О, я могу быть язвительной, – возразила Дафна. – Но я не вижу смысла тратить энергию на тех, кто и так уже на грани. Ты, Грейнджер, выглядишь так, будто война для тебя ещё не закончилась. Я тебя понимаю. У меня тоже она не закончилась.       Гермиона промолчала. Дафна поправила пергамент и добавила тише:       – Моя семья... мы не участвовали в битве. Ни на чьей стороне. Отец говорил: «Мы не герои, мы выживаем». И я думала, что это правильно. А потом, когда всё кончилось, я поняла, что выживать – этого мало. Что я сидела в подвале нашего дома, пока другие умирали. И теперь я здесь, потому что хочу научиться делать больше. Понимаешь?       Гермиона кивнула. Она понимала. Понимала это чувство вины, которое не загладить никакими подвигами. Понимала желание стать сильнее – не ради себя, а ради тех, кого больше нет.       – Я рада, что ты вернулась, Дафна, – сказала она, и это была правда.       Дафна посмотрела на неё с лёгким удивлением.       – Зови меня Даф. И... – она сделала паузу, – если тебе понадобится не только молчание, но и разговор, я умею слушать. Слизеринская выдержка.       – А я думала, это миф.       – Нет. Мы просто хорошо скрываем.       Они обменялись улыбками – осторожными, но искренними. Гермиона вернулась к своим конспектам, и впервые за долгое время одиночество немного отступило. Рядом с ней сидела Дафна Гринграсс – не подруга, пока не подруга, но уже не чужая. И это было началом. Небольшим, хрупким, но началом.       Вечером, возвращаясь в свою комнату, Гермиона думала о том, как странно устроена жизнь. Она искала понимания у тех, с кем прошла войну, – и не находила. А потом встретила бывшую слизеринку, которая никогда не была ей близка, – и та поняла её с полуслова. Может быть, дело было не в факультетах и не в прошлом. Может быть, дело было в том, что некоторые люди просто знают, что такое боль, и не боятся признать это вслух.       А ещё она думала о профессоре Эшворде. О том, что он тоже знает. И о том, что завтра у неё снова Защита от Тёмных искусств. И это почему-то было единственным, что заставляло её сердце биться чуть быстрее, несмотря на усталость.       

Глава 9. Библиотека и Диккенс

             Библиотека в поздний час была совсем другой. Днём здесь кипела жизнь: шелест пергаментов, приглушённый шёпот, возмущённое шиканье мадам Пинс на тех, кто осмеливался заговорить громче положенного. Ночью библиотека затихала, как огромный спящий зверь. Свечи догорали в канделябрах, отбрасывая дрожащие тени на бесконечные ряды стеллажей, и воздух становился плотным, пахнущим старой бумагой и воском. Гермиона любила это время. Днём она была студенткой, старостой, героиней войны – кем угодно, только не собой. Ночью, в пустой библиотеке, она могла просто быть.       Мадам Пинс встретила её привычным подозрительным взглядом, но, узнав, смягчилась. За годы учёбы Гермиона, пожалуй, была единственной студенткой, которой библиотекарша доверяла безоговорочно – не из симпатии, а из профессионального уважения. Они заключили молчаливый договор много лет назад: Гермиона не портила книги, не шумела и всегда возвращала фолианты точно в срок, а мадам Пинс закрывала глаза на то, что она засиживалась до полуночи в дальнем углу. Вот и сегодня библиотекарша только кивнула в сторону стола у окна – её стола, того самого, где Гермиона просидела бессчётные часы, готовясь к экзаменам и строя планы, которые, как ей тогда казалось, изменят мир.       – Я закрою через час, – сухо предупредила мадам Пинс. – Не заставляйте меня искать вас по всей библиотеке.       – Я буду вовремя, – пообещала Гермиона и прошла в свой угол.       Здесь, у окна, выходящего на Чёрное озеро, она чувствовала себя в безопасности. Лунный свет серебрил воду, и где-то далеко, у кромки Запретного леса, ухала сова. Гермиона достала из сумки потрёпанную магловскую книгу – «Холодный дом» Диккенса, которую она привезла из дома ещё на первом курсе и перечитывала в минуты, когда магический мир становился слишком удушающим. Это был её якорь, напоминание о том, откуда она родом. О родителях, которые читали ей Диккенса перед сном. О мире, в котором не было заклинаний, но были свои чудеса – менее заметные, но не менее настоящие.       Она открыла книгу, но не читала. Мысли текли своим чередом, и она позволила им течь.       Она не знала, как строить жизнь дальше. Это признание она не могла сделать никому – даже Гарри, даже Полумне, даже Дафне. Гермиона Грейнджер, которая всегда знала ответы на все вопросы, не имела ни малейшего понятия, что делать с собственным будущим. После войны ей предлагали должности: младший аналитик в Отделе тайн, консультант по тёмным артефактам, даже место в Визенгамоте – беспрецедентное для её возраста, но она отказалась от всего. Тогда она думала, что ей нужно сначала найти родителей. Потом – что ей нужно закончить учёбу. А теперь, когда родители не нашлись, а учёба подходила к концу, она стояла на пороге пустоты.       Но было кое-что, в чём она не сомневалась. Она хотела работать с маглами. Не просто защищать их от магических угроз, как она делала во время войны, – она хотела изменить саму систему. Маглорождённые волшебники, такие как она, разрывались между двумя мирами и часто не принадлежали ни одному. Их семьи не понимали их, магическое сообщество относилось к ним с подозрением. После войны, после всего, что сделали Пожиратели, она знала: нужны законы, и нужны программы защиты. Нужны люди в Министерстве, которые будут говорить от имени тех, у кого нет голоса. Может быть, именно этим она и займётся. Может быть, это и есть её путь – не героический, не громкий, но настоящий.       Она так глубоко задумалась, что не сразу услышала шаги.       Кто-то шёл по центральному проходу – не крадучись, но и не шумно. Уверенной, спокойной походкой человека, который привык ходить по ночам. Гермиона подняла глаза и увидела профессора Эшворда.       Он был без мантии – только рубашка с закатанными рукавами. В руке он держал книгу – старую, в потрёпанном переплёте, – и, кажется, не ожидал увидеть здесь кого-то ещё. Заметив Гермиону, он остановился.       – Мисс Грейнджер, – произнёс он, и в его голосе не было ни удивления, ни недовольства. Просто констатация факта. – Вы тоже не спите.       – Я никогда не сплю, – ответила она, и это прозвучало почти как шутка. – То есть сплю, но... мало.       Он чуть улыбнулся.       – Я тоже.       Повисла пауза – не неловкая, а скорее задумчивая. Он стоял у книжного шкафа, она сидела за столом с раскрытой книгой, и между ними было несколько метров тишины. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня – резкие черты, тени под скулами, серебряные нити в тёмных волосах. Она снова подумала, что он выглядит как человек, который носит в себе что-то тяжёлое, и снова запретила себе об этом думать.       – Я не буду вам мешать, – сказал он, делая шаг в сторону дальних стеллажей.       – Вы не мешаете, – ответила она, прежде чем успела подумать.       Он остановился. Посмотрел на неё. Она встретила его взгляд, чувствуя, как где-то внутри что-то дрогнуло – как струна, которую тронули неосторожно.       – Что вы читаете? – спросил он, кивнув на книгу в её руках.       – Диккенса. «Холодный дом». Это магловская литература.       – Я знаю, – он чуть склонил голову. – Я тоже читал Диккенса. Давно, ещё до Хогвартса.       Гермиона моргнула. Она помнила, что он из маглов, но почему-то эта деталь всё равно застала её врасплох. Он читал Диккенса. Он знал, что такое расти в мире без магии, а потом вдруг очутиться здесь – среди заклинаний, портретов и летающих мётел. Он понимал.       – Вам нравится? – спросила она.       – Диккенс? Да. Хотя я предпочитаю «Большие надежды». Там больше... искупления.       Она хотела ответить, но мадам Пинс выглянула из-за стеллажа с выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего. Эшворд перехватил её взгляд и понимающе кивнул.       – Кажется, нам обоим пора. Доброй ночи, мисс Грейнджер.       – Доброй ночи, профессор.       Он ушёл – так же тихо, как появился, – а она осталась сидеть, глядя на страницу, которую не читала. «Большие надежды». Книга об искуплении, о том, как человек может измениться, о том, что прошлое не определяет будущее. Почему-то ей казалось очень важным, что он выбрал именно её.       Она закрыла книгу, попрощалась с мадам Пинс и вышла в коридор. Завтра у неё будет разговор с профессором Эшвордом в библиотеке – она чувствовала это, знала, что их случайная встреча не останется случайной. Но сейчас ей было достаточно того, что где-то в этом замке жил человек, который понимал магловские книги, ночные библиотеки и тоску по дому, которого больше нет.       

Глава 10. Письмо

      Письмо пришло на рассвете. Гермиона проснулась от того, что Живоглот спрыгнул с подоконника и громко мяукнул, требуя внимания к сове, которая уже билась крыльями в стекло. Она отодвинула щеколду, впустила птицу – красивую, пепельно-серую, из семейной совятни Поттеров – и развернула свиток.       Почерк Гарри был всё таким же неразборчивым, но она научилась читать его много лет назад и теперь разбирала без труда.       «Гермиона,       Не знаю, как начать. Я не мастер писать письма, ты знаешь. Но я хочу, чтобы ты узнала это от меня, а не из «Пророка» и не от кого-то ещё. Рон и Лаванда решили пожениться. Он попросил её в прошлую субботу, и она сказала «да». Свадьба будет весной, в Норе. Мама уже составляет список гостей и, кажется, планирует накормить всю Британию.       Я знаю, что это может быть... странно. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Ты мой лучший друг, Гермиона, и я хочу, чтобы ты знала: Рон счастлив. Лаванда делает его счастливым. И я верю, что ты тоже будешь счастлива. Может, не сейчас, может, не завтра, но обязательно. Ты заслуживаешь этого больше, чем кто-либо.       Джинни передаёт привет и просит написать, что она тебя обнимает. (Я бы тоже обнял, но ты знаешь, я не очень умею.)       Напиши мне, как ты. Я скучаю.       Гарри».       Гермиона прочитала письмо дважды. Потом ещё раз. Слова не менялись. Рон и Лаванда женятся. Весной. В Норе. Её пригласят – она не сомневалась, и Рон, и Лаванда, и Молли будут настаивать, чтобы она пришла. Она будет улыбаться, говорить правильные слова, может быть, даже танцевать. И никто не узнает, что внутри у неё всё перевернулось.       Она не любила Рона. Она поняла это давно, ещё до того, как они расстались, – может быть, даже до того, как они сошлись. Их отношения были порождением войны: отчаянная попытка ухватиться за что-то тёплое посреди холода, за что-то живое посреди смерти. Им обоим было страшно, и они оба думали, что быть вместе – значит быть в безопасности. Но когда война закончилась, страх ушёл, а вместе с ним ушла и иллюзия. Рон хотел простого счастья – такого, какое было у его родителей. А она... она не знала, чего хочет.       И всё же эта новость задела её. Не потому, что она ревновала, – нет, Лаванда была милой, искренней, и она действительно любила Рона так, как он заслуживал. Гермиона не ревновала к ней. Она ревновала к тому, что у них было. К тому, что они знали, куда идут. К тому, что они построили будущее, в то время как она всё ещё стояла посреди руин прошлого и не могла сделать ни шагу.       В Хогвартсе был выходной – первый за долгое время. Студенты разъехались в Хогсмид или отдыхали в гостиных. За окном светило бледное октябрьское солнце, и Чёрное озеро отливало серебром. Гермиона сидела в библиотеке – где же ещё, – но сегодня даже книги не помогали. Она раскрыла «Холодный дом» на той же странице, что и вчера, и не могла прочитать ни строчки.       Вчера был странный вечер. Она всё ещё прокручивала в голове разговор с профессором Эшвордом – короткий, незначительный, но отчего-то запавший в память. «Я тоже не сплю». «Я читал Диккенса». «Большие надежды». Три фразы, которые не значили ничего, – и всё же она чувствовала, что они значили что-то важное. Что-то, что она пока не могла понять.       – Ты опять здесь.       Гермиона подняла голову. Дафна Гринграсс стояла у стеллажа с книгой по древним рунам в руках и смотрела на неё с тем спокойным, оценивающим выражением, которое Гермиона уже начинала узнавать.       – Выходной, – напомнила Дафна, садясь на соседний стул. – Вся школа гуляет. Даже призраки устроили какой-то бал в подземельях. А ты сидишь здесь и смотришь на книгу, которую не читаешь.       – Я читаю, – возразила Гермиона без убеждённости.       – Ты пялишься в одну точку. Это разные вещи. – Дафна отложила свою книгу и оперлась подбородком о ладонь. – Что случилось?       Гермиона хотела сказать «ничего», но слова застряли в горле. Она сглотнула и протянула Дафне письмо Гарри. Дафна пробежала его глазами и вернула обратно. Её лицо осталось спокойным, но в глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие – сдержанное, без пафоса, чисто слизеринское.       – Ты не любила его, – сказала она. Это был не вопрос.       – Нет. Но всё равно больно.       – Больно не из-за него. Больно из-за того, что у них есть что-то, чего у тебя нет. – Дафна пожала плечами. – Я понимаю. Я смотрю на свою сестру Асторию, и она уже помолвлена с Малфоем, представляешь? Мама счастлива, папа говорит, что это укрепит положение семьи. А я сижу здесь, в библиотеке, и читаю про древние руны, потому что это единственное, что у меня получается по-настоящему хорошо.       – Твоя сестра выходит за Драко? – переспросила Гермиона.       – Да. И это отдельная история, которую я не хочу обсуждать, – Дафна поморщилась. – Суть в том, что я тебя понимаю. Мы обе смотрим на чужое счастье и не знаем, как построить своё. Но, Грейнджер, – она вдруг улыбнулась, – у тебя хотя бы есть загадочный профессор, который делает тебе комплименты и читает Диккенса.       Гермиона замерла.       – Откуда ты...       – Ты сама рассказала вчера, когда я спросила, почему ты вернулась из библиотеки такой задумчивой. – Дафна усмехнулась. – Ты, может, не заметила, но ты упомянула его трижды за пять минут. «Профессор Эшворд сказал», «профессор Эшворд читал», «профессор Эшворд понимает». Я, конечно, не эксперт в романтике, но...       – Это не романтика, – перебила Гермиона, чувствуя, как предательски розовеют уши. – Он мой декан. И он просто... он просто был вежлив.       – Вежлив, – повторила Дафна скептически. – Знаешь, сколько раз за пять лет учёбы Снегг был со мной вежлив? Ноль. Макгонагалл – та вообще вежлива только в том смысле, что не проклинает на месте. А твой профессор Эшворд приходит в библиотеку по ночам, беседует с тобой о магловской литературе и говорит, что ты построила отличный щит. По-моему, всё очевидно.       – Что очевидно? – Гермиона почти возмутилась.       – Что ты ему нравишься, – спокойно ответила Дафна. – И что он тебе нравится. И что ты сидишь здесь и переживаешь из-за письма о Роне, хотя на самом деле уже давно переживаешь совсем из-за другого.       Гермиона открыла рот, чтобы возразить, и не нашла слов. Дафна смотрела на неё с лёгкой улыбкой – не насмешливой, а почти нежной.       – Он красавчик, кстати, – добавила Дафна будничным тоном, возвращаясь к своим рунам. – Не в моём вкусе, но объективно. И он на тебя смотрит. Не как на студентку. Как на человека.       – Ты его видела всего пару раз, – пробормотала Гермиона.       – Мне хватило. Я слизеринка, мы читаем людей. – Дафна перевернула страницу. – Ладно, закрыли тему. Давай ты мне лучше поможешь с переводом этой проклятой руны. Я мучаюсь с ней уже час.       Гермиона всё ещё чувствовала, как горят щёки, но благодарно приняла смену темы. Они склонились над книгой, и на какое-то время в библиотеке стало тихо – только шорох пергамента, потрескивание свечи и далёкий звон колокола, отмерявшего часы.       Но где-то глубоко внутри Гермиона знала, что Дафна права. Не насчёт профессора – это было слишком смелое предположение. А насчёт того, что она уже давно переживала не из-за Рона. Просто письмо Гарри стало последней каплей, которая заставила её признать: она одинока. И она устала быть одинокой. И где-то в этом замке был человек, который понимал её – понимал по-настоящему. И это пугало её больше, чем любое тёмное заклинание.       

Глава 11. Свидетельство силы

      Большой зал встретил её гулом голосов и запахом свежеиспечённого хлеба. Выходной день означал, что завтрак плавно перетекал в обед, и студенты не спешили расходиться: кто-то доедал тыквенный пирог, кто-то играл в плюй-камни прямо на столе, а стайка второкурсниц-гриффиндорок что-то оживлённо обсуждала, то и дело поглядывая на учительский стол. Гермиона скользнула взглядом по преподавателям – профессор Эшворд сидел рядом с Флитвиком, что-то негромко ему говоря, – и поспешно отвела глаза.       Она направилась к столу Гриффиндора, но по пути её перехватила Макгонагалл. Директор, как всегда, выглядела безупречно – парадная мантия, очки на цепочке, – но Гермиона заметила, что под глазами у неё залегли тени, а движения стали чуть более медленными, словно каждый шаг давался ей с усилием, которого она не показывала.       – Мисс Грейнджер, – произнесла она, и голос её звучал всё так же твёрдо. – Рада вас видеть. Я хотела спросить: как у вас складываются отношения с профессором Эшвордом?       Гермиона чуть не поперхнулась воздухом.       – Отношения? – переспросила она, и, вероятно, слишком поспешно, потому что Макгонагалл прищурилась. – Я имею в виду – в качестве декана. Всё ли в порядке? Сработались ли вы?       – Да, разумеется. – Гермиона выдохнула, надеясь, что её замешательство не было слишком заметным. – Он... компетентен. Мы обсудили первокурсников, и он попросил меня взять шефство над двумя маглорождёнными девочками.       Макгонагалл кивнула, и в её глазах мелькнуло одобрение.       – Хорошо. Я знала, что могу на вас положиться. А как они, кстати? Первокурсницы? Осваиваются?       – Да, кажется. Я провела с ними небольшую экскурсию по замку, объяснила, как работают движущиеся лестницы. Та, что с косичками, – Эмили – очень способная. Уже освоила Левиосу, хотя по программе её будут проходить только через месяц.       Макгонагалл чуть улыбнулась – той редкой, скупой улыбкой, которую Гермиона видела всего несколько раз за все годы учёбы.       – Вы напоминаете мне одну студентку, которая тоже освоила Левиосу раньше программы. Кажется, это было... лет восемь назад?       Гермиона почувствовала, как к щекам приливает тепло.       – Я просто хотела быть полезной.       – Вы и были. И остаётесь. – Макгонагалл помолчала. – Профессор Эшворд тоже так считает. Он весьма лестно отозвался о вашей работе. Редкий случай – обычно он скуп на похвалы.       Гермиона не нашлась, что ответить. Минерва, кажется, заметила её смущение, но истолковала его по-своему.       – Не смущайтесь, мисс Грейнджер. Заслуженная похвала – это не повод для неловкости. А теперь идите обедать. И передайте профессору Эшворду, что я жду его отчёт о распределении бюджета до вечера.       – Передам, – пообещала Гермиона и поспешила к столу.       За гриффиндорским столом царило то особенное воскресное настроение, когда можно было не думать об уроках и просто наслаждаться едой. Полумна, как ни странно, сидела не за когтевранским столом, а рядом с Кормаком, который что-то увлечённо ей рассказывал, размахивая вилкой. Гермиона присела напротив, и Кормак тут же переключил внимание на неё.       – Грейнджер! Ты пропустила грандиозный вечер! – объявил он с таким видом, будто речь шла о событии мирового масштаба. – Мы с парнями устроили небольшую вечеринку в Выручай-комнате. Ничего особенного, просто дружеские посиделки. Ну, может, с небольшим количеством огневиски. Или с большим. Я не помню.       – Ты не помнишь, потому что ты пил с горла, – уточнила Полумна, не отрываясь от своего блокнота, в котором она, кажется, рисовала какое-то магическое существо.       – Технические детали! – отмахнулся Кормак. – Суть в том, что я был в ударе. И одна семикурсница, кажется, была готова разделить со мной этот удар. Но я, как истинный джентльмен, проводил её до гостиной и... ладно, я не помню, что было дальше. Но я проснулся в своей постели. Один. Это главное.       – Ты уверен, что проснулся один? – спросила Гермиона, не в силах сдержать усмешку.       – Абсолютно. Живоглот спал на моём лице, но это не считается.       – Живоглот? Мой кот? Что он делал в твоей комнате?       – Понятия не имею. Он просто пришёл и лёг. Я думаю, он меня уважает.       – Он тебя терпит, – поправила Гермиона. – Это разные вещи.       Полумна подняла глаза от блокнота и посмотрела на Кормака с тем безмятежным выражением, которое всегда предшествовало какому-нибудь неожиданному замечанию.       – Ты знаешь, Кормак, твоя аура вчера была очень яркой, но сегодня она какая-то... помятая. Как будто её намочили и не высушили.       – Это очень точное описание моего состояния, Полумна. Спасибо. Я чувствую себя именно так – помятым и невысушенным.       Гермиона потянулась за кувшином с тыквенным соком и тут заметила, что Полумна рисует в блокноте вовсе не магическое существо. Это был портрет – схематичный, но узнаваемый: мужчина с волевым подбородком и тёмными волосами. Профессор Эшворд. Рядом с ним Полумна пририсовала что-то похожее на светящийся шар, от которого исходили лучи.       – Что ты рисуешь? – спросила Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.       – Ауру профессора Эшворда, – ответила Полумна, ничуть не смутившись. – Она очень интересная. Многослойная. Снаружи – строгая и сдержанная, а внутри – тёплая. Как пирог с начинкой, которую не видно.       Кормак заржал.       – Пирог с начинкой! Грейнджер, ты слышала? Эшворд – пирог! Я ему обязательно передам.       – Не смей, – сказала Гермиона слишком резко.       Кормак поднял бровь, и в его глазах заплясали весёлые искры.       – Ого. Защищаешь? Интересно.       – Я не защищаю. Я просто не хочу, чтобы ты ставил меня в неловкое положение перед деканом.       – Ах да, декан. Конечно. Только декан. – Кормак многозначительно подмигнул и, к счастью, переключился на обсуждение квиддичной тактики с проходившим мимо Джимми Пиксом.       После обеда Гермиона решила прогуляться. Ей нужно было проветрить голову – слишком много мыслей скопилось за утро: письмо Гарри, разговор с Дафной, слова Макгонагалл о том, что Эшворд лестно отозвался о её работе. Она шла по коридору третьего этажа, рассеянно глядя на портреты, которые дремали в своих рамах, когда услышала голоса.       – Ты вообще волшебник или кто? – Голос был мальчишеский, с теми насмешливыми интонациями, которые Гермиона слишком хорошо помнила. – Мой отец говорит, таким, как ты, не место в Хогвартсе. Ты даже Левиосу не можешь сделать!       Она завернула за угол и увидела картину, от которой у неё сжалось сердце. Два мальчика – один с зелёным галстуком Слизерина, другой, судя по нашивкам, с Когтеврана – стояли над маленькой фигуркой, вжавшейся в стену. Первокурсник – худенький, в мантии, которая была ему велика на пару размеров, – прижимал к груди учебник и смотрел на своих мучителей огромными, полными слёз глазами. Он не убегал, не звал на помощь – просто стоял и дрожал.       – Я спрашиваю: ты волшебник или нет? – повторил слизеринец. – Может, ты магл? Заблудился? Тебя, наверное, по ошибке прислали, да? Твои родители – просто грязные...       Он не договорил. Потому что в этот момент из-за поворота появился профессор Эшворд.       Он возник словно из ниоткуда – и от него исходила та особая, ледяная ярость, которая была страшнее любого крика. Его глаза стали почти бесцветными, а лицо застыло в выражении, которое Гермиона прежде видела только у боевых магов – у тех, кто прошёл войну и не прощает несправедливости.       – Отойдите от него, – произнёс он негромко, но оба мальчика вздрогнули, будто он прокричал это им в уши. – Живо. Назовите свои имена и факультеты.       Слизеринец побледнел. Когтевранец, кажется, вообще перестал дышать.       – Мы просто... мы просто шутили, профессор...       – Я не спрашивал, что вы делали. Я спросил ваши имена.       – Освальд Берк, Слизерин, – выдавил первый.       – Гарольд Тёрнер, Когтевран, – прошептал второй.       Эшворд посмотрел на них долгим, тяжёлым взглядом.       – Мистер Берк, мистер Тёрнер. За то, что вы только что произнесли, – и он выделил слово «произнесли» так, что стало ясно: он знает, какое слово чуть не сорвалось с языка слизеринца, – вы оба получаете месяц отработок у мистера Филча. Ваши деканы будут уведомлены, и ваши родители тоже. И если я ещё раз услышу, что вы позволяете себе подобное в адрес любого студента этой школы, вы покинете Хогвартс. Это понятно?       – Да, сэр, – прошептали оба.       – А теперь идите. Быстро.       Их как ветром сдуло. Эшворд проводил их взглядом, потом повернулся к первокурснику. Его лицо смягчилось – не сильно, ровно настолько, чтобы не напугать ребёнка ещё больше.       – Как тебя зовут?       – Т-томас, сэр. Томас Уайт. – Мальчик всё ещё дрожал.       – Томас. – Эшворд опустился на одно колено, так что его лицо оказалось на одном уровне с лицом ребёнка. – Ты знаешь, кто я?       – Вы... вы декан Гриффиндора, сэр?       – Верно. И я хочу, чтобы ты кое-что запомнил. То, что они сказали, – неправда. Абсолютная неправда. Твоя кровь не имеет значения. Имеет значение только то, что ты делаешь и какой ты человек. Ты понял?       Томас неуверенно кивнул.       – Я тоже был таким, как ты, – добавил Эшворд тише. – Я пришёл в Хогвартс, не зная ни одного заклинания. Мне тоже говорили, что мне здесь не место. Но я остался. Я стал мракоборцем. А теперь я декан. Твоё происхождение – это не твоя слабость, Томас. Это твоя сила. Ты понимаешь мир, который они не понимают. И однажды это сделает тебя сильнее их.       Мальчик поднял глаза, и в них блеснула робкая искра надежды.       – Правда?       – Правда. А теперь иди в свою гостиную. И если кто-то ещё будет тебя задирать, ты придёшь ко мне. Я разберусь. Договорились?       – Да, сэр. Спасибо, сэр.       Томас ушёл, всё ещё прижимая к груди учебник, но теперь его плечи были чуть более расправлены. Эшворд выпрямился и провёл рукой по волосам. В этот момент он заметил Гермиону, которая всё ещё стояла в тени колонны.       – Мисс Грейнджер, – произнёс он. – Давно вы здесь?       – Достаточно, – ответила она, выходя на свет.       Он посмотрел на неё, и в его взгляде она прочитала не раздражение, не неловкость – только усталость. Такую же, какую носила в себе она сама.       – Вы были свидетелем этой сцены. Простите, что вам пришлось это увидеть.       – Не извиняйтесь. – Она покачала головой. – Я рада, что увидела.       Он чуть склонил голову, ожидая пояснений.       – Я рада, что вы здесь, – сказала она тихо. – Что вы стали деканом. Что вы говорите первокурсникам именно то, что им нужно слышать. Я... мне этого не хватало, когда я была на их месте.       Эшворд долго смотрел на неё, и в его светлых глазах читалось что-то, чего она не могла понять.       – Мне жаль, что вам этого не хватало, – сказал он наконец. – Но теперь вы здесь. И вы тоже можете это говорить. То, что вы делаете для тех двух девочек-первокурсниц, – это не менее важно.       Они стояли в пустом коридоре, освещённом лишь факелами, и Гермиона чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Что-то, чему она ещё не знала названия.       – Спокойной ночи, мисс Грейнджер, – сказал он.       – Спокойной ночи, профессор.       Он ушёл. А она ещё долго стояла у колонны, глядя ему вслед и думая о том, что Дафна была права. Этот человек был не просто красив. В нём была та редкая, настоящая доброта, которая не кричит о себе, а просто действует. И это пугало её больше, чем любое тёмное заклинание. Потому что она уже знала: она не просто уважает его. Она начинает чувствовать что-то гораздо более опасное. И у неё нет щита, способного от этого защитить.              

Глава 12. Признание друга

             Кабинет профессора Эшворда тонул в полумраке. Горела только настольная лампа под зелёным абажуром, отбрасывая круг света на разложенные бумаги, да камин, в котором тихо потрескивали дрова. Генри сидел за столом, подперев голову рукой, и просматривал отчёты о распределении бюджета, которые Макгонагалл требовала сдать ещё вчера. Цифры плыли перед глазами, и он в третий раз пересчитывал одну и ту же колонку, не в силах сосредоточиться.       Мысли возвращались к ней.       Мисс Грейнджер. Гермиона. Он запретил себе называть её по имени даже мысленно, но запрет не работал. Она стояла у него перед глазами – в том коридоре, у колонны, когда он разбирался с мальчишками. «Я рада, что вы здесь». Всего несколько слов, а у него внутри что-то перевернулось. Она смотрела на него не как студентка на преподавателя – она смотрела как человек, который понимает. И от этого становилось только труднее.       Он знал, что это неправильно. Знал, что не имеет права думать о ней иначе, чем о способной студентке и ответственном старосте. Знал, что Макгонагалл доверила ему должность декана, а он, вместо того чтобы заниматься дисциплиной, ловит себя на том, что высматривает её за учительским столом во время обедов. Ему 24, ей 19. Она его студентка, а он её декан. Всё, что он может себе позволить, – это вежливая забота и профессиональное уважение.       Он потер переносицу и снова уставился в колонки цифр.       Дверь распахнулась без стука. На пороге, как всегда, возник Кормак – на этот раз с двумя бутылками сливочного пива в одной руке и с бутылкой огневиски в другой.       – Ты всё ещё работаешь? – возмутился он с порога. – Воскресенье, ночь, вся школа спит, а ты сидишь над бумажками, как будто завтра инспекция Министерства. Это нездорово.       – Завтра действительно инспекция Министерства, – сухо ответил Генри. – Ты бы знал, если бы читал внутренние распоряжения.       – Я не читаю распоряжения, я их игнорирую. – Кормак водрузил бутылки на край стола, бесцеремонно сдвинув стопку пергаментов. – Всё, хватит. Ты пил со мной вчера?       – Нет. Я работал.       – Вот именно. Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь?       – Я отдыхаю, когда сплю.       – А спишь ты, судя по твоему лицу, часа четыре в сутки. – Кормак плюхнулся в кресло для посетителей и принялся откупоривать огневиски. – Так что давай, сделай перерыв. Один стакан. Я не прошу тебя напиваться – просто посиди со мной, как нормальный человек.       Генри хотел возразить, но что-то в голосе Кормака – может, та особая, нехарактерная для него серьёзность, которая проскальзывала редко, но всегда к месту, – заставило его передумать. Он отложил перо.       – Один стакан.       – Один стакан, – согласился Кормак и плеснул в два бокала янтарной жидкости.       Они выпили. Огневиски обожгло горло и растеклось теплом в груди. Генри откинулся в кресле и впервые за вечер позволил себе расслабиться. Кормак, заметив это, удовлетворённо кивнул.       – Ну вот. А теперь рассказывай.       – О чём?       – О ней. – Кормак сделал глоток и посмотрел на друга поверх бокала. – Ты думаешь, я не вижу? Ты весь вечер сам не свой. На уроке ты поправляешь мантию каждый раз, когда она поднимает руку. За ужином ты смотришь в её сторону минимум трижды. И сейчас, когда я вошёл, ты пялился в бумаги с таким видом, будто решал судьбу мира, а не бюджет на мётлы. Так что давай, выкладывай. Что у тебя с Грейнджер?       Генри помолчал, вертя бокал в пальцах. Потом вздохнул.       – Ничего у меня с ней нет. И быть не может. Она студентка, Кормак. Я её декан.       – О, я в курсе. Я в курсе, что ты её декан, что она староста, что ей 19, что это «непрофессионально» и «неэтично» и всё такое. Я всё это знаю. Я не спрашиваю, что у вас есть. Я спрашиваю, что ты чувствуешь.       Генри поднял на него глаза, и Кормак увидел в них то, чего не ожидал: не раздражение, не отрицание – растерянность.       – Я не знаю, что я чувствую, – сказал Генри тихо. – Я знаю только, что когда я её вижу, я... забываю. Забываю о войне. Забываю о том, что не сплю по ночам. Забываю, что я должен быть строгим деканом и непогрешимым профессором. Она смотрит на меня – и я чувствую себя человеком. Не мракоборцем, не лауреатом премии Мерлина, не тем, кто потерял всё. Просто человеком.       Он замолчал и сделал ещё глоток.       – Она построила щит на древних чарах, – продолжил он. – Понимаешь? Ей 19, а она знает чары, которые большинство мракоборцев не могут освоить. Она цитирует Диккенса. Она взяла под опеку двух первокурсниц-маглорождённых, хотя ей самой сейчас, наверное, больше всех нужна поддержка. У неё родители не помнят её, Кормак. Она отдала всё, что у неё было, – и осталась одна. И она всё равно здесь. Всё равно борется. Всё равно...       – Всё равно тебе нравится, – закончил Кормак без тени насмешки.       Генри не ответил. Это и было ответом.       В камине треснуло полено. Кормак допил свой бокал и потянулся за бутылкой.       – Знаешь, что я думаю? – сказал он. – Я думаю, что вы оба идиоты. Она боится признаться себе, что ты ей интересен. Ты боишься признаться себе, что она тебе больше чем интересна. Вы оба пережили такое, чего большинство людей даже представить не могут, и вместо того чтобы просто поговорить, вы ходите кругами, как два раненых гиппогрифа. Это бесит. Серьёзно. Я за вами уже неделю наблюдаю, и это лучшее шоу в Хогвартсе.       – Я рад, что моя жизнь тебя развлекает, – сухо сказал Генри.       – Она меня не развлекает, – возразил Кормак. – Она меня беспокоит. Потому что я тебя знаю. Ты будешь сидеть в этой башне, закапывать себя в работу и убеждать себя, что ты не имеешь права на счастье. А она будет сидеть в библиотеке, закапывать себя в книги и убеждать себя, что никому не нужна. И вы оба будете несчастны. И это тупо, Генри. Это просто тупо.       Генри хотел что-то ответить, но Кормак поднял руку.       – Я не говорю, что ты должен прямо сейчас бежать к ней с букетом. Я просто говорю: может, хватит врать себе? Может, признай хотя бы самому себе, что она тебе небезразлична? А дальше – посмотрим. Война закончилась. Ты имеешь право жить.       Генри долго молчал. Потом посмотрел на бокал в своей руке и сказал:       – Ты стал мудрым, Маклаген. Это пугает.       – Я всегда был мудрым. Просто раньше маскировал это идиотизмом. Теперь идиотизма стало чуть меньше, вот мудрость и проступила. – Кормак усмехнулся и плеснул себе ещё. – Ладно, хорош о высоком. Давай о чём-нибудь простом. Как тебе новые мётлы? Я вчера опробовал «Нимбус» – это зверь, а не метла. Разгоняется так, что уши закладывает.       Они заговорили о квиддиче – о старых матчах, о новых моделях мётел, о том, что сборная Англии в этом году наверняка продует ирландцам. Кормак рассказывал о своих тренировках, Генри вспоминал, как сам когда-то играл за Хаффлпафф, и на какое-то время они стали просто двумя друзьями, которые пьют огневиски и смеются над глупыми шутками.       Именно в этот момент в дверь постучали.       Стук был негромким, но уверенным – так стучат люди, которые точно знают, зачем пришли. Кормак и Генри переглянулись. Генри одёрнул рубашку, поправил воротник и сказал:       – Войдите.       Дверь открылась, и на пороге возникла Гермиона Грейнджер.       В руках она держала какую-то папку, волосы были слегка растрёпаны – то ли от ветра в коридорах, то ли от привычки запускать в них пальцы, когда она нервничала, – а на щеках горел тот самый румянец, который Кормак так любил комментировать. Увидев их обоих – Кормака с бутылкой, Генри с расстёгнутым воротом рубашки, – она замерла.       Повисла пауза. Кормак, разумеется, опомнился первым.       – Грейнджер! – воскликнул он с широченной улыбкой. – А мы тут как раз о тебе... о студентах говорили! Об успеваемости. О твоей, в смысле, успеваемости. Которая отличная. Правда, Генри?       Генри метнул в него взгляд, обещавший мучительную смерть, и встал из-за стола.       – Мисс Грейнджер. Вы что-то хотели?       Гермиона перевела взгляд с одного на другого, и в её глазах мелькнуло что-то среднее между неловкостью и любопытством.       – Я... принесла отчёт по первокурсникам, – сказала она, поднимая папку. – Но, кажется, я не вовремя.       – Нет-нет, ты очень вовремя! – заверил Кормак, поднимаясь и прихватывая бутылку. – Я как раз уходил. Мне ещё... тренировка. Да, точно. Тренировка. В полночь. В темноте. Очень важная.       Он подмигнул Генри, пробормотал «я потом договорим» и выскользнул за дверь, оставив их вдвоём.       В кабинете повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров. Генри стоял, опираясь руками о стол, и смотрел на Гермиону. Гермиона стояла с папкой, прижатой к груди, и смотрела на него. Где-то вдалеке, за окном, прокричала сова. Огонь в камине дрогнул, и тени заплясали по стенам.       – Присаживайтесь, мисс Грейнджер, – сказал он наконец, и голос его прозвучал мягче, чем ему хотелось бы. – Давайте посмотрим ваш отчёт.       

      

Глава 13. Прикосновение

      Кабинет освещали только камин да настольная лампа под зелёным абажуром, и в этом полумраке лицо профессора Эшворда казалось высеченным из камня – твёрдый подбородок, резкие скулы, глубокие тени под глазами. Гермиона сидела напротив, положив папку с отчётом на колени, и ждала, пока он закончит просматривать её записи. Он читал молча, методично, иногда возвращаясь к предыдущей строчке, и она невольно отмечала, как движутся его глаза – светло-серые, почти прозрачные в свете лампы, – перебегая от слова к слову. У него были глаза человека, привыкшего искать детали. Не упускающего ничего.       – Отличная работа, мисс Грейнджер, – произнёс он, закрывая папку. Голос его звучал ровно, безупречно вежливо, и именно эта безупречность почему-то задевала её. – У вас настоящий талант к систематизации. Я передам это профессору Макгонагалл.       – Спасибо, – ответила она, не зная, что ещё сказать.       Повисла пауза. Он смотрел на неё – спокойно, выжидающе, как смотрят на студентку, которая, вероятно, хочет задать вопрос. Она действительно хотела. Вопрос вертелся у неё на языке с того самого вечера в библиотеке, с той минуты, как он сказал: «Я тоже читал Диккенса». И сейчас, в этом кабинете, где они были одни, где не было ни Кормака с его шутками, ни других студентов, она решилась.       – Профессор Эшворд, – начала она, тщательно подбирая слова, – вы говорили, что читали Диккенса до Хогвартса. Я... можно спросить вас кое о чём?       Его брови чуть приподнялись – едва заметно, но она уловила это движение.       – Спрашивайте, мисс Грейнджер.       – Вы выросли среди маглов?       Он помолчал. Откинулся на спинку кресла, и его лицо на мгновение ушло в тень, так что видны были только глаза – светлые, изучающие. Когда он заговорил, голос его звучал всё так же ровно, но она почувствовала: что-то изменилось. Будто он открыл дверь, которую обычно держал закрытой.       – Да. Мои родители были маглами. Отец – инженер, мать – медсестра. Мы жили в небольшом доме на окраине Лондона. Обычная семья, обычная магловская жизнь. – Он помолчал, глядя в огонь. – Я узнал, что я волшебник, в одиннадцать лет, как и все. До этого я думал, что странности, которые со мной происходят, – просто совпадения. То, что стекло треснуло, когда я разозлился. То, что упавший с лестницы соседский мальчик почему-то приземлился мягко, как на подушку. Я не понимал, что это магия. Думал, со мной что-то не так.       Гермиона слушала, затаив дыхание. Он говорил так спокойно, что она почти поверила в это спокойствие, – но что-то в его голосе, какая-то едва уловимая надтреснутость, выдавало его.       – Мои родители... – он сделал паузу, и она заметила, как его пальцы чуть сильнее сжали подлокотник кресла. – Они погибли, когда мне было десять. За год до письма из Хогвартса.       – Погибли? – эхом повторила она.       – Пожиратели, – сказал он коротко. – Случайный рейд. Они искали кого-то другого, но нашли нас. Мой отец попытался защитить мать, мать – меня. Я выжил. Их не стало.       Он произнёс это так, будто докладывал обстановку: чётко, по фактам, без единой лишней эмоции. И от этого Гермионе стало ещё страшнее. Она знала эту манеру. Она сама так говорила, когда рассказывала о войне. Когда эмоции слишком сильны, их запираешь в коробку и делаешь вид, что их нет.       – Меня воспитала тётя, – продолжил Генри. – Сестра матери. Она была волшебницей, но скрывала это от семьи – боялась, что её не поймут. После гибели родителей она забрала меня к себе и рассказала, кто я на самом деле. Она учила меня магии до школы, она поддерживала меня все эти годы. Она... – он замолчал, и на этот раз молчание было дольше. – Она погибла за месяц до Битвы за Хогвартс. Прикрывала эвакуацию маглов.       Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то рушится. Он потерял всех. Всех, кого любил. Родителей – в детстве. Тётю – уже взрослым. И он сидел перед ней – прямой, сдержанный, – и говорил об этом так, будто речь шла не о нём.       – Вы спасли людей, – сказала она тихо. – Я читала о той ночи. О том, как вы держали щит несколько часов, прикрывая эвакуацию. Больше ста маглов.       Он чуть нахмурился, словно эта тема была ему неприятна.       – Я не спас их. Я сделал то, что должен был.       – Вы держали щит, пока не потеряли сознание. Ваша тётя... – она запнулась, но продолжила, – ваша тётя погибла, прикрывая вас. А вы всё равно остались и продолжали держать. Это не «сделал то, что должен был». Это героизм.       – Героизм – это когда ты выбираешь, – ответил он, и в его голосе впервые прозвучала горечь. – У меня не было выбора. Были люди, которые не могли защитить себя. Я мог. Вот и всё.       – Выбор есть всегда, – возразила она. – Вы могли уйти. Могли не возвращаться в тот дом, когда начался рейд. Могли не идти в мракоборцы. Могли не приезжать в Хогвартс преподавать. Но вы сделали всё это. Это выбор.       Он поднял на неё глаза, и она увидела в них что-то новое – удивление, смешанное с чем-то более глубоким, чему она пока не знала названия. Он смотрел на неё так, будто впервые увидел по-настоящему.       – Вы странная студентка, мисс Грейнджер, – произнёс он наконец.       – Странная? – переспросила она, не зная, обижаться или смеяться.       – Вы задаёте вопросы, которые никто не задаёт. Вы видите то, что другие не видят. – Он помолчал, и его взгляд смягчился. – Вы знаете, что я читал ваше досье. Что я знаю о ваших родителях. И всё же вы здесь, и вы спрашиваете меня о моей семье, а не говорите о своей. Почему?       Гермиона опустила глаза. Её пальцы теребили край папки.       – Потому что говорить о своей семье мне слишком больно, – призналась она. – А слушать о вашей... это другое. Это помогает. Понимать, что я не одна такая.       Она не заметила, как её рука, лежавшая на подлокотнике, скользнула вперёд. Не заметила, как её пальцы коснулись его запястья – машинально, неосознанно, просто потому что ей захотелось его утешить. Хотя, возможно, это она нуждалась в утешении.       Генри замер.       Она почувствовала, как напряглись мышцы под её пальцами. Почувствовала тепло его кожи, чуть шершавой, со следами старых шрамов – отметин, оставленных не кабинетной работой. И в этот момент она осознала, что сделала.       Она отдёрнула руку, но не сразу. На мгновение – на одно короткое, бесконечное мгновение – их пальцы оставались соединёнными. Её ладонь лежала на его запястье, и его пульс бился под её пальцами – часто, неровно, совсем не так, как подобало бы спокойному, сдержанному профессору.       – Простите, – прошептала она, отнимая руку.       Он не ответил. Просто смотрел на неё, и в его светлых глазах отражался огонь камина, и она не могла понять, о чём он думает. Его лицо оставалось спокойным, но в этом спокойствии было что-то новое – трещина в броне, которую она прежде не замечала. Маленькая, едва заметная, но достаточная, чтобы она увидела: он не каменный. Он живой. И, возможно, она только что сделала то, чего не следовало делать – или наоборот, то, что давно нужно было сделать.       – Уже поздно, мисс Грейнджер, – сказал он наконец, и голос его прозвучал хрипловато, словно он долго молчал. – Вам пора возвращаться в свою комнату.       – Да, – ответила она, поднимаясь. – Да, конечно.       Она взяла папку и направилась к двери. У порога она обернулась. Он всё ещё сидел в кресле, глядя в огонь, и в его позе было что-то бесконечно одинокое.       – Спокойной ночи, профессор.       – Спокойной ночи, мисс Грейнджер.       Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь, и прислонилась спиной к холодной каменной стене. Сердце колотилось где-то в горле. В голове звенело. Она коснулась его. Она взяла его за руку. И он не отдёрнул её. Он просто смотрел. Этого было достаточно, чтобы она не уснула до самого рассвета.

Глава 14. Цветы из камня

Учебный день тянулся бесконечно. Гермиона сидела на Трансфигурации, записывая за Макгонагалл сложную схему превращения неодушевлённого предмета в живой организм, но мысли её были далеко. Она всё ещё чувствовала тепло его запястья под своими пальцами. Всё ещё видела его глаза – светло-серые, с отблеском огня, – когда он смотрел на неё после её машинального жеста и молчал.       Она запретила себе анализировать этот момент. Запретила вспоминать, как часто бился его пульс. Но запреты, как всегда, не работали.       На Зельеварении Слизнорт что-то рассказывал о свойствах аконита, и она писала конспект, но слова ложились на пергамент механически, не задерживаясь в сознании. К счастью, её никто не вызывал к доске, а Кормак, сидевший через два стола, был слишком занят тем, чтобы не взорвать свой котёл, и не отпускал обычных шуток. Дафна, сидевшая в другом конце класса, один раз поймала её взгляд и понимающе кивнула – Гермиона не знала, что именно та поняла, но была благодарна.       За обедом она пришла в Большой зал позже обычного и села с краю, надеясь остаться незамеченной. Но Полумна, конечно, её нашла.       – Ты сегодня тихая, – заметила она, присаживаясь рядом с тарелкой пудинга. – У тебя аура сжалась. Как будто ты пытаешься занимать меньше места.       – Я просто устала, – ответила Гермиона, и это была правда. Просто не вся.       Полумна кивнула, принимая объяснение, и некоторое время они ели молча. Гермиона рассеянно смотрела на учительский стол, где профессор Эшворд что-то обсуждал с Минервой. Он не смотрел в её сторону, но она заметила, что он сидит чуть прямее обычного, и его плечи напряжены. Или ей просто казалось.       – Кстати, – сказала Полумна, отрывая её от наблюдений, – я получила письмо от Джинни. Она пишет, что свадьба Рона и Лаванды будет в декабре, а не весной.       – В декабре? – переспросила Гермиона. – Почему так рано?       Полумна помолчала, и это молчание было красноречивее любых слов.       – Лаванда беременна, – сказала она своим обычным безмятежным тоном, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. – Джинни говорит, они очень рады. Молли уже вяжет носочки.       Гермиона почувствовала, как что-то внутри неё оборвалось. Не от ревности – нет, с этим она справилась. От другого. От ощущения, что жизнь идёт мимо, набирая скорость, а она стоит на обочине и смотрит, как пролетают мимо чьи-то свадьбы, чьи-то дети, чьи-то носочки. Рон станет отцом. Рон, с которым они спорили о домашних заданиях и сидели в одной палатке, – теперь у него будет семья. Настоящая.       – Это... замечательно, – сказала она, и голос прозвучал почти нормально. – Я рада за них.       Полумна посмотрела на неё долгим взглядом и ничего не ответила. Просто подвинула к ней свой пудинг – жест, который говорил больше любых слов.       Вечером Гермиона снова оказалась у дверей его кабинета. Она не планировала приходить. Она вообще не планировала – что было для неё редкостью. Просто ноги сами принесли её к знакомой двери, и рука сама поднялась, чтобы постучать.       – Войдите.       Он сидел за столом, но на этот раз не работал. Просто сидел, глядя в огонь, и в его позе было что-то от её собственной – та же усталость, то же одиночество. Увидев её, он выпрямился, и его лицо приняло обычное вежливо-сдержанное выражение. Но она уже научилась видеть за ним что-то большее.       – Мисс Грейнджер. Что-то случилось?       – Ничего, – сказала она. – И всё.       Он ждал. Она стояла у двери, не зная, как начать. Все заготовленные фразы вылетели из головы.       – Вы говорили, что я могу обратиться к вам, – произнесла она наконец. – Не как к декану. Как к человеку.       – Я помню.       Она прошла к креслу, но не села. Остановилась у камина, глядя в огонь, совсем как он несколькими минутами ранее.       – Сегодня я узнала, что мой... что Рон Уизли женится в декабре. У них с Лавандой будет ребёнок. – Она помолчала. – Я не ревную. Я правда не ревную. Но я почувствовала себя такой... ненужной. Как будто у всех есть своя жизнь, а я застряла. Как будто со мной что-то не так.       Она не смотрела на него, но слышала, как он поднялся из-за стола и сделал несколько шагов.       – Мисс Грейнджер. Гермиона.       Она вздрогнула. Он назвал её по имени. Впервые. Не «мисс Грейнджер» – просто Гермиона. Она обернулась и встретила его взгляд.       – С вами всё так, – сказал он. – Вы одна из самых удивительных людей, которых я встречал. Вы умны. Вы храбры. Вы красивы. – Последнее слово он произнёс тише, словно сомневался, стоит ли его говорить, но всё же сказал. – И однажды обязательно найдётся тот, кто это заметит. Кто увидит вас – настоящую. Не героиню войны, не лучшую ученицу, не старосту. Просто вас.       Она смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Его глаза больше не были холодными и сдержанными – в них горело то же пламя, что и в камине. Он улыбнулся – чуть заметно, краешком губ, – и вдруг поднял палочку.       – Хотите кое-что увидеть?       Она кивнула, не зная, чего ожидать.       Он взмахнул палочкой – лёгким, почти небрежным движением – и произнёс:       – Флорес Витаэ.       Цветы жизни.       На мгновение ничего не происходило. А потом кабинет взорвался. Из каменных стен пробились зелёные побеги – не настоящие, сотканные из света и магии, – и распустились цветами. Белые лилии, алые маки, нежно-голубые незабудки, золотистые люпины. Они обвивали книжные полки, оплетали камин, свисали с потолка светящимися гирляндами, и в воздухе разлился тонкий аромат – смесь полевых трав и летнего сада. Это было самое прекрасное заклинание из всех, что она когда-либо видела. Не боевое, не защитное – просто красивое. Просто живое.       Гермиона стояла посреди расцветшего кабинета, окружённая магическими цветами, и чувствовала, как к горлу подступает ком. Никто никогда не делал для неё ничего подобного. Никто не показывал ей магию просто так – не для экзамена, не для битвы, а для того, чтобы она улыбнулась.       – Этому заклинанию научила меня тётя, – сказал Генри негромко. – Она говорила, что даже в самые тёмные времена нужно помнить: жизнь продолжается. Что после зимы всегда приходит весна.       Гермиона протянула руку и коснулась одного из цветков – призрачного люпина, дрожащего на тонком стебле. Он был прохладным и невесомым, как утренний туман.       – Это прекрасно, – прошептала она. – Я не знала, что такая магия существует.       – Магия – это не только щиты и заклинания, – ответил он. – Иногда магия – это просто красота.       Она повернулась к нему, и в этот момент цветы начали медленно гаснуть, растворяясь в воздухе, оставляя после себя лишь лёгкое сияние. Он стоял совсем близко – ближе, чем позволяли приличия, – и смотрел на неё тем самым взглядом, в котором она теперь видела не холод, а что-то другое. Что-то тёплое. Что-то, чему она боялась дать имя.       – Спасибо, – сказала она тихо. – За всё.       Он кивнул. И в этом кивке было больше, чем в любых словах.       Когда она уходила, последний цветок – маленькая белая лилия – всё ещё светился на его столе. И Гермиона знала: она никогда не забудет этот вечер. Вечер, когда суровый профессор Защиты от Тёмных искусств показал ей, что магия может быть нежной, а мир – не только полем битвы.       

Глава 15. Кормак Маклаген

      Кормак Маклаген никогда не считал себя сложным человеком.       Он любил квиддич, хорошее огневиски и внимание красивых женщин – желательно в обратном порядке, но можно и в любом другом. Он не читал книг, если не было крайней необходимости, не забивал голову философскими вопросами и искренне считал, что лучший способ решить проблему – это пойти и что-нибудь с ней сделать. Упал с метлы – садись обратно. Проиграл матч – тренируйся больше. Поругался с другом – дай ему в морду, а потом налей выпить. Простые правила для простой жизни.       Но жизнь, как выяснилось, простой не была.       Он лежал на своей кровати в комнате для преподавателей – тесной, но отдельной, полагавшейся ему как наставнику по полётам, – и смотрел в потолок. За окном стояла глубокая октябрьская ночь, где-то в замке ухала сова, а он не спал, хотя завтра в восемь утра ему предстояло вести тренировку у третьекурсников. Сон не шёл. Сон вообще редко приходил вовремя с тех пор, как закончилась война.       Он познакомился с Генри Эшвордом шесть лет назад, когда был ещё самоуверенным семикурсником, уверенным, что мир создан для его удовольствия. Генри тогда только окончил Пуффендуй и уже стажировался в Аврорате – подающий надежды юнец с серьёзным лицом и манерой говорить так, будто каждое слово чего-то стоит. Кормак, разумеется, тут же решил, что этот тип – зануда. А потом случился тот инцидент в Хогсмиде.       Группа выпускников – Кормак, Генри и ещё несколько человек – сидела в «Трёх мётлах», и Кормак, будучи Кормаком, начал хвастаться. Он говорил громко, размахивал руками и в какой-то момент опрокинул кружку с масляным пивом прямо на колени какому-то мрачному типу в углу. Тип оказался бывшим Пожирателем – тогда ещё не разоблачённым, но уже озлобленным на весь мир. Он выхватил палочку и направил на Кормака какое-то тёмное заклинание, которого тот даже не знал. Кормак замер. И тогда Генри – спокойный, сдержанный Генри, который до этого сидел молча и потягивал чай, – в долю секунды оказался между ними. Он не произнёс ни слова. Просто выставил щит – не палочкой, а рукой, невербально, что для стажёра было почти немыслимо, – и блокировал заклинание так легко, будто отмахнулся от мухи. Потом повернулся к Пожирателю и сказал: «Вам лучше уйти». И тот ушёл. Просто встал и вышел, потому что в голосе Генри было что-то такое, от чего даже бывшим Пожирателям становилось не по себе.       С тех пор Кормак считал Генри Эшворда самым крутым человеком из всех, кого знал. И не ошибался.       Потом была война. Настоящая – не тренировки, не дуэльные клубы. Генри ушёл в Аврорат и поднялся до отдела по особо опасным, Кормак пошёл за ним, потому что не мог иначе. Они сражались вместе, прикрывали друг другу спины, теряли друзей. Генри спас Кормаку жизнь дважды – один раз на рейде в Манчестере, когда Кормак по глупости попал под перекрёстный огонь, и второй раз – в самой Битве за Хогвартс, когда они вдвоём держали коридор против шестерых Пожирателей, пока студенты эвакуировались через потайной ход. Кормак получил шрам через бровь, Генри – глубокий порез на предплечье, который до сих пор иногда болел к перемене погоды. Но они выжили. Оба.       И вот теперь они здесь. В Хогвартсе. Преподают.       Кормак усмехнулся в темноту. Кто бы мог подумать? Маклаген – почти учитель. Отец до сих пор не мог в это поверить и при каждой встрече спрашивал, не собирается ли он наконец заняться «настоящей карьерой». Но Кормаку нравилось. Нравилось возиться с детьми, учить их держаться в седле, видеть, как у неуклюжих первокурсников загораются глаза, когда они впервые отрываются от земли. Это было... честно. Проще, чем ловить Пожирателей. И гораздо приятнее.       Он перевернулся на бок и подумал о Грейнджер.       Вот уж кого он никогда не ожидал увидеть снова – особенно в таком состоянии. В школе она была занозой в заднице: правильная до скрежета зубовного, вечно с поднятой рукой, вечно знающая ответы на все вопросы. Он, конечно, уважал её ум – невозможно было не уважать, – но она его бесила. Слишком серьёзная. Слишком правильная. Слишком... Грейнджер.       А потом случилась война, и Кормак увидел её на поле боя. Он видел, как она колдовала – не по учебнику, а по-настоящему: быстро, жёстко, без колебаний. Видел, как она тащила раненых под градом заклинаний, не обращая внимания на опасность. Видел её лицо, когда она думала, что никто не смотрит, – лицо человека, который потерял всё, но всё ещё продолжал идти. И тогда он понял: Гермиона Грейнджер – не просто заучка. Она – боец. И он, Кормак Маклаген, который никогда ни перед кем не склонял головы, снял перед ней шляпу. Мысленно, конечно. Шляп он не носил.       Теперь она вернулась в Хогвартс – потерянная, одинокая, с пустыми глазами, в которых иногда мелькало что-то до боли знакомое. Он видел такие глаза у Генри. У всех, кто прошёл через ад и не знал, как вернуться обратно. И Кормак, который никогда не лез в чужие дела, вдруг обнаружил, что ему не всё равно.       Ему не всё равно, что Грейнджер сидит одна в библиотеке и делает вид, что читает Диккенса. Ему не всё равно, что Генри, его лучший друг, который годами хоронил себя в работе и запрещал себе чувствовать хоть что-то, вдруг начал смотреть на свою студентку так, будто она – единственный источник света в тёмной комнате. Кормак видел это. Он вообще много чего видел – просто обычно предпочитал отшучиваться, потому что так было проще.       Но иногда – вот как сейчас, в тишине ночи, – он позволял себе быть серьёзным. И тогда он думал: может, эти двое нужны друг другу? Может, они смогут сделать то, чего не смог он сам: найти кого-то, кто понимает?       Он вспомнил ту семикурсницу – кажется, её звали Аманда, – с которой он чуть не переспал на прошлой неделе. Она была красивая, весёлая, смотрела на него с восхищением. Но когда она потянулась к нему, он вдруг понял, что не хочет. Не её. Не так. Он слишком хорошо помнил, что такое – просыпаться в холодном поту посреди ночи. Слишком хорошо знал, что за флиртом и шутками он прячет ту же пустоту, что и Грейнджер. И трахаться со студенткой, чтобы заполнить эту пустоту, – нет, это не для него. Даже у Кормака Маклагена были свои принципы. Их было немного, но они были.       Он встал, накинул мантию и вышел в коридор. Прогулка перед сном – старая привычка, оставшаяся с войны, когда проверка периметра была единственным способом успокоить нервы. Замок спал, факелы горели вполнакала, и шаги гулко отдавались от каменных стен.       У поворота к библиотеке он почти столкнулся с Гермионой. Она шла, опустив голову, задумавшись о чём-то своём, и вздрогнула, заметив его.       – Маклаген? Что ты здесь делаешь в такой час?       – Проверяю, не шатаются ли по замку подозрительные студентки, – ответил он с ухмылкой. – И, судя по всему, нашёл одну. Нарушаешь комендантский час, Грейнджер?       – Я староста, – напомнила она. – Мне можно.       – Ах да, точно. Вечная привилегия. – Он прислонился к стене. – Ты поздно гуляешь.       – Ты тоже.       – Я не гуляю. Я патрулирую.       – Без палочки? – она кивнула на его пустые руки.       – Палочка у меня всегда при себе, Грейнджер. Просто ты её не видишь. – Он подмигнул. – Ладно, не буду тебя задерживать. Иди, а то простудишься. Хотя нет, ты же у нас боевой маг. Какая простуда тебя возьмёт.       Она чуть улыбнулась, и он заметил, что она выглядит иначе, чем в начале года. Всё ещё усталой, всё ещё напряжённой, но... мягче. Как будто кто-то наконец сказал ей то, что она давно хотела услышать.       – Знаешь, Грейнджер, – сказал он, отталкиваясь от стены и делая шаг, – я тут подумал. Ты, конечно, всё ещё та ещё заучка. И характер у тебя – врагу не пожелаешь. И волосы вечно как после драки с гиппогрифом. Но ты ничего. Я рад, что ты вернулась.       Она посмотрела на него с удивлением.       – Это что, комплимент?       – Это констатация факта. – Он ухмыльнулся. – Не привыкай. Завтра я опять буду невыносим.       – Я в этом не сомневаюсь.       Он рассмеялся и пошёл прочь, сунув руки в карманы. Уже у лестницы он обернулся.       – И передавай привет нашему общему знакомому, – бросил он через плечо. – Тому, у которого кабинет на третьем этаже и который в последнее время слишком часто улыбается. Это подозрительно.       Он не стал ждать ответа – просто исчез за поворотом, оставив Гермиону стоять в коридоре с открытым ртом.       А про себя он подумал: «Ну вот, кажется, дело движется. Наконец-то». И впервые за долгое время Кормак Маклаген заснул без кошмаров.              

Глава 16. Вечеринка

      Месяц пролетел незаметно – октябрь сменился ноябрём, и Хогвартс постепенно готовился к зиме. По утрам Чёрное озеро подёргивалось тонкой корочкой льда, ученики кутались в шарфы и мантии, а в Большом зале летающие свечи горели как-то особенно уютно, отбрасывая тёплые блики на деревянные столы. Гермиона привыкала к новой жизни – медленно, трудно, но привыкала. У неё появилась рутина: занятия, дежурства, вечера в библиотеке с Дафной, редкие, но неизменно тёплые беседы с профессором Эшвордом. Он больше не был для неё просто преподавателем – он стал кем-то, кому она могла рассказать то, чего не рассказывала никому. И хотя они оба старательно соблюдали границы, она чувствовала: что-то между ними изменилось. Что-то, чего она пока не готова была назвать.       Свадьба Рона и Лаванды приближалась. Гермиона получила приглашение – аккуратный свиток, перевязанный золотой лентой, – и долго вертела его в руках, прежде чем открыть. Её приглашали не просто как гостью, а как «дорогого друга семьи Уизли», и от этого было одновременно тепло и горько. Она знала, что пойдёт. Не пойти означало бы обидеть Рона, Молли, Лаванду – всех, кто был ей дорог. Но мысль о том, чтобы стоять там, среди праздничной толпы, и улыбаться, пока внутри всё сжимается от одиночества, была почти невыносимой.       За неделю до свадьбы она столкнулась с Кормаком у выхода из Большого зала.       – Грейнджер! – окликнул он, догоняя её. – Ты уже купила парадную мантию? А то я слышал, свадьба Уизли будет грандиозной. Лаванда, кажется, планирует затмить королевскую свадьбу маглов. Я, кстати, тоже приглашён.       – Ты? – она невольно улыбнулась. – Кем?       – Во-первых, я герой войны, забыла? – Он ткнул себя в грудь. – А во-вторых, я друг друга жениха. Ну, почти. Я был на том самом матче, где Рон поймал снитч и Лаванда его поцеловала. Считай, я свидетель зарождения их любви. Историческая личность!       Гермиона фыркнула, но Кормак вдруг добавил:       – Кстати, Эшворд тоже приглашён. Они с Джорджем Уизли старые друзья, ты не знала?       Она замерла.       – Нет. Не знала.       – О, это отличная история, – Кормак прищурился, предвкушая. – Они познакомились ещё до войны, когда Генри только начинал в Аврорате. Джордж тогда искал кого-то, кто помог бы ему протестировать защитные чары для новой продукции «Вредилок Уизли» – представь: дымовые бомбы, которые сбивают с толку Пожирателей, конфеты, вызывающие временную слепоту, подушки-пердушки с эффектом стазиса. Ну, знаешь, обычный Уизли-арсенал. Генри, вместо того чтобы арестовать его за нарушение полудюжины министерских предписаний, сказал: «Это гениально. Давай я помогу». С тех пор они дружат.       – Эшворд помогал тестировать подушки-пердушки? – переспросила Гермиона, чувствуя, как уголки губ ползут вверх.       – Да! И это только начало. Во время войны они вместе разработали целую линейку защитных артефактов для Отряда Дамблдора. Джордж говорил мне, что без Генри половина их продукции так и осталась бы просто игрушками. Так что наш суровый декан – не только боевой маг, но и, можно сказать, соавтор Фреда и Джорджа. Понимаешь теперь, почему он приглашён?       Гермиона понимала. И это понимание одновременно согревало и смущало. Генри Эшворд, оказывается, был не просто её профессором, не просто героем войны, не просто человеком, который показывал ей магические цветы в тишине кабинета. Он был ещё и другом Джорджа. А значит – частью того мира, в который она сама когда-то входила через Нору.       В тот вечер Гермиона долго не могла уснуть. Мысль о том, что Генри будет на свадьбе, не давала покоя. Она представляла, как он стоит среди гостей – в парадной мантии или, может быть, в магловском костюме, – и как она сама пытается делать вид, что не замечает его. Пытается улыбаться, танцевать, поздравлять молодожёнов – и всё это время знать, что он где-то рядом. Это было мучительно и сладко одновременно.       Но пока что до свадьбы оставалось несколько недель, и жизнь в Хогвартсе шла своим чередом.       На следующий день после разговора с Кормаком Гермиона столкнулась с Дафной в коридоре после Зельеварения. Та выглядела заговорщицки.       – Сегодня ночью, – сказала она вполголоса, – в Выручай-комнате. Восьмикурсники устраивают тайную вечеринку. Никаких профессоров, никаких старост – хотя ты, технически, староста, так что сделай вид, что ты не при исполнении. Придёшь?       Гермиона хотела отказаться – она не любила толпу, не любила пьяные разговоры и уж точно не любила притворяться, что ей весело. Но Дафна смотрела на неё с таким выражением, что отказ застрял в горле.       – Ладно, – вздохнула она. – Но если там будет кто-то, кого я не хочу видеть, я уйду.       – Договорились.       Выручай-комната в ту ночь превратилась в уютный полумрачный зал с низкими диванами, мягкими коврами и десятками парящих свечей, которые меняли цвет в такт музыке, льющейся откуда-то из стен. Восьмикурсники – человек тридцать – разбрелись по углам, смеясь и болтая. Кто-то принёс огневиски, кто-то – сливочное пиво, Пэнси Паркинсон (которая, как ни странно, тоже вернулась на восьмой курс) сидела в компании слизеринцев с таким видом, будто делала всем одолжение своим присутствием. Кормак, разумеется, был в центре внимания – он размахивал бутылкой и рассказывал историю о том, как однажды пытался приручить дракона.       Гермиона держалась рядом с Дафной, потягивая сливочное пиво и наблюдая за происходящим с лёгким ощущением нереальности. Она не была здесь чужой – с ней здоровались, ей улыбались, – но она чувствовала себя так, будто смотрит на всё через стекло.       – Расслабься, – шепнула Дафна. – Ты выглядишь так, будто ждёшь нападения.       – Я всегда жду нападения, – ответила Гермиона, но уголки губ дрогнули.       Именно в этот момент к ней подошёл парень, которого она знала только по имени – Эдриан Пьюси, бывший слизеринец, высокий, с ленивой улыбкой и манерами человека, привыкшего получать желаемое. Он учился на восьмом курсе и, кажется, считал себя неотразимым.       – Грейнджер, – протянул он, останавливаясь слишком близко. – А я всё думал, когда же ты наконец выйдешь из библиотеки. Оказывается, ты умеешь быть не только заучкой.       – Умею, – сухо ответила она. – Но предпочитаю библиотеку.       – Зря. – Он облокотился о стену рядом с ней и наклонился ближе. – Ты выглядишь гораздо лучше, чем на уроках. Может, потанцуем?       – Спасибо, я не танцую.       – А что ты делаешь?       – Стою здесь и надеюсь, что ты отойдёшь.       Он рассмеялся, но в его смехе было что-то неприятное – снисходительное, словно он не воспринимал её отказ всерьёз. Он протянул руку и коснулся её локтя.       – Брось, Грейнджер. Я просто хочу...       Договорить он не успел. Потому что между ними возник Кормак – словно из ниоткуда, с бутылкой сливочного пива в одной руке и с выражением лица, которое Гермиона никогда у него раньше не видела. Это не была обычная мальчишеская бравада. Это была холодная, сдержанная угроза – та самая, которую он, должно быть, приберёг для настоящих врагов.       – Пьюси, – произнёс он негромко, но веско. – Отойди.       – Мы просто разговаривали, Маклаген. Не лезь.       – Я сказал – отойди. – Кормак поставил бутылку на столик и выпрямился во весь рост, и в этот момент стало заметно, насколько он выше и шире в плечах, чем Эдриан. – Грейнджер не хочет с тобой разговаривать. И танцевать не хочет. И вообще – ей неинтересно. Так что будь добр, найди себе другой объект для обаяния.       Пьюси посмотрел на него, потом на Гермиону, потом снова на Кормака – и, видимо, решил, что связываться с бывшим мракоборцем, у которого на лице написано «я вытаскивал людей из-под завалов, а ты кто такой», себе дороже. Он фыркнул и отошёл.       Гермиона выдохнула.       – Спасибо, – сказала она Кормаку. – Но я и сама могла справиться.       – Знаю, – ответил он без тени насмешки. – Ты бы его, наверное, прокляла. И была бы права. Но иногда проще, когда кто-то просто стоит рядом.       Она посмотрела на него и впервые за долгое время увидела не балагура и не бывшего заносчивого квиддичного вратаря. Она увидела человека, который прошёл войну, который потерял друзей, который прятал свою боль за шутками, но когда нужно – умел быть серьёзным.       – Почему ты это сделал? – спросила она.       Кормак пожал плечами.       – Потому что ты – своя, Грейнджер. Ты, может, этого не замечаешь, но мы все тут – одна большая покалеченная семья. Ты, я, Генри, Долгопупс, даже Гринграсс вон там, – он кивнул в сторону Дафны, которая о чём-то беседовала с Нэвиллом, – мы все вернулись, потому что не знаем, куда ещё идти. И я, знаешь ли, не люблю, когда кого-то из моей семьи обижают.       – Твоей семьи? – переспросила она, и в голосе её прозвучало что-то среднее между удивлением и теплотой.       – Ну да. – Он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни грамма бахвальства. – Ты, может, и заучка. И характер у тебя – не дай Мерлин. И волосы вечно как после драки с гиппогрифом. Но ты – наша. Гриффиндорская. И я не дам какому-то скользкому слизеринцу портить тебе вечер. Даже если этот вечер ты проводишь, стоя в углу с таким лицом, будто вот-вот аппарируешь обратно в библиотеку.       Гермиона вдруг рассмеялась – искренне, легко. Смех сам вырвался из груди.       – Ты невыносим, Маклаген.       – Я знаю. Это моё обаяние. – Он подмигнул. – Ладно, иди к Гринграсс, а то она уже косится в нашу сторону. И не позволяй всяким Пьюси портить тебе настроение. Ты слишком крута для этого.       Он ушёл – к своим друзьям, к бутылке, к очередной громкой истории, – а Гермиона осталась стоять с тёплым чувством внутри. Она никогда не думала, что будет благодарна Кормаку Маклагену. Но сегодня она была благодарна. За то, что он заступился. За то, что назвал её своей. За то, что напомнил: она не одна.       Вечеринка продолжалась, но Гермиона вдруг поняла, что больше не хочет здесь оставаться. Она попрощалась с Дафной и выскользнула в коридор. Замок был тих и тёмен, и её шаги гулко отдавались от каменных стен. Она думала о словах Кормака – «мы все тут одна большая покалеченная семья» – и чувствовала, что он был прав. Они все вернулись, потому что не знали, куда ещё идти. И, может быть, именно поэтому она сейчас направлялась не в свою комнату, а в другое крыло замка. Туда, где горел свет в кабинете на третьем этаже.                            

Глава 17. Пьяная искренность

      Гермиона не планировала идти к нему. Она вообще редко планировала то, что касалось профессора Эшворда, – всё происходило само собой, как будто её ноги знали дорогу лучше, чем голова. Но после вечеринки, после разговора с Кормаком, после того как она почувствовала себя частью чего-то большего, чем просто школьная рутина, ей вдруг захотелось увидеть его. Просто увидеть. Убедиться, что он там, в своём кабинете, и что мир на месте.       Дверь была приоткрыта, и из щели падал тёплый свет камина. Она постучала – негромко, но он услышал.       – Войдите.       Голос прозвучал иначе, чем обычно: глубже, свободнее, без той сдержанной вежливости, к которой она привыкла. Она толкнула дверь и вошла.       Генри сидел в кресле у камина, вытянув длинные ноги к огню. На журнальном столике перед ним стоял наполовину пустой стакан с чем-то янтарным – судя по запаху, огневиски. Пиджак был небрежно брошен на спинку стула, рубашка расстёгнута на две пуговицы, открывая ключицы и край старого шрама, уходящего под ткань. Волосы, обычно зачёсанные назад, падали на лоб неровными прядями. Он поднял на неё глаза – и она поняла, что он пьян. Не сильно, но достаточно, чтобы привычные барьеры дали трещину.       – Мисс Грейнджер, – произнёс он, и в его голосе прозвучала странная смесь удивления и чего-то похожего на облегчение. – Вы снова не спите.       – Вы тоже, – ответила она, оставаясь у двери. – И, кажется, не просто не спите.       – Наблюдательны, как всегда. – Он усмехнулся и кивнул на стакан. – Да, я выпил. Немного. Или много. Зависит от точки отсчёта. Присоединитесь?       – Я не пью, профессор.       – А я, как видите, пью. Садитесь, мисс Грейнджер. Не стойте в дверях, как призрак.       Она села – на краешек кресла напротив, глядя на него с осторожностью, к которой примешивалось любопытство. Он никогда не был таким. Его сдержанность всегда была его бронёй, а теперь броня треснула, и из-под неё выглядывал кто-то другой – более резкий, более прямой, более... живой.       – Знаете, что я думаю? – сказал он, глядя в огонь. – Я думаю, что вы – самая упрямая девушка из всех, кого я встречал. И самая красивая. И самая раздражающая.       Гермиона моргнула.       – Профессор...       – Нет, дайте мне сказать. – Он поднял руку. – Я целый месяц держал это в себе. Целый месяц я смотрел, как вы сидите на моих уроках с этим вашим лицом – сосредоточенным, серьёзным, – и думал: «Она понимает. Она единственная, кто понимает». А потом вы приходите сюда и говорите мне, что я герой, и трогаете мою руку, и смотрите на меня так, будто я не просто ваш декан. И я не знаю, что с этим делать. Я, мракоборец, лауреат премии Мерлина, не знаю, что делать с девятнадцатилетней студенткой, которая даже не пытается флиртовать, но каждым своим словом выбивает у меня почву из-под ног.       Она сидела неподвижно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он был пьян. Он говорил то, чего никогда не сказал бы трезвым. И она не знала, бояться ей или...       – Вы не должны этого говорить, – произнесла она тихо.       – Я знаю, что не должен! – Он резко повернулся к ней. – Я знаю, что вы моя студентка, что мне 24, а вам 19, что это нарушение всех возможных правил. Я знаю, что Макгонагалл уволит меня, если узнает, что я вообще думаю об этом. Но я думаю, мисс Грейнджер. Гермиона. Я постоянно об этом думаю. О вас. О том, как вы смеётесь с Гринграсс. О том, как вы хмуритесь, когда решаете сложную задачу. О том, как ваш голос дрогнул, когда вы спросили меня о родителях. Я не могу это прекратить.       Он замолчал, тяжело дыша, и отвёл взгляд. Огонь в камине отражался в его светлых глазах, и они казались почти прозрачными – как лёд, который вот-вот треснет.       Гермиона встала. Ей нужно было уйти прямо сейчас, потому что, если она останется ещё на минуту, она сделает что-то, о чём потом пожалеет. Или не пожалеет – и это было ещё страшнее.       – Вам нужно отдохнуть, профессор, – сказала она, и голос её прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. – Мы поговорим завтра. Когда вы будете...       – Трезвым? – Он усмехнулся горько. – Я не скажу этого трезвым. Трезвым я слишком хорошо помню, кто я и кто вы.       Она повернулась к двери.       И тогда он схватил её за руку.       Его пальцы сомкнулись на её запястье – крепко, но не грубо, словно он сам не до конца верил, что делает это. Она замерла. Медленно, очень медленно она обернулась.       Он стоял совсем близко. Ближе, чем когда-либо. Она чувствовала запах огневиски и сандала, видела, как пульсирует жилка на его шее, как подрагивают ресницы, как тени от камина играют на его скулах. Его глаза – светло-серые, с голубизной у зрачка – смотрели на неё с такой отчаянной, невысказанной нежностью, что у неё перехватило дыхание. Вблизи она заметила мелкие морщинки у глаз – следы усталости и пережитого, – и лёгкую щетину на подбородке, которую он, видимо, не брил пару дней. От него исходило тепло, и она чувствовала его каждой клеточкой.       Он не двигался. Просто смотрел. Она тоже не двигалась, потому что не могла. Её рука всё ещё была в его пальцах, и она чувствовала его пульс – быстрый, сбивчивый, совсем не такой, каким должен быть пульс спокойного, сдержанного человека.       Она ждала, что он что-то скажет. Или поцелует её. Или отпустит. Но он просто стоял и смотрел, и в этом взгляде было всё, чего он не мог произнести вслух.       – Спокойной ночи, профессор, – прошептала она.       Он разжал пальцы. Не сразу – медленно, словно каждое мгновение этого прикосновения было для него драгоценным.       Она вышла. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.       В коридоре она прижалась спиной к холодной каменной стене и закрыла глаза. Сердце колотилось так, будто она только что пробежала десять лестничных пролётов. В запястье всё ещё пульсировало тепло его пальцев.       Он был пьян. Он не должен был говорить всё это. Но он сказал. И теперь она не знала, как смотреть ему в глаза завтра. И послезавтра. И через неделю, на свадьбе Рона, где он будет в своём коричневом пиджаке, а она – в синем платье.       Она глубоко вздохнула и пошла прочь. Где-то в кабинете на третьем этаже Генри Эшворд стоял у камина, глядя на дверь, за которой она только что исчезла, и думал о том, что завтра ему придётся делать вид, будто ничего не случилось.       

Глава 18. Утро после

      Сознание возвращалось медленно, рывками, как будто кто-то дёргал за ниточку, но ниточка всё время рвалась. Сначала Генри почувствовал боль – тупую, пульсирующую где-то за левым глазом. Потом – сухость во рту, словно он всю ночь жевал пергамент. Потом – свет, безжалостный утренний свет, который пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы и бил прямо в лицо.       Он застонал и перевернулся на спину. Диван. Он был на диване в своём кабинете, всё ещё в рубашке, но босой. Туфли валялись в разных углах, а на журнальном столике сиротливо стоял пустой стакан и опрокинутая бутылка огневиски. Пустая. Мерлин, он выпил всю бутылку?       Воспоминания о прошлой ночи возвращались обрывками. Кормак пришёл с вечеринки, что-то рассказывал, размахивал руками, – но это было до того, как появилась Гермиона. До того, как она села в кресло напротив и посмотрела на него своими огромными, всё понимающими глазами. До того, как он начал говорить.       Он закрыл глаза и попытался восстановить хронологию. Что именно он сказал? «Вы самая упрямая девушка». Это он помнил. «И самая красивая». Это тоже. А потом... Мерлин. «Я постоянно об этом думаю. О вас». Он говорил это вслух? Нет, он не мог. Но память – предательская, неумолимая память – подсовывала ему картинку: её лицо, напряжённое и бледное, её голос, дрожащий и тихий, и его собственная рука, сжимающая её запястье.       Он схватил её. Он, Генри Эшворд, декан Гриффиндора, бывший мракоборец, схватил свою студентку за руку и не отпускал, пока она сама не вырвалась. Потому что смотрел на неё и не мог насмотреться. Потому что хотел её поцеловать. Потому что...       Он резко сел, и комната поплыла перед глазами. К горлу подступила тошнота – не столько от похмелья, сколько от осознания. Он всё испортил. Всё, что он строил неделями, месяцами, – доверие, уважение, ту хрупкую связь, которая возникла между ними, – всё это он разрушил за один пьяный вечер. Она теперь не придёт. Она будет избегать его. Она, возможно, даже пожалуется Макгонагалл, и будет права.       Он встал, покачнулся и побрёл в ванную. Холодная вода немного привела его в чувство, но когда он поднял голову и встретился с собственным отражением, захотелось снова закрыть глаза.       Из зеркала на него смотрел человек, которого он с трудом узнавал. Щетина, которую он не брил уже дней пять, превратилась в настоящую бороду – неопрятную, тёмную, скрывающую линию челюсти. Под глазами залегли тени – мешки, которые не могла скрыть даже магия. Морщины у глаз, казалось, стали глубже, а на висках серебряные нити в волосах блестели особенно заметно. Он выглядел не на 24. Он выглядел на все 35. Уставший, побитый, стареющий.       «И ты думал, что она на тебя посмотрит? – сказал он своему отражению. – Ты, со своими шрамами, со своей бессонницей, со своим проклятым прошлым? Она молода, красива, у неё вся жизнь впереди. А ты – бывший мракоборец, который не может уснуть без огневиски».       Отражение не ответило, и от этого было только хуже.       Он кое-как привёл себя в порядок, сменил рубашку и сел обратно в кресло, глядя в потухший камин. Сегодня был выходной. Никаких уроков, никаких обязанностей. Целый день, чтобы прокручивать в голове вчерашний вечер и жалеть о том, чего уже не исправить.       Дверь распахнулась без стука – так, как умел только один человек в этой школе.       – Доброе утро, красавчик! – возвестил Кормак, вваливаясь в кабинет с энергией человека, который либо выспался, либо всё ещё пьян. – Ого, ты выглядишь так, будто тебя переехал гиппогриф.       – Чувствую себя так же, – хрипло ответил Генри. – Чего тебе?       Кормак плюхнулся в кресло и закинул ноги на журнальный столик.       – Я пришёл рассказать тебе о вечеринке. Ты многое пропустил, между прочим. Хотя, судя по пустой бутылке, у тебя тут тоже была своя вечеринка. – Он покосился на столик. – Один пил? Или с кем-то?       – Один. Сначала. Потом... – Генри осёкся. – Неважно. Рассказывай.       Кормак прищурился, явно заметив его колебания, но решил пока не давить.       – Ну, во-первых, Пьюси опять клеился к Грейнджер.       Генри напрягся.       – И?       – И я его отшил, не волнуйся. – Кормак усмехнулся. – Она сама справлялась бы, конечно, но я решил, что небольшая демонстрация мужской солидарности не помешает. А во-вторых... – он сделал драматическую паузу, – я переспал с Дафной Гринграсс.       Генри моргнул.       – С Гринграсс? Серьёзно?       – Абсолютно. – Кормак расплылся в довольной улыбке. Она оказалась гораздо интереснее, чем я думал. Слизеринка, конечно, но в ней есть что-то... острое. Она мне сказала, что я «не настолько поверхностен, каким кажусь». По-моему, это лучший комплимент, который мне когда-либо делали.       Генри слушал его вполуха. Мысли были далеко – в том моменте, когда Гермиона смотрела на него из кресла, а он нёс какую-то пьяную чушь. «Она единственная, кто понимает». Он действительно это сказал?       – ... и потом она сказала, что моя аура «помятая, но симпатичная», что бы это ни значило. Кстати, ты вообще меня слушаешь? – Кормак помахал рукой перед его лицом.       – Да, – солгал Генри. – Гринграсс. Аура. Очень интересно.       – Ты не слушаешь. – Кормак опустил ноги и наклонился вперёд. – Ладно, выкладывай. Что случилось? Ты выглядишь хуже, чем после того рейда в Манчестере.       Генри молчал. Потом поднял глаза на друга – и сказал то, что вертелось у него на языке всё утро.       – Я хочу Гермиону Грейнджер.       В комнате повисла тишина. Кормак уставился на него с таким выражением, будто Генри только что признался в желании отрастить хвост и уйти жить к акромантулам.       – Погоди. Что? – переспросил он. – Ты хочешь Грейнджер? В каком смысле – хочешь? Трахнуть хочешь? Жениться хочешь? Усыновить хочешь? Выражайся яснее!       – Я не знаю! – рявкнул Генри, и его голос прозвучал громче, чем он планировал. – Я ничего не знаю, Кормак. Я знаю только, что я думаю о ней постоянно. Что когда она входит в комнату, я забываю, зачем я сюда пришёл. Что вчера я напился до потери сознания, потому что она сидела в этом самом кресле, и я... – он замолчал, проводя рукой по лицу. – Я, кажется, всё испортил.       Кормак присвистнул.       – Так-так-так. Погоди-ка. Она была здесь? Вчера? Когда ты был... в таком состоянии?       – Да.       – И что ты ей сказал?       – Я сказал ей, что она самая красивая девушка из всех, кого я встречал. И самая упрямая. И что я постоянно о ней думаю. И что она выбивает у меня почву из-под ног. И... кажется, я назвал её по имени.       – Ты назвал её Гермионой?       – Да.       Кормак откинулся в кресле и медленно выдохнул.       – Ну, дружище. Поздравляю. Ты только что перешагнул черту, которую сам же и нарисовал. – Он помолчал. – И что она?       – Она сказала «спокойной ночи, профессор» и ушла. А перед этим я схватил её за руку.       – Ты схватил её за руку? – Кормак приподнял бровь. – Как в любовном романе? «Не уходи, миледи, я без вас пропаду»?       – Я не говорил «миледи». Я вообще ничего не говорил. Просто держал её и смотрел, как идиот.       – Ну, это многое объясняет. Твоё лицо, твоё настроение, пустая бутылка... – Кормак почесал подбородок. – Знаешь, я, конечно, не эксперт в романтике. Но если женщина не дала тебе пощёчину и не наложила проклятие, значит, не всё потеряно.       – Она просто ушла.       – Она ушла, но не сбежала в ужасе. Это уже что-то. – Кормак потянулся к графину с водой, стоявшему на столе, и налил стакан. – Выпей. Похмелье пройдёт.       Генри взял стакан, но пить не стал. Просто держал его в руке, глядя в никуда.       – Я не должен был, – сказал он тихо. – Я её декан. Ей 19. Я старше, я отвечаю за неё, я должен быть... непогрешимым.       – О, брось. – Кормак фыркнул. – Ты – непогрешимый? Ты – человек, Генри. Впервые за много лет ты позволил себе что-то почувствовать, и это прекрасно. Да, ты напортачил. Да, ты напился и наговорил лишнего. Но ты хотя бы был честен. А она, поверь мне, ценит честность больше, чем приличия.       – Откуда ты знаешь?       – Потому что я знаю Грейнджер. Я учился с ней шесть лет и ещё полгода ворчал на неё в Аврорате. Она терпеть не может, когда с ней играют. Она предпочитает правду, даже если правда неудобная. Так что, возможно, ты всё сделал правильно.       Генри поднял на него глаза.       – Ты правда так думаешь?       – Я правда так думаю. Но, – Кормак поднял палец, – тебе нужно привести себя в порядок. Ты выглядишь как бродяга. Побрейся, выспись, перестань пить в одиночестве. И когда ты снова её увидишь – будь трезвым. И будь собой. Не деканом, не мракоборцем, не героем войны – просто Генри. Тем парнем, который любит Диккенса и зачем-то носит пуффендуйский шарф.       – Это был подарок тёти, – машинально сказал Генри.       – Тем более. Шарф – это мило. Борода – не очень. Сбреешь?       Генри усмехнулся – впервые за это утро.       – Сбрею.       – Вот и славно. А теперь я пойду, пока ты не начал мне рассказывать о своих чувствах в деталях. Мне ещё нужно придумать, как вести себя с Гринграсс. Она, знаешь ли, очень проницательная. Сказала, что я «не безнадёжен». По-моему, это почти признание в любви.       Генри покачал головой, но на губах его всё ещё держалась тень улыбки.       – Спасибо, Кормак.       – Всегда пожалуйста. – Кормак поднялся и направился к двери. – И помни: если ты ещё раз напьёшься и начнёшь изливать душу, я запишу это и буду показывать на твоей свадьбе. На вашей свадьбе. С Грейнджер. Я уже решил, что буду шафером.       Он вышел, и в кабинете снова стало тихо. Генри допил воду, отставил стакан и посмотрел в окно. Где-то там, в другом крыле замка, Гермиона Грейнджер, вероятно, тоже думала о прошлой ночи. И ему оставалось только надеяться, что, когда они встретятся снова, он найдёт правильные слова. Трезвые, честные, настоящие.       

Глава 19. Cлизеринская мудрость

      Гермиона не спала почти до рассвета. Она лежала в постели, глядя в тёмный потолок, и прокручивала в голове каждую секунду прошлого вечера, как заезженную пластинку. Его пальцы, сомкнувшиеся на её запястье. Его глаза – светло-серые, отчаянные, совершенно не похожие на те, что смотрели на неё с профессорской кафедры. Его голос, охрипший от виски и эмоций: «Я постоянно об этом думаю. О вас».       Почему он не поцеловал её?       Вопрос пульсировал в висках, как заклинание, которое невозможно отменить. Она ведь стояла так близко – ближе, чем когда-либо. Она чувствовала его дыхание, видела, как дрожат его ресницы, как пульсирует жилка на шее. Он мог бы наклониться – всего на несколько дюймов, – и их губы встретились бы. Она не оттолкнула бы его. Она знала это с пугающей ясностью: она не оттолкнула бы его. Она бы ответила. Может быть, даже первая подалась бы навстречу.       Но он не поцеловал. Просто стоял и смотрел, а потом отпустил. И она ушла, хотя каждое волокно её существа кричало: «Останься».       Почему она не сделала это первой? Почему не взяла его лицо в ладони, не стёрла это мучительное расстояние между ними? Она – Гермиона Грейнджер, которая всегда действовала, всегда брала ситуацию в свои руки, – стояла как парализованная и ждала, пока он примет решение за них обоих. Трусиха. Она просто трусиха, которая боится, что если сделает шаг, то всё разрушит. Его карьеру. Свою репутацию. То хрупкое доверие, которое выросло между ними за эти месяцы.       И всё же. Он назвал её самой красивой. Самой упрямой. Сказал, что она выбивает у него почву из-под ног. Разве это ничего не значит? Разве можно после этого просто сделать вид, что ничего не было?       Она перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку. Живоглот, спавший в ногах, недовольно мяукнул. За окном занимался серый ноябрьский рассвет.       Ближе к полудню в дверь постучали – негромко, но настойчиво. Гермиона, всё ещё в пижаме, с трудом оторвала голову от подушки и пробормотала: «Войдите».       На пороге возникла Дафна Гринграсс. Она была безупречна, как всегда, – светлые волосы уложены в низкий пучок, мантия выглажена, – но в её глазах плясали искорки, которые Гермиона раньше не замечала. Искры удовлетворения. Самодовольства. Лёгкого, но заметного триумфа.       – Ты ещё в постели? – спросила Дафна, проходя в комнату и усаживаясь в кресло у камина. – Я думала, ты уже трижды оббежала озеро и перевела пару древних рун ради разминки.       – Сегодня нет, – глухо ответила Гермиона, садясь и накидывая халат. – Плохо спала.       – Я тоже. Но по другой причине. – Дафна чуть улыбнулась, и эта улыбка была полна такого интимного знания, что Гермиона невольно напряглась.       – Что случилось?       – Кормак Маклаген случился, – произнесла Дафна с расстановкой, наслаждаясь эффектом. – Ты же знаешь, что я ушла с вечеринки не одна.       Гермиона моргнула. Она помнила, что Дафна и Кормак о чём-то беседовали в углу, но была слишком поглощена собственными мыслями, чтобы обращать внимание.       – Вы ушли вместе?       – Вместе. В его комнату. – Дафна откинулась в кресле и закинула ногу на ногу. – И, надо сказать, он гораздо лучше в постели, чем на квиддичном поле. А на квиддичном поле он, как ты помнишь, весьма неплох.       – О Мерлин, – выдохнула Гермиона, чувствуя, как краска заливает щёки. – Дафна, я не уверена, что мне нужны подробности...       – А они тебе понадобятся, – перебила Дафна. – Потому что это было... поучительно. Во-первых, он удивительно внимателен. Я ожидала, что он будет эгоистичным – знаешь, эта бравада, «я-герой-войны-и-вообще-красавчик». Но нет. Он спрашивал, что мне нравится. Он действительно слушал. – Она помолчала, и на её губах появилась мечтательная улыбка. – Во-вторых, он сильный. Очень сильный. В какой-то момент он поднял меня, как пушинку, и...       – Дафна! – взмолилась Гермиона, закрывая лицо руками.       – ...и прижал к стене, и это было восхитительно, – закончила Дафна невозмутимо. – В-третьих, он смешил меня. Даже в процессе. Ты можешь себе представить? Я смеялась. В постели. С Кормаком Маклагеном. Это было сюрреалистично.       Гермиона отняла руки от лица и посмотрела на подругу. Та выглядела не просто довольной – она выглядела счастливой. По-настоящему, искренне счастливой, и это было так неожиданно, что Гермиона невольно улыбнулась.       – Ты влюбилась?       – Я бы не заходила так далеко, – фыркнула Дафна. – Но я определённо заинтересована. Он не просто балабол. Он умнее, чем кажется, и добрее, чем хочет показать. И он сказал мне, что я «не настолько холодна, как притворяюсь». По-моему, это лучший комплимент, который мне делали.       Гермиона покачала головой, но улыбка не сползала с лица.       – Значит, вы теперь... пара?       – Не знаю. – Дафна пожала плечами. – Он сегодня утром ушёл, сказал, что ему нужно «проведать друга». Я не спрашивала, какого. Но мы договорились встретиться позже. Посмотрим.       Она помолчала и вдруг перевела взгляд на Гермиону – острый, проницательный, совсем не тот, каким она только что делилась подробностями.       – А теперь твоя очередь. Что случилось у тебя? Ты выглядишь так, будто не спала всю ночь и заодно проиграла дуэль с дементором.       Гермиона вздохнула. Скрывать что-то от Дафны было бессмысленно – та видела людей насквозь.       – Я ходила к профессору Эшворду. После вечеринки.       – О. – Дафна подалась вперёд. – И?       – Он был пьян. Сильно пьян. И он... сказал мне кое-что.       – Что именно?       Гермиона пересказала – сбивчиво, путаясь в словах, стараясь не упустить ни одной детали. Как он назвал её красивой и упрямой. Как признался, что думает о ней постоянно. Как схватил за руку и смотрел – долго, молча, словно ждал чего-то. И как она ушла.       Дафна слушала, не перебивая. Когда Гермиона закончила, она откинулась в кресле и сложила руки на коленях.       – Значит, он признался тебе в чувствах, будучи пьяным, схватил за руку, а потом отпустил, и ты ушла.       – Да.       – И ты хочешь знать, что делать.       – Да.       – Ничего, – сказала Дафна спокойно. – Ты не будешь делать ничего.       Гермиона моргнула.       – Что?       – Послушай, Грейнджер. – Дафна наклонилась вперёд, и в её голосе зазвучала та самая слизеринская прагматичность, которая была её визитной карточкой. – Ты – студентка. Он – твой декан. Он старше, он обладает властью, и он напился и наговорил тебе того, чего не должен был говорить. Да, он, вероятно, искренен. Да, ты ему небезразлична. Но он поставил тебя в ужасное положение. И если ты сейчас побежишь к нему, ты дашь ему понять, что такое поведение приемлемо. А оно неприемлемо.       – Но я...       – Ты ничего не должна ему, – перебила Дафна твёрдо. – Ты не обязана утешать его, когда он пьян. Ты не обязана отвечать на его признания, сделанные под огневиски. Ты не обязана разбираться в его чувствах. Ты имеешь право на уважение, Грейнджер. И на дистанцию.       Гермиона молчала. В словах Дафны была правда – холодная, отрезвляющая, как пощёчина. Она действительно не была обязана. Она действительно имела право.       – Но я тоже чувствую... – начала она и замолчала.       – Я знаю, что ты чувствуешь, – мягче сказала Дафна. – Я вижу. Но, Гермиона, ты заслуживаешь, чтобы тебе признавались в чувствах трезвым, глядя в глаза, а не хватая за руку в пьяном угаре. Дай ему время. Дай ему возможность доказать, что это не просто слова под огневиски. А пока – не замечай его.       – Не замечать?       – Именно. Будь вежлива, но холодна. Отвечай на уроках, но не задерживайся после. Встречайся с ним, если нужно, но не ищи встреч. Пусть он поймёт, что ты – не девочка, которая растает от пары комплиментов. Ты – Гермиона Грейнджер. Ты прошла войну. Ты заслуживаешь, чтобы за тебя боролись. А не брали пьяной рукой.       Гермиона долго смотрела на подругу, а потом медленно кивнула.       – Ты права.       – Я всегда права, – Дафна улыбнулась уголком губ. – Это мой дар и моё проклятие. А теперь вставай, приводи себя в порядок и пошли завтракать. Я умираю с голоду, а ты выглядишь так, будто тебя нужно срочно кормить беконом.       Она встала и направилась к двери. Гермиона последовала за ней, но у порога задержалась.       – Дафна, – окликнула она. – Спасибо.       – Не за что. – Дафна обернулась. – И ещё, Грейнджер. Если он спросит, почему ты отдалилась, – ничего не объясняй. Просто скажи: «Я думаю, это будет правильно». И уходи. Поверь, это сработает лучше любых упрёков.       Гермиона кивнула, и они вместе вышли в коридор. Внутри у неё всё ещё бурлили противоречивые чувства, но теперь к ним примешалось что-то новое. Твёрдость. Решимость. Она не будет бегать за ним. Она не будет ждать у его дверей. Она будет жить свою жизнь – учёбу, дежурства, друзей – и пусть он сам решает, что ему нужно. Если он действительно хочет её – он найдёт способ. А если нет... значит, так тому и быть.       Это решение далось ей нелегко, но, шагая рядом с Дафной в Большой зал, она чувствовала, что впервые за долгое время снова контролирует свою жизнь. И это было чертовски приятно.       

Глава 21. Встреча в коридоре

      День после разговора с Дафной прошёл как в тумане. Гермиона выполняла привычные дела – сходила на завтрак, проверила эссе, провела пару часов в библиотеке, – но всё это было механически, словно она наблюдала за собой со стороны. Мысли то и дело возвращались к субботней ночи, к прикосновению его пальцев, к невысказанному вопросу, который так и повис в воздухе. Но она твёрдо решила следовать совету Дафны: ничего не делать. Не искать встреч. Не ждать. И, как ни странно, это решение приносило облегчение – горьковатое, но отрезвляющее.       Она не видела Генри ни в тот день, ни в последующие выходные. Он не появлялся в Большом зале, не попадался в коридорах – то ли был занят, то ли, как предположила Дафна, сам избегал её после того, что наговорил. Гермиона не знала, что и думать, но изо всех сил старалась не думать вовсе.       В субботу она отправилась в Хогсмид с Дафной. Ноябрьский ветер кружил над улицами первые снежинки, витрины магазинов сияли огнями, и вся деревня дышала тем особым уютом, который бывает только перед Рождеством. Они зашли в «Сладкое королевство», выпили по чашке горячего шоколада с корицей, а потом отправились в маленький магазинчик мантий, где Гермиона наконец нашла то самое платье.       Оно было тёмно-синим – не чёрным, не траурным, а глубокого, вечернего оттенка, с длинными рукавами и мягкими складками, которые струились до самого пола. Когда она вышла из примерочной, Дафна присвистнула.       – Ну вот, совсем другое дело. Не то что твои бесформенные мантии, в которых ты прячешься от мира. В этом платье ты похожа на человека, который пришёл на свадьбу, а не на панихиду.       – Я не прячусь, – возразила Гермиона, но посмотрела на себя в зеркало и невольно согласилась: платье действительно было красивым. Оно подчёркивало талию и оттеняло глаза, а главное – в нём она чувствовала себя достойно. Не жалкой брошенной подругой, а женщиной, которая справилась со всем и пришла поддержать близких.       – Отлично, – сказала она, поворачиваясь к продавцу. – Я беру его.       Дома, в своей комнате, она аккуратно повесила платье в шкаф и села за стол. На подоконнике лежало письмо от Джинни, доставленное утренней совой. Гермиона уже прочитала его дважды, но теперь перечитала снова.       «Дорогая Гермиона!       Я знаю, что ты сильная. Ты всегда была самой сильной из нас. Но я также знаю, что свадьба Рона может оказаться для тебя не самым простым днём. Я просто хочу, чтобы ты знала: если тебе станет невыносимо – подай мне знак. Мы выйдем, пройдёмся, подышим. Я буду рядом. И Гарри тоже. Ты не одна, даже если тебе так кажется.       Обнимаю, Джинни».       Гермиона отложила письмо и долго смотрела в окно. Джинни, всегда прямолинейная и порывистая, писала с несвойственной ей осторожностью, и от этого письмо трогало ещё сильнее. Она не спрашивала, не лезла в душу – просто давала понять, что будет рядом. «Ты не одна». Гермиона повторяла эти слова про себя, пытаясь в них поверить.       Следующая неделя потянулась серой чередой. Занятия шли своим чередом – Чародейство, Трансфигурация, Зельеварение, – но на месте Защиты от Тёмных искусств в расписании зияла пустота. Профессор Эшворд, как передала Макгонагалл через старост, был «в отъезде по личным обстоятельствам». Никто не знал, что это значит, но уроки заменяли самостоятельными занятиями, и Гермиона проводила эти часы в библиотеке, глядя в учебник и не видя ни строчки.       Свадьба приближалась. До неё оставалось четыре дня, когда вечером, совершая обход коридоров перед отбоем, Гермиона наконец столкнулась с Генри.       Она как раз провожала двух сонных первокурсниц в гриффиндорскую башню, когда увидела его в конце коридора. Он шёл медленно, без мантии, в простой рубашке, и в тусклом свете факелов его лицо казалось осунувшимся. Борода, которую Кормак советовал сбрить, стала только длиннее, придавая ему почти дикий вид, но в ней было что-то, от чего у Гермионы предательски сжалось сердце.       Он заметил её. Остановился.       – Мисс Грейнджер, – произнёс он. Голос звучал глухо, устало.       – Профессор Эшворд, – ответила она, и собственный голос показался ей чужим.       Между ними повисла тишина – долгая, звенящая, полная всего, о чём они оба молчали. Первокурсницы, ничего не заметив, проскользнули дальше по коридору.       Гермиона стояла, чувствуя, как колотится сердце, и не знала, что делать. Сказать что-то? Пройти мимо? Он смотрел на неё так, будто хотел заговорить, но слова застревали в горле. Факелы дрогнули, тени на стенах заплясали.       Она сделала шаг. Он не двинулся с места. Ещё шаг – и она пройдёт мимо.       Встреча, которой она одновременно ждала и боялась, случилась. И ни один из них не знал, что с этим делать.              

Глава 22. Гроза

      Гермиона стояла в полумраке коридора, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Первокурсницы уже скрылись за поворотом, их шаги затихли, и теперь в коридоре были только они двое – она и профессор Эшворд. Расстояние между ними казалось одновременно ничтожным и непреодолимым: несколько футов каменного пола и целая пропасть невысказанных слов.       Он заговорил первым.       – Мисс Грейнджер, – голос звучал глухо, но твёрдо, не так, как в тот пьяный вечер. – Я должен извиниться.       Она не ответила, просто стояла и смотрела на него. Он выглядел измученным: тени под глазами стали ещё глубже, плечи были напряжены, а пальцы правой руки машинально теребили край рубашки – жест, которого она раньше за ним не замечала.       – Моё поведение в прошлую субботу было непростительным, – продолжил он. – Я был пьян, но это не оправдание. Я сказал вам вещи, которые не имел права говорить. Я поставил вас в неловкое положение. Я перешёл границу, которую сам же и установил. – Он помолчал, собираясь с силами. – Мне очень жаль.       Она слушала и кивала. Медленно, размеренно, как китайский болванчик. Каждое его слово было правильным, каждое – именно тем, что она хотела услышать. Но вместе с тем в его голосе не было той хрипловатой, отчаянной искренности, которая так потрясла её в тот вечер. Это была речь человека, который тщательно подготовил её заранее, отрепетировал в пустом кабинете и теперь произносил перед зеркалом – просто в роли зеркала сегодня оказалась она.       – Я ценю ваши извинения, профессор, – сказала она, когда он закончил. Голос её звучал ровно, вежливо, идеально соответствуя случаю. – Всё в порядке.       Всё в порядке. Три слова, которые были самой большой ложью из всех, что она когда-либо произносила. Потому что ничего не было в порядке. Потому что он стоял перед ней – живой, настоящий, с этой дурацкой бородой и усталыми глазами, – и она хотела, чтобы он снова взял её за руку. Чтобы сказал то, что говорил тогда, но трезвым голосом, глядя ей прямо в душу. Чтобы перестал быть профессором Эшвордом и стал просто Генри. Но он не стал. Он извинился – формально, безупречно, – и теперь смотрел на неё в ожидании ответа.       Она заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла натянутой, как струна, которую вот-вот порвут.       Формальности были соблюдены. Напряжение, если верить этикету, было снято. Но на самом деле оно никуда не делось – просто ушло глубже, под кожу, туда, где слова уже не имели значения.       Они постояли ещё минуту в молчании, и Гермиона вдруг поняла, что не хочет уходить. Что ей нужно ещё хоть что-то – любой повод задержаться здесь, в этом коридоре, рядом с ним.       – Почему вас не было на уроках? – спросила она. – Всю неделю. Мы занимались самостоятельно, но...       – Я ездил в Лондон, – ответил он, и в его голосе мелькнуло что-то живое – не просто вежливость, а тень настоящего чувства. – В Министерство. Решал вопросы, связанные с наследием моей тёти. Старый дом, документы, артефакты, которые нужно передать в архив. Ничего интересного, просто бюрократия.       – Это тяжело, – сказала она тихо. – Разбирать вещи после... после тех, кого больше нет.       – Да. – Он посмотрел на неё, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на благодарность. – Тяжело. Но я справился.       – Я рада.       Она действительно была рада. И она понимала. Понимала, что значит – перебирать вещи умерших, держать в руках предметы, которые ещё хранят тепло их прикосновений, и знать, что больше никогда не увидишь их лиц. Она прошла через это после войны – когда искала родителей, когда разбирала то немногое, что осталось от их прежней жизни. И он тоже прошёл.       За окном вдруг полыхнуло – яркая вспышка молнии разорвала ночное небо, осветив на мгновение коридор мертвенно-белым светом. Через несколько секунд раздался удар грома – низкий, рокочущий, от которого задрожали витражи в оконных рамах.       Они оба повернулись к окну. За стеклом бушевала гроза – одна из тех поздних ноябрьских гроз, которые случаются редко, но запоминаются надолго. Дождь хлестал по камням, ветер гнул деревья, а над Чёрным озером сверкали молнии, отражаясь в тёмной воде серебряными зигзагами.       – Красиво, – прошептала Гермиона.       – Да.       Она не видела его лица, но чувствовала, что он смотрит не на грозу. Она тоже не оборачивалась. Они стояли рядом – не касаясь друг друга, но и не отдаляясь, – и смотрели, как стихия разрывает небо. В этом было что-то правильное: гроза снаружи и гроза внутри, обе одинаково сильные, одинаково неконтролируемые.       Она не знала, сколько времени прошло. Может, минута. Может, десять. Но когда молнии стали реже, а гром – дальше, она поняла, что пора уходить.       – Спокойной ночи, профессор, – сказала она, не оборачиваясь.       – Спокойной ночи, мисс Грейнджер.       Она пошла по коридору – медленно, не оглядываясь, хотя каждая клеточка её тела кричала: «Обернись. Посмотри на него. Он всё ещё стоит там». Но она не обернулась. Она шла и слушала, как дождь барабанит по крыше, и думала, что формальные извинения – это совсем не то, что ей было нужно. Ей нужно было, чтобы он перестал быть профессором. Чтобы он стал человеком, который схватил её за руку и не хотел отпускать.       Но он отпустил. И она уходила.       За её спиной Генри Эшворд стоял у окна и смотрел ей вслед. Он смотрел, пока её силуэт не растворился в темноте коридора, а потом ещё долго стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, и слушал, как затихает гроза. Он сделал всё правильно, сказал себе он. Извинился. Соблюл приличия. Восстановил дистанцию. Именно так, как требовали долг, честь и здравый смысл.       Так почему же ему казалось, что он только что совершил самую большую ошибку в своей жизни?              

Глава 23. Нора

      Нора встретила её запахом свежей выпечки и горящего дерева – тем самым запахом, который Гермиона помнила с тринадцати лет и который всегда означал одно: дом. Не её собственный, не тот, что она потеряла в Австралии, а другой – шумный, хаотичный, полный рыжих волос и громких голосов, – но всё равно дом. Она стояла на пороге, сжимая в одной руке чемодан, а в другой – вешалку с синим платьем, и чувствовала, как что-то внутри медленно отпускает.       Молли Уизли появилась из кухни раньше, чем Гермиона успела переступить порог, и тут же заключила её в объятия – те самые, от которых невозможно было вырваться и не хотелось.       – Дорогая! Ты приехала! Я так рада! – Она отстранилась, оглядела Гермиону с ног до головы и нахмурилась. – Ты похудела. И круги под глазами. Тебя там что, не кормят? Садись немедленно, я как раз испекла пирог.       – Я только что с поезда, миссис Уизли, я...       – Никаких «миссис Уизли», я тебе сто раз говорила. Садись.       Гермиона села. Пирог был яблочным, с корицей, и она ела его, пока Молли одновременно помешивала что-то в кастрюле, давала указания близнецам (Джордж, теперь один, но всё ещё «близнецы» – по привычке), которые притащили из сада гирлянды, и попутно рассказывала о том, сколько гостей ожидается и какие цветы выбрала Лаванда. Лаванда хотела пионы, но в декабре их пришлось заказывать с особыми чарами, и Молли считала это расточительством, но спорить с будущей невесткой не стала.       – Она милая, – сказала Молли, и в её голосе прозвучала та особая материнская нежность, которую она обычно приберегала для своих детей. – Я сначала беспокоилась, ты же знаешь. Она такая... звонкая. Но Рон с ней счастлив. А это главное.       Гермиона кивнула, и это был искренний кивок.       Подготовка к свадьбе шла полным ходом. Повсюду сновали волшебники из службы организации праздников – они развешивали зачарованные гирлянды, которые должны были светиться в такт музыке, и устанавливали в саду огромный шатёр, внутри которого было теплее, чем снаружи, несмотря на декабрьский холод. Артур проверял магловские осветительные приборы, которые он где-то раздобыл и теперь пытался усовершенствовать магией, а Джинни командовала расстановкой столов.       – Гермиона! – Джинни заметила её и, бросив скатерть, которую держала, бросилась обниматься. – Наконец-то! Я думала, ты уже не приедешь.       – Я бы не пропустила, – ответила Гермиона, и это было правдой.       Вечером, когда суета немного улеглась, они с Джинни устроились в старой комнате Джинни на втором этаже. Комната была всё той же – плакаты «Холихедских Гарпий» на стенах, книги по квиддичу, разбросанные на полу, старая клетка для совы, которая теперь пустовала. Они сидели на кровати, завернувшись в пледы, и разговаривали так, как не разговаривали уже давно.       – Как ты, правда? – спросила Джинни, и в её голосе не было ни капли дежурного интереса.       – Правда? – Гермиона помолчала. – Я не знаю. Иногда мне кажется, что я справляюсь, а иногда – что я только и делаю, что притворяюсь. В школе легче. Там есть расписание, обязанности, первокурсницы, которых нужно опекать. А здесь... – Она оглядела знакомые стены. – Здесь всё напоминает о том, что было. И о том, что мы потеряли.       Джинни кивнула. Она понимала без лишних слов.       – А что у тебя? Как вы с Гарри? – спросила Гермиона.       Улыбка, которая тронула губы Джинни, была мягкой и немного застенчивой – совсем не похожей на ту боевую усмешку, с которой она выходила на квиддичное поле.       – Хорошо. Правда, хорошо. Он всё ещё просыпается по ночам. Иногда кричит. Но реже, чем раньше. И он научился готовить. Представляешь? Гарри Поттер, который провёл детство в чулане, теперь печёт блины по воскресеньям.       – Гарри печёт блины? – Гермиона невольно рассмеялась.       – Да. Они немного подгоревшие, но я всё равно их ем. – Джинни улыбнулась шире. – Он старается. Знаешь, после всего, что он пережил, он мог бы замкнуться, уйти в себя, как многие. Но он старается. Ради меня. Ради нас. И я тоже стараюсь.       – Ты счастлива?       – Да. – Джинни ответила без колебаний. – Иногда мне кажется, что я не заслужила такого счастья. А потом я думаю: нет, заслужила. Мы все заслужили. И ты тоже, Гермиона. Ты заслужила быть счастливой. Просто дай себе время.       Гермиона не ответила – только сжала руку подруги и долго не отпускала.       На следующее утро, за день до свадьбы, она столкнулась с Роном в саду. Он стоял у шатра и помогал Артуру настраивать какие-то магловские прожекторы – вернее, держал стремянку и изображал полезную деятельность. Завидев Гермиону, он расплылся в улыбке – той самой, знакомой до боли.       – О, Грейнджер! Приехала всё-таки! А я думал, ты решила остаться в своей библиотеке и переписываться с нами исключительно официальными письмами.       – Я подумала, что свадьба – достаточно веский повод, чтобы оторваться от книг.       – Польщён. – Он спрыгнул со стремянки и подошёл ближе. – Ты в порядке? Выглядишь усталой.       – Все говорят мне это в последнее время. Наверное, так и есть.       – Слушай... – Рон вдруг стал серьёзным, что случалось с ним нечасто. – Я знаю, что это может быть... ну, неловко. Я про свадьбу. Про меня и Лаванду. Я просто хочу, чтобы ты знала: ты для меня по-прежнему очень важна. Ты всегда будешь моим другом. Одним из лучших.       – Я знаю, Рон. – Она улыбнулась, и на этот раз улыбка вышла настоящей. – Я рада за тебя. Правда.       Он кивнул, и между ними повисла та особая тишина, которая бывает между людьми, прошедшими через слишком многое. Им не нужно было ничего объяснять. Они понимали друг друга.       – Лаванда просила передать, что она очень ждёт тебя на свадьбе, – добавил Рон, снова становясь самим собой. – И что она надеется, ты не будешь сидеть в углу с книгой.       – Я не буду сидеть в углу с книгой – возмутилась Гермиона.       – Вот и отлично. Потому что я обещал ей первый танец, а второй, так и быть, могу отдать тебе. Если будешь хорошо себя вести.       Гермиона рассмеялась и пихнула его в плечо – почти как раньше.       С Гарри она поговорила позже, ближе к вечеру, когда он нашёл её у старого сарая – того самого, где они когда-то прятались от патрулей Пожирателей. Он подошёл тихо, как всегда, и просто встал рядом.       – Помнишь, как мы здесь прятались? – спросил он.       – Помню. Ты тогда чуть не наступил на садового гнома.       – Он сам виноват. Нечего было кусать меня за лодыжку.       Они помолчали. Гарри смотрел на закат – оранжевый, с розовыми разводами, – и о чём-то думал.       – Я скучаю по нам, – сказал он наконец. – По тому, как мы были вместе. Все трое. Целыми днями. Каждый день.       – Я тоже скучаю. – Гермиона вздохнула. – Но мы выросли, Гарри. Это нормально.       – Я знаю. Но всё равно скучаю.       Он повернулся к ней и посмотрел тем самым взглядом, который был у него ещё с детства, – серьёзным, испытующим, словно он видел больше, чем ему показывали.       – Ты счастлива, Гермиона?       – Почему все спрашивают меня об этом?       – Потому что нам не всё равно.       Она не ответила сразу. Смотрела, как солнце садится за холмы, и думала о том, что счастье – это слишком сложное понятие. Счастье было в том, что Рон женится на хорошей девушке. Счастье было в том, что Гарри и Джинни любят друг друга. Счастье было в том, что Нора всё ещё стоит, а Молли всё ещё печёт пироги. Но её собственное счастье было ускользающим, как закатный свет, – попробуешь поймать, а его уже нет.       – Я буду, – сказала она наконец. – Когда-нибудь. Обязательно.       Гарри кивнул. Он не стал спорить или убеждать её в обратном – он просто обнял её, крепко и тепло, и она обняла его в ответ. Они стояли так несколько минут, двое друзей, которые спасли мир и теперь учились жить в этом мире заново.       Вечером, лёжа в гостевой спальне, Гермиона думала о том, как сильно она скучала по Норе. По этому дому, где всё всегда было немного вверх дном, где пахло выпечкой и деревом, где часы на стене показывали не время, а местонахождение каждого члена семьи. Она скучала по Гарри – по его тихой, непоколебимой поддержке. По Рону – по его смеху и способности разрядить любую атмосферу. По Джинни – по её силе и прямоте. Она скучала по ним всем, и теперь, когда они снова были рядом, это было одновременно и исцелением, и напоминанием о том, как далеко она от них в обычной жизни.       Завтра будет свадьба. Завтра она наденет синее платье, будет улыбаться, танцевать и делать вид, что всё прекрасно. Но сегодня, этой ночью, она позволила себе просто чувствовать. Чувствовать грусть, благодарность, любовь и надежду. Всё сразу. Как грозу, которая наконец прошла.                     

Глава 24. Свадьба

             День свадьбы выдался ясным и морозным – редкий подарок для декабря. Солнце сияло так ярко, что снег, выпавший накануне, искрился под его лучами, словно рассыпанные бриллианты. Нора преобразилась: сад, ещё вчера полный суеты и лесов, теперь сиял гирляндами из живых цветов, которые, несмотря на зиму, благоухали так, будто на дворе стоял июнь. Шатёр, установленный на лужайке, был украшен золотыми лентами и зачарованными свечами, которые парили под потолком, не угрожая никому упасть на голову. Повсюду сновали гости – Уизли в парадных мантиях, члены Ордена, школьные друзья, – и воздух звенел от смеха, музыки и звона бокалов.       Гермиона стояла у окна на втором этаже, глядя на всю эту суету, и пыталась унять дрожь в пальцах. Синее платье сидело идеально – она проверила это трижды перед зеркалом, – но уверенности это не прибавляло. Платье мягко облегало талию и ниспадало вниз лёгкими струящимися складками, которые при ходьбе едва заметно колыхались. Волосы, которые она обычно затягивала в строгий пучок или небрежный узел, сегодня были уложены иначе: мягкие волны свободно спадали на плечи, а несколько прядей с одной стороны были аккуратно собраны на затылке, открывая шею. Она провела ладонью по волосам – они были послушными и шелковистыми, как редко бывали в повседневной жизни, – и вздохнула. Дело было не в платье. И не в укладке. Дело было в том, кого она высматривала в толпе гостей.       Лаванда была прекрасна. Когда она появилась в проходе между рядами стульев, гости ахнули. Её платье – белоснежное, с длинными кружевными рукавами и мягкими складками, струящимися до пола, – было скроено так, чтобы подчеркнуть её сияющее лицо и лишь намекнуть на округлившийся живот. Да, животик уже был виден – небольшой, трогательный, – и Лаванда несла его с той особой гордостью, которая делала её ещё красивее. Рон, стоя у алтаря, смотрел на неё так, будто не верил своему счастью. Глаза у него блестели, и Гермиона заметила, как он украдкой смахнул слезу, прежде чем взять невесту за руку.       Она улыбнулась. Искренне. За них обоих.       Но часть её сознания – та самая, которую она безуспешно пыталась заткнуть, – всё время возвращалась к одному и тому же вопросу. Генри ещё не приехал. Она знала, что он приглашён: Кормак сказал, Джордж подтвердил. Но его не было ни среди гостей, ни у шатра, ни в доме. Она поймала себя на том, что сканирует взглядом каждое новое лицо, появляющееся в дверях, и одёрнула себя: «Прекрати. Ты здесь не ради него».       Но вопрос всё равно сорвался с губ, когда она столкнулась с Джорджем у стола с закусками.       – А профессор Эшворд разве не приедет? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. – Ты же его приглашал, кажется?       Джордж, который как раз накладывал себе на тарелку гору крошечных пирожных, поднял бровь.       – Приглашал. Должен быть с минуты на минуту. У них с Кормаком какие-то дела в школе были, но они обещали успеть к церемонии. А что, соскучилась по своему декану?       – Нет, просто удивилась, что его нет, – ответила она слишком быстро и отошла, не давая Джорджу возможности развить тему.       Позже, когда гости переместились в дом, чтобы согреться перед танцами, она снова не выдержала. На этот раз её жертвой стал Кормак, который как раз наливал себе пунш.       – Вы с Эшвордом вместе приехали? – спросила она, появляясь рядом с ним так внезапно, что он чуть не пролил напиток.       – О, Грейнджер! – Он прижал свободную руку к сердцу. – Ты меня до инфаркта доведёшь. Нет, не вместе. Он задержался – что-то связанное с последними отчётами для Макгонагалл. Сказал, догонит позже. А что, ты его ждёшь?       – Просто спросила. Из вежливости.       – Из вежливости, – повторил Кормак с той самой ухмылкой, которая ясно давала понять: он не верит ни единому слову. – Ну-ну.       Джинни, разумеется, всё заметила. Она вообще замечала всё, что касалось Гермионы, с той самой поры, как они сдружились на пятом курсе. Поэтому, когда Гермиона поднялась на второй этаж под предлогом поправить причёску, Джинни уже ждала её у дверей своей старой комнаты.       Окинув подругу внимательным взглядом, она присвистнула.       – Ты сегодня выглядишь потрясающе. Эти волны... – она легонько коснулась рукой волос Гермионы, – тебе очень идёт, когда волосы распущены. Сразу видно, что ты не на экзамен собираешься.       Гермиона смущённо тронула пальцами уложенные пряди.       – Дафна помогала мне с заклинанием. Мы долго тренировались, чтобы локоны не превратились обратно в копну через пять минут, – она улыбнулась, но улыбка вышла немного рассеянной, выдав её напряжение. – Я просто... хотела сегодня чувствовать себя увереннее.       – И правильно сделала, – одобрительно кивнула Джинни. – А теперь рассказывай. О профессоре. О том самом, которого ты высматриваешь с самого утра и о котором только что спрашивала у Кормака. Я всё слышала.       Гермиона закатила глаза, но спорить не стала. Она слишком устала притворяться, а Джинни была из тех людей, которым можно было рассказать всё – или почти всё.       – Его зовут Генри Эшворд. Он наш декан и преподаватель Защиты. Ему двадцать четыре. Он бывший мракоборец, лауреат премии Мерлина, вырос в магловской семье и потерял родителей в десять лет. Он читает Диккенса и носит хаффлпаффский шарф, который ему подарила тётя. И он... – Она запнулась. – Не знаю. Он другой.       Джинни слушала, не перебивая, и её лицо постепенно смягчалось. Когда Гермиона закончила, она присвистнула.       – Ничего себе. Ты, кажется, знаешь о нём больше, чем я знаю о Гарри, а я с ним сплю.       – Джинни!       – Что? Это правда. – Она улыбнулась и потянула Гермиону в комнату. – Ладно, садись. Давай по порядку.       Они устроились на кровати, как делали сотни раз до этого, и Гермиона рассказала. Не всё – она опустила подробности того пьяного вечера и того, как он схватил её за руку, – но достаточно, чтобы Джинни поняла: это не просто увлечение.       – Значит, он тебе нравится, – подытожила Джинни, когда рассказ был окончен.       – Да. – Гермиона впервые произнесла это вслух. – Но это ничего не меняет. Он мой декан, я его студентка. Мы оба знаем правила.       – Правила созданы для того, чтобы их нарушать, – заметила Джинни. – По крайней мере, так всегда говорил Гарри. И, кстати, о Гарри...       Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул он сам – растрёпанный, в расстёгнутой парадной рубашке, с тем самым выражением лица, которое бывало у него, когда он искал Джинни и не мог найти.       – Вот вы где. Я так и знал, что вы тут заговоритесь.       – Мы не заговорились, мы обсуждаем личную жизнь Гермионы, – сообщила Джинни и похлопала по кровати рядом с собой. – Иди сюда.       Гарри подошёл, сел рядом с Джинни и взял её за руку – просто взял, без всякой задней мысли, и она ответила ему такой же простой, привычной лаской: поправила воротник, убрала волосы со лба. Они не смотрели друг на друга – просто сидели, касаясь плечами, – но от этого жеста веяло такой уверенной, спокойной любовью, что у Гермионы защемило в груди.       – Вы такие... – она покачала головой.       – Какие? – спросил Гарри.       – Настоящие. Счастливые. Я рада, что у вас всё так сложилось.       Гарри посмотрел на неё – тем самым взглядом, который всегда был немного старше его самого, – и улыбнулся.       – У тебя тоже сложится. Просто дай себе время.       – Все говорят мне это.       – Значит, это правда.       Они посидели ещё немного, болтая о пустяках, но Гермиона вдруг замолчала. Снизу, из гостиной, донёсся взрыв смеха – низкий, раскатистый, который она узнала бы из тысячи. Её сердце пропустило удар.       – Что? – спросила Джинни, заметив её лицо.       – Он приехал, – сказала Гермиона, поднимаясь. – Я... я пойду.       – Иди. – Джинни кивнула, и в её глазах блеснуло одобрение. – И помни: ты Гермиона Грейнджер. Ты пережила Волан-де-Морта. Какой-то профессор тебя не напугает.       Гермиона слабо улыбнулась и вышла из комнаты. Лестница, ведущая в гостиную, казалась бесконечной. С каждым шагом голоса становились громче, и среди них она различала его – глубокий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Он что-то говорил Джорджу, и тот снова рассмеялся.       Она остановилась на последней ступени, всё ещё невидимая для гостей, и на мгновение закрыла глаза. Положила руку на перила, чувствуя холод старого дерева под пальцами, и сделала глубокий вдох. Затем машинальным жестом поправила уложенные волосы, заправляя за ухо выбившуюся прядь. Она была готова. Сегодня она больше не будет прятаться в библиотеке или за спинами друзей. Сегодня она – Гермиона Грейнджер, и она спускалась в гостиную, где её ждал человек, ради которого она так старательно укладывала свои непослушные волосы. Она выпрямилась, разгладила ладонями невидимые складки на платье и, расправив плечи, шагнула вниз.       Генри Эшворд стоял в гостиной Норы, чувствуя себя почти чужим среди этого шумного, пёстрого праздника, но в то же время странно... дома. Он только что прибыл – задержался из-за бесконечных отчётов для Макгонагалл, которые нужно было закончить перед каникулами, – и теперь оглядывался, пытаясь найти знакомые лица. Джордж уже похлопал его по плечу, Кормак где-то растворился в толпе, а запах выпечки и горячего пунша наполнял воздух тем особым уютом, который бывает только в Норе.       Сегодня он выглядел иначе. Он знал это. Утром он потратил почти час перед зеркалом – не из тщеславия, а потому что после того разговора с Кормаком о «заросшем бродяге» решил, что пора привести себя в порядок. Борода, которую он отпустил скорее от апатии, чем от стиля, была аккуратно подстрижена и подчёркивала линию челюсти, а не скрывала её. Он долго держал в руках бритву, раздумывая, не сбрить ли её совсем, но в последний момент отложил. Пусть останется. Просто теперь она выглядела ухоженной. Костюм он выбрал тёмно-серый, почти графитовый – строгий, но не траурный, магловского кроя, который сидел по фигуре безупречно. Пиджак облегал широкие плечи и сужался к талии, брюки подчёркивали длинные, мускулистые ноги. Белая рубашка была расстёгнута ровно на одну пуговицу – достаточно, чтобы не выглядеть скованным, но и не небрежно. Он чувствовал себя почти неловко от того, сколько усилий приложил к собственной внешности, но сегодня был особый случай. И, если быть честным с самим собой, он надеялся увидеть её.       Он окинул взглядом гостиную и замер.       На лестнице, в нескольких шагах от него, стояла Гермиона Грейнджер. И это была не та Гермиона, которую он привык видеть в школьных мантиях, с растрёпанным пучком и следами усталости под глазами. Это была молодая женщина в тёмно-синем платье, которое струилось по её фигуре, как вода, подчёркивая талию и мягко спадая вниз. Её волосы – те самые непослушные, вечно выбивающиеся из причёски волосы, которые он так часто ловил взглядом на уроках, – были уложены волнами, рассыпаны по плечам, и лишь несколько прядей с одной стороны собраны на затылке, открывая изящную шею. Она стояла, положив руку на перила, и смотрела прямо на него.       Их взгляды встретились. Воздух между ними словно загустел. Генри почувствовал, как что-то внутри перевернулось – не просто узнавание, не просто восхищение, а что-то гораздо более глубокое и пугающее. Она смотрела на него так, будто ждала этого момента весь день. Может быть, не только день.       Он не помнил, как пересёк комнату. Просто в какой-то момент оказался у подножия лестницы, глядя на неё снизу вверх, и она медленно спустилась на последнюю ступень, так что они оказались почти одного роста.       – Мисс Грейнджер, – произнёс он, и голос прозвучал мягче, чем он планировал.       – Профессор Эшворд, – ответила она, и в её тоне не было ни холодности, ни формальности – только лёгкое, едва уловимое волнение.       Он позволил себе паузу. Просто смотрел – на то, как тёплый свет ламп падает на её волосы, как одна непослушная прядь выбилась из-за уха и теперь касалась щеки. Потом сказал – и сам удивился тому, как искренне это прозвучало:       – Я вас почти не узнал. Вы сегодня... – Он запнулся. Слово «красивая» казалось слишком простым, слишком банальным. – Вы сегодня выглядите чудесно.       Она моргнула, и на её щеках проступил лёгкий румянец – тот самый, который он уже научился замечать.       – Спасибо. Вы тоже... Вы выглядите иначе. Борода...       – Подстриг, – пояснил он с лёгкой, чуть смущённой улыбкой. – Решил, что пора перестать походить на отшельника.       – Вам шло, – сказала она, и её губы дрогнули в улыбке. – И так, и так. Но сейчас... очень хорошо.       Он не успел ответить, потому что рядом материализовался Кормак с двумя бокалами пунша.       – Ну наконец-то! – возвестил он, вручая один бокал Генри, а второй – Гермионе. – Я уж думал, вы так и будете стоять и смотреть друг на друга до конца праздника. У меня уже шея затекла наблюдать.       – Маклаген, – предостерегающе начал Генри, но Кормак только отмахнулся.       – Нет-нет, я должен прокомментировать. Во-первых, Грейнджер, ты сегодня выглядишь так, что даже я на секунду забыл, что ты заучка. Во-вторых, – он повернулся к Генри, – ты побрился. Ну, почти. Это прогресс. Я уже начал думать, что ты решил отрастить бороду до колен и уйти жить к лесным троллям.       – Ты просил меня побриться, – напомнил Генри.       – Я просил, но не ожидал, что ты действительно это сделаешь ради... – Кормак осёкся, бросил быстрый взгляд на Гермиону и расплылся в ухмылке. – Ради, э-э, соблюдения дресс-кода. Да. Дресс-кода. На свадьбе. Очень важный дресс-код.       Гермиона закатила глаза, но не смогла сдержать смешок.       – Ты невыносим, Маклаген.       – Я знаю. Это мой дар. – Он поднял бокал. – Я, пожалуй, оставлю вас на минутку, пока вы будете обмениваться любезностями и делать вид, что между вами ничего нет. Пойду проверю, не нужна ли помощь Лаванде. Бедняжка, наверное, устала стоять в том платье с животиком. А вы пока... поговорите.       Он ушёл, насвистывая что-то неразборчивое, и они снова остались вдвоём. Вокруг шумели гости, звенели бокалы, играла негромкая музыка, но всё это словно отодвинулось куда-то на задний план.       – Простите его, – сказал Генри. – Он не умеет иначе.       – Я знаю, – ответила Гермиона. – Я привыкла. И он, в общем-то, прав.       – О чём именно?       Она посмотрела на него – долгим, изучающим взглядом, тем самым, от которого у него всегда перехватывало дыхание.       – О том, что мы делаем вид, будто между нами ничего нет, – сказала она тихо.       Он не ответил. Да и что он мог сказать? Что она права? Что он думает о ней каждую минуту? Что он боится – боится навредить ей, испортить её будущее, разрушить свою карьеру и её репутацию? Что он готов рискнуть всем этим, если она попросит? Он не сказал ничего. Просто смотрел на неё, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла.       – Пойдёмте, – произнесла она наконец, и её голос дрогнул. – Свадьба только начинается. Мы ещё успеем... поговорить.       Он кивнул и протянул ей руку – не как декан студентке, а как мужчина женщине. Она приняла её. И когда их пальцы соприкоснулись, Генри Эшворд понял: что бы ни случилось дальше, он больше не сможет притворяться. Ни перед ней. Ни перед собой.       Церемония проходила в саду, под огромным шатром, который Молли и Артур возводили почти неделю. Шатёр был зачарован так, что изнутри казалось, будто стоишь под открытым небом: потолок исчезал, уступая место мерцающему звёздному куполу, а стенки шатра были увиты живыми цветами, которые мягко светились в такт тихой музыке. Пионы – те самые, которых так хотела Лаванда, – парили в воздухе, удерживаемые невидимыми чарами, и их лепестки медленно кружились над гостями, не падая, а лишь слегка покачиваясь, словно в невесомости.       В центре, где стояли Рон и Лаванда, возвышалась арка из белых роз, и от неё исходило тепло – не физическое, а какое-то внутреннее, магическое, заставляющее сердце биться чаще. Гермиона знала, что это чары Единения – древняя магия, которую Молли попросила наложить на алтарь. Говорили, что те, кто даёт клятву под этой аркой, навсегда остаются связанными невидимой нитью, которая не рвётся даже в самые тёмные времена.       Она стояла в третьем ряду, рядом с Гарри и Джинни, и смотрела на Рона. Он был в парадной мантии глубокого синего цвета – той самой, которую Молли перешивала трижды, чтобы та сидела идеально. Его волосы были аккуратно причёсаны, но одна рыжая прядь всё равно выбивалась, и Гермиона невольно улыбнулась: даже магия не могла справиться с уизлиевской шевелюрой. Он смотрел на Лаванду так, будто она была единственным человеком в мире, и в этом взгляде было столько нежности, что у Гермионы защипало в глазах.       Она перевела взгляд влево, туда, где у боковой колонны стоял Генри. Он был в тёмно-сером костюме, который подчёркивал его широкие плечи и узкую талию – строгий, элегантный, совершенно не похожий на того усталого человека с заросшим лицом, которого она видела неделю назад. Сегодня он выглядел как мужчина, который точно знает, чего хочет. И когда он поймал её взгляд, его губы тронула лёгкая улыбка – не вежливая, не формальная, а та, которую она уже научилась узнавать. Улыбка, предназначенная только ей.       Она поспешно отвернулась, но сердце уже колотилось быстрее. Впереди Рон и Лаванда обменивались клятвами. Лаванда говорила дрожащим от счастья голосом, и её округлившийся живот, который она больше не прятала, а несла с гордостью, делал эту сцену ещё трогательнее. «Я обещаю быть с тобой в радости и в горе...» – и Рон, который никогда не умел говорить красиво, вдруг ответил так искренне, что даже Джордж перестал ухмыляться.       А потом был поцелуй. И взрыв магии – арка над ними вспыхнула золотом, и сотни лепестков взмыли в воздух, осыпая гостей, и где-то над головой прогремели не гром, а фейерверки, зажжённые близнецами. Гости разразились аплодисментами.       Гермиона аплодировала вместе со всеми, но мысли её были далеко. Она смотрела, как Рон берёт Лаванду за руку и ведёт её по проходу, и думала о том, как странно устроена жизнь. Она когда-то думала, что они с Роном будут вместе. Что после войны всё встанет на свои места. Но вот он – счастливый, женатый, почти отец, – и она не чувствует ничего, кроме радости за него. А вот Гарри, который стоит рядом и тайком сжимает руку Джинни, – он тоже нашёл свой путь. И только она всё ещё стоит на перепутье, не зная, куда идти.       Она почувствовала на себе взгляд. Не глядя, она знала, кто это.       В другом конце шатра Генри стоял рядом с Кормаком, который как раз наливал себе очередной бокал пунша. Кормак проследил за направлением его взгляда и хмыкнул.       – Знаешь, дружище, если бы я не знал тебя так хорошо, я бы сказал, что ты пялишься на неё с того самого момента, как вошёл.       – Я не пялюсь, – ответил Генри, не отводя глаз от синего платья.       – Конечно. Ты просто изучаешь траекторию её передвижения. В научных целях. – Кормак отхлебнул пунша и наклонился ближе. – Слушай, я скажу то, что думаю, ладно? Я бы её трахнул.       Генри поперхнулся воздухом и резко повернулся к другу.       – Что?!       – Что слышал. – Кормак пожал плечами с самым невозмутимым видом. – Если бы я был на твоём месте – одинокий, заинтересованный, с таким же впечатляющим... хм, преподавательским стажем, – я бы не терял времени. Я бы подошёл к ней, взял за руку, увёл куда-нибудь подальше от гостей и...       – Маклаген! – прошипел Генри, оглядываясь, не слышит ли кто.       – Что? – Кормак усмехнулся. – Я просто говорю то, о чём ты думаешь. Ты весь вечер на неё смотришь. Она весь вечер смотрит на тебя. Вы уже переглядываетесь так, что даже Полумна заметила. Кстати, Полумна спросила меня, почему у вас «ауры пульсируют синхронно». Это, по-твоему, нормально?       Генри ничего не ответил, но желваки на его скулах напряглись. Кормак хлопнул его по плечу и добавил уже мягче:       – Я не говорю, что ты должен жениться на ней завтра. Но, может, хватит уже ходить вокруг да около? Вы оба взрослые люди. Война кончилась. Дай себе шанс.       Генри смотрел, как Гермиона смеётся чему-то, что сказала Джинни, и чувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается. «Дай себе шанс». Легко сказать. Легко, когда ты не декан, а она не твоя студентка. Когда разница в возрасте не имеет значения, а правила не висят над тобой дамокловым мечом. Но он всё равно не мог отвести взгляд. И не хотел.       Вечер катился своим чередом. Гости переместились в дом, начались танцы, звон бокалов, смех. Гермиона на мгновение оказалась рядом с Полумной, которая смотрела на танцующих с тем самым безмятежным выражением, которое всегда означало, что сейчас последует что-то неожиданное.       – Ты знаешь, – сказала Полумна, не поворачивая головы, – когда двое людей смотрят друг на друга так, как вы с профессором Эшвордом, это обычно означает, что они либо скоро поцелуются, либо уже поцеловались, но делают вид, что ничего не было.       Гермиона чуть не выронила бокал.       – Полумна!       – Что? – Та посмотрела на неё своими огромными, чуть рассеянными глазами. – Я просто констатирую факт. У вас очень красивые ауры. Они переплетаются, даже когда вы стоите в разных концах комнаты. Это редкость.       – Полумна, мы просто... – Гермиона запнулась, не зная, как закончить. – Это сложно.       – Сложное часто оказывается самым простым, – задумчиво произнесла Полумна. – Просто люди любят всё усложнять. А вообще, мне кажется, тебе стоит потанцевать. Ты слишком много думаешь. Танцы помогают отвлечься от мыслей. Мне так папа говорил. Правда, он имел в виду танцы с мозгошмыгами, но принцип тот же.       Гермиона невольно улыбнулась и покачала головой. Полумна всегда умела сказать что-то, что одновременно сбивало с толку и попадало в самую точку. Она снова посмотрела на танцующих. Рон кружил Лаванду – неуклюже, но с таким энтузиазмом, что та смеялась. Гарри и Джинни двигались в такт медленной музыке, не замечая никого вокруг. Джордж танцевал с Анджелиной Джонсон, и в их движениях было что-то очень нежное и очень грустное одновременно – словно они оба помнили, кого здесь нет, но всё равно продолжали жить.       Все были в парах. Все двигались. И только Гермиона стояла у стены, чувствуя, как привычное одиночество снова накрывает её. Она вдруг поняла, что не может больше здесь оставаться. Ей нужно было подышать. Побыть одной.       Она поставила бокал на подоконник и, пользуясь тем, что никто не смотрит, выскользнула через боковую дверь в сад. Морозный воздух обжёг щёки. Снег хрустел под туфлями. Фонари, развешанные вдоль дорожек, горели мягким оранжевым светом. Где-то далеко, над холмами, мерцали звёзды. Она обхватила себя руками и пошла по тропинке, не замечая, что за ней, отстав на несколько шагов, следует тёмная фигура.                     

Глава 25. Cтарый сарай

             Гермиона не помнила, как долго она шла. Ноги сами несли её по заснеженной тропинке, прочь от шума, смеха и музыки, которые доносились из Норы приглушённым, почти нереальным эхом. Она не чувствовала холода – или чувствовала, но он казался правильным, заслуженным. Ей нужно было замёрзнуть. Ей нужно было почувствовать хоть что-то, кроме этой глухой, ноющей пустоты внутри.       Она остановилась у старого сарая – того самого, где они с Гарри и Роном прятались, когда мир ещё был простым, а война – лишь страшной сказкой на страницах «Пророка». Сарай был всё таким же: покосившаяся дверь, паутина в углах, запах сена и старых досок. Но кое-что изменилось. Кто-то – может, Джордж, может, Артур – повесил под крышей несколько зачарованных светлячков. Они парили в воздухе, пульсируя мягким золотистым светом, и от этого сарай казался не заброшенным, а волшебным. Как будто кусочек Хогвартса залетел в Нору и остался здесь жить.       Она села на старый ящик, обхватила колени руками и стала смотреть на светлячков. Они двигались медленно, бесцельно, подчиняясь каким-то своим, неведомым законам. Один подлетел совсем близко, и она протянула руку, позволив ему сесть на ладонь. Он был тёплым.       И тогда она сломалась.       Слёзы потекли беззвучно, без рыданий, без всхлипов – просто горячие капли, которые она даже не пыталась остановить. Она плакала не о Роне. Не о Лаванде. Не о Гарри и Джинни. Она плакала о себе – о той девочке, которая когда-то верила, что если делать всё правильно, то всё обязательно будет хорошо. Которая думала, что после войны наступит покой. Что боль утихнет. Что родители вернутся. Что сердце перестанет болеть. Но ничего не прошло. Родители всё ещё не помнили её. Гарри и Джинни строили свою жизнь. Рон стал отцом. А она... она всё ещё стояла на том же месте, где была два года назад, и не знала, куда идти.       Она думала о Генри – и отгоняла мысли о нём. Думала – и запрещала себе думать. Потому что он был частью той же проблемы. Частью того же одиночества, которое не исчезало, даже когда он был рядом. А может, особенно когда он был рядом. Потому что он был рядом – но не с ней. Не по-настоящему. И она не знала, что с этим делать.       Светлячок на её ладони мигнул и взлетел обратно к своим.       – Мисс Грейнджер.       Она вздрогнула. Голос раздался от двери – негромкий, низкий, до боли знакомый. Она не обернулась. Не могла. Она сидела, замерев, чувствуя, как слёзы всё ещё катятся по щекам, и мечтала провалиться сквозь землю.       – Я не хотел вас напугать, – сказал Генри, делая шаг вперёд. – Вы исчезли. Я... Кормак сказал, что видел, как вы вышли в сад. Я просто хотел убедиться, что с вами всё в порядке.       – Со мной всё в порядке, – ответила она, но голос предательски дрогнул.       Он не стал спорить. Просто подошёл ближе и остановился в нескольких шагах, давая ей пространство, но и не уходя. Светлячки отражались в его светлых глазах, и в этом дрожащем золотистом свете он казался почти нереальным. Она наконец посмотрела на него. Борода, аккуратно подстриженная, тёмная, с едва заметными рыжеватыми проблесками в свете фонарей, обрамляла чёткую линию челюсти. На виске, чуть выше скулы, она заметила маленький шрам, которого раньше не видела, – тонкий, белый, почти незаметный. Его волосы, обычно зачёсанные назад, слегка растрепались от ветра, и одна прядь упала на лоб. Он был красив – не той красотой, о которой пишут в журналах, а настоящей, мужской, суровой красотой человека, который прошёл через ад и выжил. В уголках его глаз собрались крошечные морщинки – следы усталости и пережитого. А сами глаза – светло-серые, почти прозрачные в этом освещении – смотрели на неё с тревогой, которую он даже не пытался скрыть.       – Вы плачете, – сказал он. Это был не вопрос.       Она поспешно вытерла щёки рукавом, но это было бесполезно – он уже видел. Он видел её слабой, сломленной, и ей было стыдно и горько, но в то же время... спокойно. Как будто с ним можно было не притворяться.       – Иногда это случается, – ответила она, пытаясь улыбнуться. – Наверное, свадебная магия так действует.       Он не улыбнулся в ответ. Он смотрел на неё серьёзно, и в его взгляде было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. Потом он медленно, очень осторожно поднял руку и кончиками пальцев коснулся её щеки – там, где всё ещё блестела слеза. Его прикосновение было почти невесомым, но таким тёплым, что она замерла. Он провёл большим пальцем по её скуле, стирая влагу, и задержал руку на мгновение дольше, чем требовалось. Его пальцы были грубыми, с мозолями от палочки и старыми шрамами – руками воина, а не профессора, – но двигались они удивительно нежно.       – Вам не нужно передо мной притворяться, – сказал он тихо. – Я знаю, что это такое.       И она поверила. Потому что в его голосе не было жалости – только понимание. Понимание, рождённое общей болью, общим опытом, общей войной. Они оба потеряли семьи. Они оба прошли через ад. Они оба стояли сейчас здесь – в тёмном сарае, под золотыми светлячками, – два человека, которые забыли, как быть счастливыми, но ещё не разучились чувствовать.       Она подалась вперёд – не думая, не планируя, просто подчиняясь порыву, который был сильнее разума. Её руки обвились вокруг его талии, лицо прижалось к груди. Он замер на долю секунды, а потом его руки сомкнулись вокруг неё – осторожно, бережно, словно она была чем-то хрупким и драгоценным. Она чувствовала тепло его тела сквозь ткань рубашки, чувствовала, как бьётся его сердце – сильно, ровно, успокаивающе. От него пахло сандалом, свежим снегом и чем-то ещё, чему она не знала названия. Домом. Он пах домом.       – Всё будет хорошо, – прошептал он куда-то в её волосы. – Я обещаю.       Она не ответила. Просто стояла, прижимаясь к нему, и позволяла себе – всего на несколько мгновений – не быть сильной. Не быть Гермионой Грейнджер, героиней войны, лучшей ученицей Хогвартса. Просто быть девушкой, которую обнимает мужчина.       Они отстранились не сразу. Сначала их взгляды встретились – и замерли. Она смотрела в его глаза, серые с голубизной у зрачка, и видела в них отражение светлячков, и что-то ещё – что-то глубокое, невысказанное. Он смотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую чёрточку её лица. Их лица были совсем близко. Она чувствовала его дыхание на своей коже. Ещё чуть-чуть – и...       – Гермиона? Ты здесь?       Голос Гарри разорвал тишину, как заклинание. Они отпрянули друг от друга – резко, неловко, – и когда Гарри заглянул в сарай, то увидел странную картину: Гермиону, стоящую с покрасневшими глазами и сбившимся платьем, и профессора Эшворда, который поправлял пиджак с таким видом, будто только что изучал конструкцию сарая.       – О, – произнёс Гарри, переводя взгляд с одного на другого. – Профессор Эшворд. Я не знал, что вы здесь.       – Я... я как раз ухожу, – сказал Генри, и его голос прозвучал почти нормально. Почти. – Мисс Грейнджер, я надеюсь, вам станет лучше.       – Спасибо, профессор, – ответила она, не глядя на него.       Он кивнул Гарри и вышел из сарая. Его шаги захрустели по снегу, стихая вдали. Гарри проводил его взглядом, потом повернулся к Гермионе.       – У вас всё в порядке? – спросил он осторожно.       – Да, – ответила она, и это было почти правдой. – Просто... свадьба. Эмоции.       Гарри смотрел на неё с тем самым выражением, которое бывало у него, когда он чувствовал, что ему говорят не всё, но не хотел давить.       – Он тебя не обидел?       – Нет! – Она покачала головой, и это прозвучало слишком горячо. – Нет, Гарри, он... он помог. Правда.       Гарри кивнул, но в его глазах всё ещё читался вопрос.       – Ладно. Если захочешь поговорить – я здесь. Ты же знаешь.       – Знаю.       Он протянул ей руку, и она взяла её. Они вместе вышли из сарая и направились обратно к Норе, где всё ещё играла музыка и кружились в танце гости. Но где-то в груди у неё всё ещё теплилось прикосновение его пальцев к щеке, и она знала, что это тепло останется с ней надолго. Возможно, навсегда.       

Глава 26. Патронус

      Возвращение в Хогвартс после свадьбы Рона и Лаванды напоминало пробуждение от долгого, яркого сна. Поезд мчался сквозь заснеженные холмы, и Гермиона сидела у окна, глядя, как за стеклом проплывают белые поля, замёрзшие ручьи и деревья, чьи ветви гнулись под тяжестью снега. В купе было тепло и тихо, и она впервые за долгое время чувствовала себя... не счастливой, нет. Но наполненной. Как будто что-то внутри неё, долгое время дремавшее, наконец проснулось.       Она вспоминала Нору. Вспоминала светящиеся пионы, золотую арку, смех Лаванды, слёзы Молли, то, как Рон смотрел на свою невесту – будто она была единственным человеком в мире. Вспоминала разговор с Гарри в сарае, его тёплое, ненавязчивое беспокойство. Но чаще всего – гораздо чаще, чем следовало бы, – она возвращалась мыслями к профессору Эшворду.       К тому, как он стоял у подножия лестницы, глядя на неё снизу вверх. К тому, как его пальцы коснулись её щеки – грубые, мозолистые, но невероятно нежные. К тому, как она уткнулась лицом в его грудь и чувствовала биение его сердца. Если бы Гарри не вошёл... Она не знала, что бы случилось. Но догадывалась. И от этой догадки её бросало в жар.       Она хотела его поцеловать. Хотела так сильно, что это пугало. Гермиона Грейнджер, которая всегда всё анализировала, планировала, просчитывала на десять шагов вперёд, – она просто хотела поцеловать мужчину, не думая о последствиях. И это было совершенно на неё не похоже.       Но, может быть, в этом и было дело. Может быть, пришло время перестать быть той Гермионой – осторожной, рассудительной, правильной. Может быть, пришло время стать немного смелее. Немного развязнее. Немного более... живой.       – С тобой всё в порядке? Ты улыбаешься уже десять минут, – заметила Дафна, сидевшая напротив с книгой по древним рунам.       – Всё хорошо, – ответила Гермиона, и это было почти правдой.       Хогвартс встретил их привычным гулом и запахом старых камней. Казалось, замок ничуть не изменился за те несколько дней, что их не было, но сама Гермиона чувствовала себя иначе. Она решила действовать. Не ждать, не надеяться, не бояться – а просто делать шаги навстречу.       Первый шаг, однако, получился не совсем таким, как она планировала.       Вечером того же дня, поднимаясь к астрономической башне, чтобы проветрить голову перед сном, она услышала странный звук из подсобки, где хранились старые телескопы и звёздные карты. Звук был приглушённым, но безошибочно узнаваемым: тихий смех, шорох одежды и ритмичное постукивание, которое могло означать только одно. Она замерла, уже собираясь развернуться и уйти, но тут услышала голос.       – Кормак, если ты ещё раз остановишься, я тебя прокляну, – произнесла Дафна с придыханием.       – Я не останавливаюсь, я... меняю тактику. Это называется стратегическое планирование, – ответил Кормак, и в его голосе слышалась та самая нахальная ухмылка, которая была его визитной карточкой.       Гермиона застыла на месте, чувствуя, как краска заливает щёки. Она знала, что должна немедленно уйти, но ноги словно приросли к полу. Из подсобки донёсся сдавленный стон – определённо Дафны, – и звук этот был полон такого неприкрытого удовольствия, что Гермиона наконец очнулась и на цыпочках попятилась прочь. Уже спускаясь по лестнице, она невольно улыбнулась. Дафна, всегда такая сдержанная и прохладная, влюбилась в самого громкого человека в Хогвартсе. И, судя по звукам, это было взаимно.       Учебная неделя началась своим чередом. На Трансфигурации Макгонагалл объясняла сложнейший раздел межвидового превращения – требовалось трансфигурировать неодушевлённый предмет в живое существо, сохраняя при этом все его исходные свойства. Гермиона успешно обратила чайник в броненосца, который тут же свернулся в клубок и покатился по столу, а Невилл рядом с ней получил броненосца с носиком, из которого всё ещё лился кипяток, и заработал снисходительный, но тёплый комментарий Макгонагалл.       На Чародействе Флитвик обучал их заклинанию Невидимого Письма – чарам, которые позволяли писать послания, видимые только адресату. Гермиона машинально вывела на пергаменте «Я хочу с тобой поговорить», и буквы растаяли в воздухе, оставив лишь лёгкое серебристое свечение. Она густо покраснела, хотя никто, кроме неё, этого послания не видел.       На Зельеварении Слизнорт демонстрировал Антидот Общей Действенности – сложнейшее зелье, требующее добавления ингредиентов строго против часовой стрелки. Гермиона работала сосредоточенно, измельчая корень мандрагоры и отсчитывая капли лунного экстракта, но даже здесь её мысли то и дело возвращались к профессору Эшворду. Она ждала Защиты от Тёмных искусств с нетерпением, которое пугало её саму.       Генри вошёл в класс, как всегда, ровно со звонком. Сегодня он был в мантии, но без шарфа – шарф висел на спинке его стула, и Гермиона заметила на нём выцветшие жёлто-чёрные полосы. Она села за свою парту и приготовилась слушать.       Урок был посвящён Патронусам – теме, которую большинство студентов проходили ещё на пятом курсе, но Генри объявил, что восьмикурсники будут изучать продвинутые техники.       – Патронус – это не просто светящееся животное, – говорил он, прохаживаясь между рядами. – Это проекция вашей сущности, вашей способности противостоять Тьме. Обычный Патронус отгоняет дементоров. Но продвинутый, усиленный правильным воспоминанием, может стать щитом, который невозможно пробить.       Он остановился у доски и взмахнул палочкой. Из её кончика вырвался серебристый свет, который принял форму большого пса – мускулистого, с лохматой шерстью и умными, чуть печальными глазами. Пёс обежал класс, задевая учеников невесомым мерцанием, и вернулся к хозяину. Это было великолепное зрелище.       – Это мой Патронус, – пояснил Генри. – У каждого из вас он свой. И сегодня я хочу, чтобы вы попробовали усилить его не просто счастливым воспоминанием, а воспоминанием о человеке, который даёт вам надежду. Не о событии. О человеке.       Гермиона подняла палочку. Она знала, кого вызовет в своей памяти, но ей было страшно даже подумать об этом. Она закрыла глаза и позволила себе – всего на мгновение – представить его лицо. То, как он смотрел на неё в свете светлячков. То, как его пальцы коснулись её щеки. То, как он сказал: «Всё будет хорошо». Она прошептала заклинание, и из её палочки вырвался Патронус – большая, серебристая выдра, которая заскользила по классу, оставляя за собой мерцающий след. Выдра описала круг и на мгновение задержалась рядом с Генри, почти коснувшись его плеча, прежде чем растаять. Его пёс, всё ещё сидевший у доски, поднял голову и проводил её взглядом.       Генри повернулся к Гермионе, и их глаза встретились.       – Отличная работа, мисс Грейнджер, – произнёс он, и его голос прозвучал чуть тише, чем обычно. – Очень... сильный Патронус.       Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Кормак, сидевший через три парты от неё, хмыкнул и пробормотал что-то про «синхронное свечение», за что получил подзатыльник от Дафны и едва заметную ухмылку от профессора.       Урок закончился, и студенты потянулись к выходу. Гермиона специально задержалась, делая вид, что никак не может уложить пергаменты в сумку. Она хотела подойти к нему. Хотела сказать: «Нам нужно поговорить». Или, может быть, просто: «Спасибо за тот вечер». Она поднялась и уже сделала шаг к его столу, как дверь распахнулась, и в класс ввалился Кормак.       – Генри, дружище! Я забыл сказать – Джордж передаёт тебе привет и спрашивает, не хочешь ли ты протестировать новую партию... о, Грейнджер, ты ещё здесь? – Он осёкся, увидев её. – Я не помешал?       – Нет, – ответила она, чувствуя, как решимость утекает, как вода сквозь пальцы. – Я уже ухожу.       Она вышла из класса, проклиная Кормака, его дурацкие шутки и свою собственную нерешительность.       На следующем уроке Защиты она снова попыталась. На этот раз она подготовилась заранее – придумала предлог: спросить о дополнительной литературе по Патронусам. Но когда урок закончился и она двинулась к его столу, её перехватила Макгонагалл, которая вошла в класс с кипой пергаментов.       – Профессор Эшворд, я хотела обсудить с вами расписание экзаменов. О, мисс Грейнджер, вы что-то хотели?       – Нет, – солгала она. – Ничего важного. Я зайду позже.       Она не зашла. Позже оказалось слишком поздно, а на следующий день его вообще не было в школе – он уехал в Лондон по делам Министерства, как сообщил Кормак. Гермиона провела этот вечер в библиотеке, глядя в одну точку, и Дафна, сидевшая рядом, в конце концов не выдержала и отобрала у неё книгу.       – Ты даже не переворачиваешь страницы, – заметила она. – Что случилось?       – Я пытаюсь поговорить с профессором Эшвордом. Уже неделю. И каждый раз что-то мешает.       – Может, это знак?       – Может, это просто невезение.       Дафна помолчала, а потом сказала с той самой слизеринской прямотой, которую Гермиона так ценила:       – Если ты хочешь поговорить с ним, не жди подходящего момента. Подходящих моментов не бывает. Просто приди к нему в кабинет вечером и скажи всё, что думаешь. Он тебя выслушает. Он всегда тебя выслушивает.       Гермиона посмотрела на подругу и впервые за долгое время почувствовала не страх, а решимость. Дафна была права. Хватит ждать. Хватит надеяться на случай. Она пойдёт к нему сама.       Завтра. Завтра она обязательно это сделает.              

Глава 27. Хогсмид

      Субботнее утро выдалось на удивление ясным – редкая удача для декабря в шотландских горах. Солнце заливало Большой зал сквозь зачарованный потолок, который сегодня показывал бледно-голубое небо с лёгкими перистыми облаками, и настроение у студентов было под стать погоде: все предвкушали последний в этом семестре поход в Хогсмид.       Гермиона сидела за столом Гриффиндора и рассеянно ковыряла овсянку. Рядом Полумна с невозмутимым видом намазывала джем на тост, а Невилл, уже успевший побывать в теплицах, пересказывал Кормаку последние новости о своей новой разработке – кактусе, который танцевал, если на него шикнуть.       – Это не просто танец, – объяснял Невилл с энтузиазмом истинного учёного. – У него есть чувство ритма. Я проверил: он синхронизируется с магическими вибрациями. Если правильно настроить, он может даже предсказывать мандрагорные бури. Мне кажется, это революция в гербологии.       Кормак, развалившийся на скамейке с таким видом, будто она принадлежала ему лично, поднял бровь.       – Погоди, Долгопупс. Ты хочешь сказать, что провёл последние три недели, шипя на кактус, и теперь утверждаешь, что он умеет танцевать?       – Я не шипел. Я издавал контролируемые звуковые колебания.       – Шипел, – констатировал Кормак. – Как рассерженный гусь. На кактус. И он танцевал. Это либо величайшее открытие века, либо тебе нужно больше спать.       – Танцующий кактус – это прекрасно, – вмешалась Полумна, ни на кого не глядя. – У нас дома был папин ревень, который пел арии из магловских опер. Правда, только по вторникам.       Кормак открыл рот, чтобы ответить, но передумал и просто покачал головой, пробормотав что-то про «чокнутый дом» и «почему я вообще с вами дружу».       После завтрака восьмикурсники небольшой компанией – Кормак, Невилл, Полумна, Дафна и Гермиона – отправились в Хогсмид. Деревня, припорошённая свежим снегом, выглядела как рождественская открытка: над трубами вился дымок, витрины магазинов сияли гирляндами, а из «Трёх мётел» доносился запах горячего масляного пива. Гермиона шла рядом с Дафной, слушая, как Кормак впереди разглагольствует о преимуществах новой модели «Нимбуса», а Невилл безуспешно пытается направить разговор обратно к кактусам.       – Кстати, о магических вибрациях, – внезапно произнёс Кормак, оборачиваясь через плечо и окидывая Гермиону многозначительным взглядом, – как там твои вибрации, Грейнджер? Синхронизируются ещё с чьими-нибудь?       – Мои вибрации в полном порядке, Маклаген, – ответила она ледяным тоном, но уши предательски порозовели.       – Ага. В полном. Я заметил. Особенно на Защите, когда профессор Эшворд проходил мимо твоей парты и ты уронила перо.       – Я не роняла.       – Роняла. Я видел. И ты нагнулась за ним так резко, что чуть не треснулась лбом о столешницу. Очень грациозно. Профессор, кстати, тоже заметил. У него бровь дёрнулась. Вот тут. – Он ткнул пальцем себе в лоб. – Я изучаю его мимику уже много лет, и это был признак глубокого внутреннего волнения.       – Ты невыносим, – сообщила Дафна, но в её голосе слышалась нежность, которую она даже не пыталась скрыть.       – Я знаю. – Кормак просиял и приобнял её за плечи. – Но вы всё равно меня любите. Особенно ты, Грейнджер. Признайся.       – Я тебя терплю. Это разные вещи.       – Терпение – это первый шаг к любви. Мне так Полумна сказала.       – Я не говорила такого, – возразила Полумна. – Я сказала, что терпение – это первый шаг к пониманию мозгошмыгов. Но, думаю, к Кормаку это тоже применимо.       Все рассмеялись.       Они зашли в «Три метлы», где мадам Розмерта, как всегда, встретила их с материнской теплотой и тут же принесла кружки с горячим масляным пивом. В углу, у камина, сидела компания мракоборцев, среди которых Гермиона заметила знакомое лицо – кажется, это был один из коллег Гарри, – но сегодня ей не хотелось думать о Министерстве. Сегодня был день отдыха. День друзей. День, когда можно было просто смеяться, слушать нелепые истории Кормака и делать вид, что завтрашнего разговора с Генри не существует.       Но, разумеется, Полумна не дала ей расслабиться.       – Я принесла карты, – объявила она, доставая из сумки потёртую колоду, перевязанную серебристой лентой. – Это Таро. Мне их подарила профессор Трелони на шестом курсе. Она сказала, что у меня есть Дар, но я не должна его использовать во время обеда, потому что это отвлекает от еды. Я подумала, что сегодня – не обед. Так что можно.       – О нет, – простонала Гермиона. – Полумна, ты же знаешь, что я не верю в гадания. Это всё общие фразы и холодное чтение.       – Это не холодное чтение, – безмятежно ответила Полумна. – Это тёплое. Я всегда мою руки перед тем, как тасовать.       Кормак, разумеется, пришёл в полный восторг.       – Гадание! Отлично! Полумна, давай мне первому. Я хочу знать, выиграю ли я в следующем матче против Когтеврана.       – Ты вратарь, Кормак. Ты не выигрываешь матчи, ты не даёшь проиграть, – заметила Дафна.       – Тем более! Пусть карты скажут, сколько голов я пропущу.       Полумна разложила карты на столе, и все невольно придвинулись ближе. Даже Гермиона, несмотря на свой скептицизм, почувствовала любопытство.       – Сначала общий расклад, – сказала Полумна, переворачивая первую карту. – На прошлое.       На карте была изображена башня, поражённая молнией, с падающими фигурами.       – Башня, – произнесла Полумна. – Это война. Разрушение. То, что вы все пережили. Это довольно очевидно, даже я понимаю.       Кормак присвистнул. Дафна сжала его руку под столом.       – На настоящее, – Полумна перевернула вторую карту. – Звезда.       На карте была обнажённая женщина, льющая воду в пруд под звёздным небом.       – Звезда – это надежда, – пояснила Полумна. – Исцеление. Это значит, что вы все пытаетесь залечить раны. И у вас получается. Медленно, но получается.       Невилл кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то очень личное.       – А теперь будущее. – Полумна перевернула третью карту и замолчала.       На карте был изображён круг, составленный из сплетённых тел – людей и животных, – которые танцевали, взявшись за руки. В центре круга сиял свет.       – Мир, – прочитала она название. – Это исполнение желаний. Завершение пути. Но... – она нахмурилась, – здесь есть ещё одно значение. Мир – это также брак. Союз. Клятва, которая связывает.       Она подняла глаза и посмотрела на Гермиону. Прямо. Без тени смущения.       – Это для тебя, Гермиона.       – Что? – Гермиона чуть не подавилась масляным пивом. – Почему для меня?       – Потому что ты единственная, кто сейчас стоит на пороге выбора, – ответила Полумна. – Я не знаю, какого именно, но карты знают. Ты стоишь между надеждой и завершением. И скоро ты примешь решение, которое изменит всё.       – Какое решение? О чём ты?       Полумна пожала плечами.       – Этого карты не говорят. Они только показывают направление. Но я вижу ещё кое-что. – Она перевернула дополнительную карту и положила её поверх Мира. На ней был изображён мужчина в доспехах на белом коне. – Рыцарь Мечей. Это человек. Властный, умный, воин. Тот, кто привык сражаться. Тот, кто сейчас наблюдает и ждёт. Он связан с твоим будущим. Очень тесно связан.       Кормак фыркнул в кружку.       – Рыцарь Мечей. Умный воин. Наблюдает и ждёт. Ну надо же, кто бы это мог быть. Совершенно не представляю. Может, Долгопупс? У него есть меч.       – У меня нет меча, – вставил Невилл. – Был, но я его вернул.       – Жаль. Меч тебе шёл.       Гермиона закатила глаза, но внутри у неё что-то дрогнуло. Она не верила в гадания. Совершенно не верила. Но Рыцарь Мечей – властный, умный, воин, который ждёт... Это было слишком похоже на правду.       – Ладно, – сказала она, отодвигая карты. – Это всё очень интересно, но мне нужно купить новые перья. Мои старые совсем исписались.       – Конечно, – согласилась Полумна, собирая карты. – Иди. Но помни: Мир – это не только конец. Это ещё и начало.       Остаток дня прошёл весело и беззаботно. Они зашли в «Сладкое королевство», где Кормак купил себе гигантскую шоколадную лягушку, которая тут же ускакала от него и была поймана Невиллом. В «Дэрвиш и Бэнгз» Полумна долго рассматривала какой-то загадочный прибор, который, по её словам, измерял уровень мозгошмыгов в радиусе десяти футов, и в конце концов купила его. Дафна затащила Гермиону в книжный магазинчик, где они обе зависли над секцией по продвинутой Трансфигурации, а Кормак с Невиллом ждали их снаружи, попутно обсуждая, можно ли скрестить танцующий кактус с прыгающим грибом и что из этого выйдет.       – Выйдет катастрофа, – авторитетно заявил Кормак. – Но я хочу на это посмотреть.       Ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к горизонту и снег стал розоватым, вся компания собралась обратно у входа в деревню. Кормак обнимал Дафну, которая больше не делала вид, что это её раздражает. Невилл бережно упаковывал в сумку новые семена, купленные в гербологической лавке. Полумна, как всегда, смотрела куда-то вдаль с выражением человека, который видит то, чего не видят другие, и улыбалась загадочной улыбкой.       – Хороший день, – сказала Гермиона, когда они двинулись обратно к замку.       – Отличный, – согласился Кормак. – Я съел три шоколадные лягушки, одну настоящую лягушку (случайно), узнал, что мой кактус танцует, и получил предсказание о том, что у меня будет много голов. Ну, или что-то в этом роде.       – Там было не про головы, – поправила Полумна.       – Значит, я неправильно понял. Но всё равно – отличный день.       Гермиона шла и улыбалась. Завтра она поговорит с Генри. Завтра она сделает шаг, который давно должна была сделать. А сегодня... сегодня она просто была счастлива. И этого было достаточно.              

Глава 28. Рычарь мечей

             Генри сидел в кресле у камина, в одной руке держа раскрытую книгу, в другой – стакан с огневиски, к которому почти не притрагивался. Он перечитывал одно и то же предложение в пятый раз, но слова не складывались в смысл. Диккенс, «Большие надежды» – та самая книга, которую он когда-то обсуждал с Гермионой в библиотеке. Он открыл её сегодня в надежде отвлечься, но каждая строчка, казалось, возвращала его к ней.       Он хотел её. Это было не просто физическое влечение, хотя и оно, безусловно, имело место – он был мужчиной, в конце концов, и слишком долго жил в добровольном отшельничестве. Нет, всё было гораздо хуже. Он хотел просыпаться и видеть её растрёпанные волосы на соседней подушке. Хотел слышать, как она спорит с ним о заклинаниях за завтраком. Хотел быть тем, кому она расскажет о своих страхах, а не тем, кто выслушивает их в роли декана. Это триггерило его – не в том смысле, в каком говорят о военных травмах, но почти. Его чувства к ней были как открытая рана, которую он не мог ни залечить, ни перестать бередить. Он, бывший мракоборец, человек, смотревший в лицо Пожирателям без тени страха, боялся девятнадцатилетнюю студентку. Боялся того, что она с ним делала.       Он захлопнул книгу и уставился в огонь. Он не мог перестать думать о свадьбе. О том, как она стояла на лестнице в синем платье, и её волосы мягкими волнами спадали на плечи. О том, как её губы дрожали, когда он вытирал слезы с её щёк. О том, как она прижималась к нему в сарае, и он чувствовал, что ещё секунда – и он поцелует её, нарушив все мыслимые и немыслимые правила.       Он провёл рукой по лицу. Он должен был отдалиться. Должен был держать дистанцию. Вместо этого он думал о ней постоянно, и это сводило его с ума.       Утром его вызвала Макгонагалл.       Он вошёл в директорский кабинет, чувствуя себя школьником, вызванным к доске. Минерва сидела за столом, заваленным пергаментами, и выглядела такой же уставшей, как и всегда, но в её глазах светилось что-то похожее на довольство.       – Профессор Эшворд, – начала она, когда он сел. – Я хотела сказать вам, что ваша работа в этом семестре превзошла все мои ожидания. Вы не только восстановили программу Защиты, но и завоевали доверие студентов – а это, поверьте, задача не из лёгких, особенно после череды... неудачных преподавателей.       – Благодарю вас, Минерва. Я стараюсь.       – Я знаю. И я это ценю. – Она помолчала, перебирая пергаменты, и Генри показалось, что она хочет сказать что-то ещё. – Кстати, раз уж зашла речь о студентах... Мисс Грейнджер. Я полагаю, вы заметили, что она – одна из самых одарённых учениц за последние десятилетия.       Генри напрягся, стараясь сохранить нейтральное выражение лица.       – Заметил. У неё блестящие перспективы.       – Именно. – Макгонагалл сняла очки и потёрла переносицу. – Я получила запрос из Министерства. Отдел регулирования магических популяций и связей с маглами хочет видеть её у себя после выпуска. Они уже сейчас готовы предложить ей должность младшего аналитика, а через год-два, я уверена, она возглавит отдел. Я хотела спросить вашего мнения: как вы считаете, она готова к такой ответственности?       Генри помедлил с ответом. Он думал не о Министерстве. Он думал о том, что через несколько месяцев Гермиона Грейнджер перестанет быть его студенткой. Что она уедет в Лондон. Что её жизнь пойдёт по тому пути, для которого она была рождена – большому, важному, полному достижений. И что на этом пути для него, вероятно, не будет места.       – Она готова, – сказал он наконец. – Я никогда не встречал более подготовленного человека.       – Я тоже так думаю. – Макгонагалл кивнула и, кажется, хотела отпустить его, но вдруг добавила: – Она очень изменилась за этот семестр. Стала... спокойнее. Вы, наверное, тоже это заметили.       – Возможно.       – Хорошо. Не буду вас задерживать.       Он вышел из кабинета, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Макгонагалл не сказала ничего особенного, но её слова прозвучали как напоминание: Гермиона принадлежит миру, который гораздо больше, чем Хогвартс. И его долг – не мешать ей.       Вечером, когда замок погрузился в тишину, Генри не находил себе места. Он вышел из кабинета и побрёл по тёмным коридорам, сам не зная, куда идёт. Факелы горели вполнакала, портреты дремали, и только его шаги гулко отдавались от каменных стен. Война приучила его к таким ночным прогулкам – они успокаивали нервы, когда сон не шёл. Но сегодня прогулка не помогала.       Он вышел на балкон – тот самый, на третьем этаже, с которого открывался вид на Чёрное озеро и Запретный лес. Луна висела низко над горизонтом, огромная и бледная, и её свет серебрил снег, лежащий на ветвях. Озеро было покрыто тонким льдом, и где-то вдалеке, над лесом, мерцали звёзды – холодные, равнодушные, прекрасные. Ветер трепал его волосы, и он вдруг почувствовал острую, почти физическую потребность сделать что-то, что разорвало бы этот бесконечный круг мыслей. Он сунул руку в карман и нащупал пачку сигарет – старую, магловскую, которую носил с собой ещё с войны. Он не курил с тех пор, как погибла тётя. Считал, что бросил. Но сейчас, в этой морозной тишине, ему было всё равно.       Он закурил. Дым обжёг горло, и он закашлялся – с непривычки, – но не остановился. Оранжевый огонёк сигареты дрожал в темноте, как маяк, и он смотрел на него, думая о том, что, возможно, он никогда не сможет быть с ней. Что, возможно, ему придётся отпустить её, когда она уйдёт в Министерство. Что, возможно, это и будет правильно.       – Профессор Эшворд.       Голос раздался откуда-то из темноты, и Генри вздрогнул. Он обернулся и увидел Полумну Лавгуд, которая стояла в дверях балкона, закутанная в нелепый пушистый шарф, и смотрела на него своими огромными, чуть рассеянными глазами.       – Мисс Лавгуд. – Он выдохнул дым и тут же убрал сигарету за спину, как провинившийся школьник. – Вы что здесь делаете? Уже поздно.       – Я не сплю. – Она вышла на балкон, совершенно не смущаясь. – Я гуляла и видела свет. Думала, может, это лунные тельцы, но оказались вы.       – Лунные тельцы? – переспросил он, невольно улыбнувшись.       – Да. Они похожи на светлячков, только крупнее и с рогами. Но сейчас не сезон. Так что это просто вы.       Повисла пауза. Полумна, казалось, совершенно не чувствовала неловкости. Она подошла ближе и облокотилась на перила, глядя на озеро.       – Мы сегодня были в Хогсмиде, – сообщила она. – Я гадала на картах Таро. Хотите знать, что вышло?       – Я не очень верю в гадания, – осторожно сказал Генри.       – Это не важно. Карты всё равно говорят правду. – Она достала из кармана ту самую колоду, которую показывала днём, и перебрала несколько карт, прежде чем вытащить одну. – Гермионе выпал Мир. И Рыцарь Мечей.       Генри замер. Сигарета в его пальцах догорела до фильтра, но он этого не замечал.       – Рыцарь Мечей – это воин, – продолжала Полумна, глядя на звёзды. – Умный, властный, тот, кто прошёл через битвы. Он связан с её будущим. И я подумала: это вы.       – Мисс Лавгуд, я не...       – Я знаю, вы не думаете, что достойны её, – перебила Полумна, и её голос прозвучал удивительно ясно. – Но это не вам решать. Это ей.       Генри молчал. Он не знал, что ответить. Полумна повернулась к нему и посмотрела так, будто видела его насквозь – сквозь броню, сквозь усталость, сквозь страх.       – Она думает о вас, – сказала она. – Даже когда молчит. Особенно когда молчит. А она много молчит.       Она улыбнулась, кивнула ему, как старому знакомому, и уплыла обратно в коридор, оставив Генри одного на балконе. Он смотрел ей вслед, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а в висках стучит кровь. Рыцарь Мечей. Воин. Она думает о нём.       Он бросил окурок в снег и посмотрел на луну. Ему нужно было принять решение. И на этот раз – не за неё. За себя.       

Глава 29. Жидкая храбрость

      Генри вернулся в свою комнату далеко за полночь. Разговор с Полумной всё ещё звенел у него в ушах: «Она думает о вас. Особенно когда молчит». Он закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и прикрыл глаза. Ему нужно было остыть, но мысли, разгорячённые встречей на балконе, не желали успокаиваться. Он сбросил пиджак, оставшись в рубашке, и подошёл к камину, чтобы подбросить полено.       Именно в этот момент в дверь постучали.       Стук был нерешительным, но настойчивым – словно стучавший боялся, что его прогонят, но ещё больше боялся уйти. Генри нахмурился. В такой час к нему могли прийти только по чрезвычайному делу – или Кормак с очередной бутылкой. Он открыл дверь и замер.       На пороге стояла Гермиона Грейнджер.       Она была в домашней мантии, накинутой поверх пижамной рубашки, и выглядела одновременно решительной и до смерти испуганной. Волосы были распущены и слегка растрёпаны – то ли от ветра в коридорах, то ли от привычки запускать в них пальцы, когда она нервничала. Глаза блестели ярче обычного, и, приглядевшись, он заметил лёгкий румянец на щеках, который вряд ли был вызван только морозом.       – Мисс Грейнджер? – Он прищурился. – Вы... Вы пили?       – Совсем чуть-чуть, – ответила она, и голос её прозвучал выше, чем обычно. – Полбутылки. Или чуть больше. У Дафны было вино. «Шато Волшебник», кажется. Очень вкусное, между прочим. Я не знала, что у слизеринцев такой хороший вкус в алкоголе. Вы знали?       Он моргнул.       – Я... не уверен, что это подходящая тема для...       – Я неделю пыталась с вами поговорить, – перебила она, делая шаг вперёд и едва не споткнувшись о порог. Он машинально протянул руку, чтобы поддержать её, но она уже выпрямилась. – Целую неделю. Каждый раз что-то мешало. Кормак, Макгонагалл, Слизнорт, даже Пивз, представляете? Пивз! Как будто весь Хогвартс сговорился. Но сегодня... сегодня я решила: хватит. Я пришла.       – Вы пришли, – медленно повторил он, всё ещё держась за дверной косяк, словно тот был единственной опорой в мире. – В час ночи. В пижаме. Выпив полбутылки вина.       – Ну, не в пижаме! – возмутилась она. – Сверху мантия. И это была половина бутылки, а не целая. Я считаю, что это очень умеренно для той недели, что у меня была. И вообще, – она ткнула пальцем ему в грудь, и он вздрогнул, – вы курите!       – Что?       – Я видела с балкона. Вы курили. И разговаривали с Полумной. Она сказала мне. Ну, не сказала – я сама догадалась. Я вообще много чего догадываюсь в последнее время. А вы знали, что Кормак трахает Дафну? Я застукала их в подсобке у астрономической башни. Это было... очень громко.       Генри почувствовал, как краска заливает его лицо – кажется, впервые за много лет. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел, потому что Гермиона, очевидно, ещё не закончила.       – Я вообще-то не планировала так напиваться, – сообщила она, проходя мимо него в комнату с непринуждённостью, которой он от неё никак не ожидал. – Я планировала выпить ровно столько, чтобы перестать бояться. Знаете, как говорят маглы: «Жидкая храбрость». Но, кажется, немного переборщила. Зато теперь я абсолютно не боюсь. Вообще. Совершенно.       Она повернулась к нему, стоя посреди его комнаты, и Генри вдруг осознал, что дверь всё ещё открыта. Он тихо закрыл её и прислонился спиной к косяку.       – Мисс Грейнджер, вы понимаете, что если кто-то узнает, что вы здесь...       – О, ради Мерлина, – она закатила глаза. – Я знаю правила. Я староста. Я сама слежу за тем, чтобы их соблюдать. Но сегодня мне всё равно. Сегодня я хочу быть... – она помолчала, подбирая слово, – развязной. Это Кормак меня научил. Ну, не специально, просто я смотрела на него и думала: как он это делает? Как он может говорить всё, что думает, и ни о чём не жалеть? И я решила: я тоже так хочу.       – Кормак – ужасный пример для подражания.       – Я знаю! – Она рассмеялась, и смех этот был таким свободным, таким непохожим на её обычный, что у него что-то перевернулось внутри. – Но он счастлив. И Дафна счастлива. И Невилл счастлив со своими танцующими кактусами. И Полумна счастлива со своими картами. Все счастливы. А я... – она вдруг замолчала и посмотрела на него. – А я нет.       В комнате повисла тишина. Камин потрескивал, тени плясали по стенам, и где-то далеко, за окном, ухала сова. Генри смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Она стояла перед ним – пьяная, растрёпанная, невероятно настоящая, – и говорила то, что он сам боялся произнести вслух.       – Знаете, что ещё сказала Полумна? – спросила она, делая шаг к нему. – Она сказала, что мне выпал Рыцарь Мечей. Умный, властный, воин. Который ждёт. Это вы.       Он сглотнул.       – Гермиона...       – Нет, дайте мне сказать. Я неделю пыталась это сделать. Я не хочу больше ждать. Я не хочу больше бояться. Я не хочу быть правильной. Я хочу быть... – она запнулась, глядя ему прямо в глаза, и закончила шёпотом: – С вами.       Он не помнил, кто сделал первый шаг. Возможно, она. Возможно, он. Но в следующее мгновение она прижалась к нему, её ладони легли на его плечи, а её губы нашли его губы. Она пахла вином и чем-то неуловимо родным – пергаментом, каминным дымом, корицей. Её пальцы запутались в его волосах, а его руки сами собой обхватили её талию, притягивая ближе. Где-то вдалеке, за пределами этой комнаты, существовали правила, приличия, последствия. Но сейчас, в этот самый миг, имели значение только двое. Только он и она. Только этот поцелуй, который обещал стать началом всего.              

Глава 30. Мучительное ожидание

      Поцелуй не был неловким.       В то мгновение, когда губы Гермионы нашли его губы, весь страх, вся нерешительность, все месяцы мучительного ожидания схлопнулись в одну точку и исчезли. Она не спрашивала разрешения – она просто действовала, и в этом была вся Гермиона Грейнджер. Её пальцы вцепились в ткань его рубашки на груди, сминая её в кулаках, и она притянула его к себе с силой, которая поразила их обоих.       Генри понадобилась секунда – всего одна, – чтобы опомниться. А потом он ответил.       Его рука метнулась к двери за её спиной и захлопнула её с глухим стуком, который эхом разнёсся по комнате. В следующее мгновение Гермиона оказалась прижатой к этой двери – к холодному дереву спиной и к горячему, твёрдому телу Генри спереди. Он навис над ней, как скала, и вжался в неё так, что между ними не осталось ни дюйма пространства. Она почувствовала его – всего, – и это ощущение выбило воздух из лёгких.       Его ладони обхватили её лицо – грубые, горячие, с мозолями от палочки и старыми шрамами. Он держал её так, будто она была чем-то невероятно ценным и в то же время чем-то, что он боялся раздавить. Его большие пальцы легли на её скулы, кончики пальцев зарылись в волосы, и он целовал её – жадно, глубоко, с той сдерживаемой годами страстью, которая теперь прорвалась наружу, как вода сквозь треснувшую плотину. В этом поцелуе не было ни нежности, ни осторожности – только голод. Он терзал её губы, покусывал, захватывал, и она отвечала тем же, запуская пальцы в его волосы и сжимая их так, что он глухо застонал.       Его руки скользнули вниз, по шее, по плечам, по талии, и остановились на бёдрах. Он сжал их – сильно, почти грубо, – и одним движением приподнял её. Мантия распахнулась, задираясь вверх, и его ладони легли на обнажённую кожу – туда, где заканчивались её пижамные шорты. Гермиона ахнула, и её ноги инстинктивно обхватили его бёдра. Она почувствовала под своими лодыжками твёрдые мышцы, напрягшиеся от усилия, и этот контакт – кожа к коже, его пальцы на её бёдрах, её колени, сжимающие его торс, – был настолько интимным, настолько электрическим, что у неё потемнело в глазах.       Он целовал её снова и снова – в губы, в уголок рта, в шею. Его борода царапала её нежную кожу, и от этого контраста – грубость его щетины и влажная мягкость его губ – по её телу бежали мурашки. Она выгнулась ему навстречу, и тихий стон сорвался с её губ.       А потом он вдруг замер.       Она почувствовала, как напряглись все мышцы в его теле – как у зверя, который на мгновение застыл перед прыжком, но этот прыжок был не вперёд, а назад. Его дыхание было тяжёлым и рваным. Он упёрся лбом в дверь рядом с её плечом и зажмурился.       – Гермиона, – выдохнул он, и это было первое «ты», первое её имя, произнесённое без «мисс», без титула, без барьеров. – Мы не можем. Не сейчас. Не так.       – Почему? – Её голос дрожал, но она не отводила взгляда. – Я хочу этого. Я хочу тебя. Я не пьяна. То есть... – она моргнула, – Генри. Я не пьяна. Я просто... я наконец перестала бояться.       – Я знаю. – Он поднял голову и посмотрел на неё, и в его серых глазах было столько нежности пополам с болью, что у неё перехватило дыхание. – Но ты выпила. И если это случится, я хочу, чтобы ты помнила каждую секунду. Чтобы ты была уверена на все сто. Я не хочу, чтобы ты проснулась завтра и жалела.       – Я не буду жалеть.       – Возможно. Но я буду. – Он бережно опустил её на пол, поправил её мантию и убрал волосы с её лица. Его пальцы всё ещё дрожали. – Ты заслуживаешь, чтобы всё было правильно. Не наспех. Не у двери. Не когда ты под градусом.       – Ты невыносим, – прошептала она, но в её голосе не было злости. Только разочарование пополам с восхищением.       – Я знаю. Ты тоже. Поэтому мы здесь.       Она слабо улыбнулась. Он наклонился и поцеловал её в лоб – легко, почти целомудренно, – и от этого жеста, такого нежного после всего, что между ними только что было, её сердце сжалось.       – Иди спать, – сказал он. – Завтра мы поговорим. По-настоящему. Когда ты будешь трезвой. Когда я буду... когда мы оба будем готовы.       – Ты обещаешь?       – Обещаю.       Он проводил её до двери, но за порог она вышла одна. В коридоре Гермиона прижалась спиной к холодной каменной стене и закрыла глаза. Её губы всё ещё горели, а кожа хранила тепло его ладоней. Она не знала, что будет завтра, но впервые ей было всё равно. Завтра они поговорят. Завтра всё изменится.       Она вернулась в свою комнату, даже не потрудившись снять мантию, и рухнула на кровать. Живоглот, спавший в ногах, недовольно мяукнул, но она уже не слышала. В её голове всё ещё звучало эхо его голоса, произносящего её имя – без титулов, без барьеров. Гермиона. Просто Гермиона. И с этой мыслью она провалилась в глубокий, спокойный сон.              

Глава 31. Слишком благородный

      Солнце ещё не показалось из-за горизонта, когда Кормак Маклаген без стука вошёл в кабинет Генри и застал друга в том же положении, в каком оставил его накануне – сидящим в кресле у потухшего камина.       – Ты вообще спал? – спросил Кормак, падая в кресло напротив.       – Нет.       – Выглядишь соответственно. Как дементор после диеты. Что случилось?       Генри поднял на него глаза, и Кормак мгновенно перестал улыбаться. Таким он друга ещё не видел – растерянным, взвинченным, с лихорадочным блеском в глазах и пальцами, которые нервно теребили край рубашки.       – Вчера сюда приходила Гермиона, – сказал Генри.       – О. – Кормак подался вперёд. – И?       – Она поцеловала меня.       Пауза. Затем Кормак присвистнул.       – Ничего себе. Грейнджер сделала первый шаг? Наша заучка, которая краснеет от слова «секс»? Я впечатлён. И что было дальше?       Генри запустил пятерню в волосы и уставился в стену.       – Она была немного пьяна. Выпила полбутылки вина для храбрости. И я... – он замолчал, подбирая слова. – Я чуть не сорвался.       – В смысле «чуть не сорвался»? – Кормак прищурился. – Ты что, дал ей от ворот поворот?       – Я остановился.       – О, Мерлин. – Кормак откинулся на спинку кресла и драматично прижал руку ко лбу. – Ты остановился. Самая красивая девушка в этой школе (по твоему мнению) – а я напомню, тут есть Дафна, так что это серьёзное заявление – сама пришла к тебе ночью и поцеловала, а ты... остановился.       – Она была пьяна, Кормак! – Генри резко встал и прошёлся по комнате. – Не сильно, но достаточно, чтобы я не мог быть уверен. Она заслуживает не этого. Не такого первого раза.       – Первого раза? – Кормак поднял бровь. – Ты в курсе, что у неё что-то было с Уизли? Я, конечно, не спрашивал детали, но...       – Я знаю, – перебил Генри. – Но это другое. Я не хочу, чтобы она потом думала, что я воспользовался ситуацией.       Кормак посмотрел на него долгим взглядом, потом взял с подлокотника забытую чашку с холодным чаем, поморщился и поставил обратно.       – Знаешь, дружище, я тебя обожаю, но иногда ты слишком благородный для своего же блага. Она пришла к тебе. Сама. Она хотела тебя. И, судя по твоему лицу, ты её тоже хочешь – хочешь так, что у тебя руки дрожат до сих пор.       – Я не знаю, что делать дальше, – признался Генри, останавливаясь у окна. – Я обещал, что мы поговорим сегодня. Но я не знаю, как смотреть ей в глаза после того, что случилось. После того, как я... – он осёкся, вспоминая, как прижимал её к двери, как его пальцы сжимали её бёдра, как она стонала ему в губы.       – Ну, судя по тому, как ты покраснел, ты сделал что-то, о чём я бы с удовольствием послушал в подробностях. Но я тактично промолчу, – Кормак поднялся и хлопнул его по плечу. – Мой тебе совет: поговори с ней. Сегодня же. И на этот раз – без благородных отступлений. Ты ей нужен. Она тебе нужна. Всё остальное – детали.       Генри ничего не ответил. Он смотрел, как над Чёрным озером поднимается солнце, и думал о том, что Кормак, при всём своём балагурстве, возможно, только что сказал самую разумную вещь в его жизни.       Гермиона проснулась с ощущением, что в голове поселился разъярённый гиппогриф. Она застонала, не открывая глаз, и попыталась натянуть одеяло на голову, но это не помогло. Свет, пробивавшийся сквозь шторы, резал глаза даже сквозь закрытые веки. Горло саднило. Нос был заложен. А ещё ей было холодно – несмотря на то, что она лежала под двумя одеялами, Живоглот устроился у неё в ногах, а камин ещё теплился остатками вчерашнего жара.       Она попыталась сесть, и комната поплыла. О нет. Только не это. Она что, заболела? Почти перед самыми экзаменами?       А потом память нахлынула – горячей, удушающей волной.       Вино. Коридор. Его дверь. Её собственный голос, отпускающий пошлые шутки в стиле Кормака Маклагена. Его руки на её лице. Его тело, прижимающее её к двери. Его губы – требовательные, жадные, отчаянные. Её ноги, обхватывающие его бёдра. Его пальцы на её коже. И её собственное желание – такое острое, такое всепоглощающее, что она готова была отдаться ему прямо там, у двери.       Гермиона застонала и рухнула обратно на подушку. Она поцеловала его. Нет, не так – она набросилась на него, как голодный зверь, и если бы он не остановился, они бы...       Она зажмурилась. С Роном всё было иначе. Неловко, быстро, почти формально – пара раз после войны, когда им обоим нужно было доказать себе, что они живы, что они могут чувствовать хоть что-то, кроме боли. Это не шло ни в какое сравнение с тем, что случилось вчера. Вчера она чуть не занялась сексом со своим деканом. И хотела этого так, как не хотела ничего в жизни.       Что на неё нашло? Она же не такая. Она же Гермиона Грейнджер – рассудительная, правильная, предсказуемая. Она не напивается в одиночку. Она не бродит по коридорам в пижаме. Она не...       Но она сделала это. И он ответил. А потом остановился.       Она не знала, что делать с этой мыслью.       В дверь постучали, и Гермиона попыталась выдавить что-то похожее на разрешение войти. Получилось что-то среднее между хрипом и стоном. Дафна, вошедшая в комнату, окинула её цепким взглядом и тут же нахмурилась.       – Ты выглядишь ужасно.       – Спасибо за комплимент.       – Это не комплимент. Это диагноз. – Дафна подошла ближе и приложила ладонь ко лбу Гермионы. – У тебя жар. Ты горишь. И ты бледная, как мел. Что случилось?       – Я... – Гермиона закашлялась. – Я, кажется, заболела.       – Я вижу. Но что случилось вчера? Ты исчезла после ужина, а потом я слышала, как ты вернулась под утро. И не говори мне, что ты просто гуляла.       Гермиона закрыла глаза. Врать не было сил.       – Я поцеловала его.       В комнате повисла тишина. Потом Дафна села на край кровати и сложила руки на коленях.       – Профессора Эшворда?       – А есть другие варианты? – горько усмехнулась Гермиона.       – Рассказывай. Только не вздумай пропускать детали.       И Гермиона рассказала. Сбивчиво, путаясь, периодически заходясь в кашле. Про вино. Про Полумну. Про его дверь. Про то, как она несла какую-то чушь про Кормака и подсобку. Про то, как он остановился. Про то, как назвал её по имени – без «мисс», без титула, просто Гермиона.       Когда она закончила, Дафна какое-то время молчала.       – Ну, – произнесла она наконец, – я всегда знала, что ты не настолько правильная, какой притворяешься. Но чтобы настолько... Я впечатлена.       – Я не притворялась! – возмутилась Гермиона и тут же зашлась в кашле. – Я просто... Я не знаю, что на меня нашло.       – На тебя нашла ты сама. Та Гермиона, которая живёт под коркой самоконтроля и которой давно пора было выбраться наружу. И, судя по всему, профессору она понравилась. Он же не оттолкнул тебя. Он просто... взял паузу. Это по-мужски.       Гермиона закрыла лицо руками.       – Я не знаю, что делать дальше. Как смотреть ему в глаза. Он обещал, что мы поговорим сегодня. А я...       – А ты сначала вылечишься, – твёрдо сказала Дафна, поднимаясь. – Вставай.       – Куда?       – В Больничное крыло. У тебя температура, ты кашляешь и, кажется, у тебя начинается что-то серьёзное. Не хватало ещё, чтобы ты свалилась с магической лихорадкой перед Рождеством. Поговорить с профессором ты всегда успеешь. А пока – подъём.       Гермиона попыталась встать, но колени подогнулись, и ей пришлось ухватиться за спинку кровати. Комната снова поплыла, и она почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Дафна мгновенно оказалась рядом, подхватив её под локоть.       – Вот так. Обопрись на меня. Молча.       – Я в порядке, – слабо запротестовала Гермиона.       – Ты не в порядке. Ты едва стоишь на ногах. И не спорь со мной, Грейнджер – ты знаешь, я всё равно выиграю.       Она помогла Гермионе накинуть мантию поверх пижамы и повела её к двери. В коридоре было пусто и тихо, и их шаги гулко отдавались от каменных стен. Гермиона думала о том, что, возможно, заболеть – это не так уж плохо. По крайней мере, это даёт ей отсрочку. Отсрочку от разговора, которого она одновременно жаждала и боялась.       Но где-то в глубине души она знала: отсрочка – это не решение. Рано или поздно ей придётся встретиться с ним. И когда это случится, она должна быть готова. Не пьяная, не больная, не дрожащая от страха. А цельная. Собранная. Та самая Гермиона, которая всегда знала, чего хочет.       Она только надеялась, что к тому моменту она уже сможет дышать носом.              

Глава 34. Больничное крыло

      Кормак нашёл Генри в его кабинете – тот сидел за столом, делая вид, что просматривает эссе пятикурсников, но на самом деле уже полчаса пялился в одну точку. Когда дверь распахнулась, он вздрогнул и поднял глаза.       – Ты почему не в Больничном крыле? – с порога спросил Кормак. – Я думал, ты уже там.       Генри нахмурился:       – С чего мне быть в Больничном крыле?       Кормак уставился на него с таким выражением, будто у Генри внезапно выросла вторая голова.       – Погоди. Ты не знаешь? Грейнджер там. Заболела. Жар, кашель, всё такое. Дафна отвела её туда час назад.       Генри медленно поднялся из-за стола.       – Что с ней?       – Я же сказал – жар и кашель. Ничего смертельного, но мадам Помфри оставила её под наблюдением. Я думал, ты уже в курсе. Ты же у нас декан Гриффиндора, или как? Разве тебя не должны оповещать о таких вещах?       – Должны, – сказал Генри, и в его голосе прозвучало что-то, чего Кормак не ожидал услышать. Не тревога – скорее, растерянность пополам с досадой на самого себя. – Никто не оповестил.       – Ну так иди. Чего ты ждёшь? Официального приглашения? – Кормак усмехнулся, но, заметив, как напряжено лицо друга, сменил тон. – Слушай, иди. Я знаю, ты переживаешь.       Генри уже был на полпути к двери.       В Больничном крыле пахло травами и чистым бельём. Ряды пустых коек, застеленных безупречно белыми простынями, тянулись до дальнего окна, и только одна была занята. Гермиона лежала на подушках, укрытая одеялом до подбородка, и выглядела так, будто попала сюда прямиком из снежной бури: бледная, с лихорадочным румянцем на щеках и влажными от пота волосами, прилипшими к вискам. Глаза её были полузакрыты – не то дремала, не то просто берегла силы.       Мадам Помфри колдовала над ней с диагностическими чарами, когда в палату стремительно вошёл Генри. Целительница подняла голову и прищурилась.       – Профессор Эшворд. Чем обязана?       – Я пришёл проверить мисс Грейнджер. – Его голос звучал нарочито холодно, но выдавала его осанка: слишком прямая, слишком напряжённая, как перед боем. – Что с ней?       – Обычная весенняя простуда, осложнённая магическим переутомлением. Ничего, с чем бы я не справлялась последние сорок лет, – сухо ответила мадам Помфри.       – Вы поставили согревающие чары?       – Разумеется.       – А бодроперцовое зелье? Оно лучше сбивает жар, чем настойка из коры ивы.       Мадам Помфри медленно выпрямилась. Ростом она едва доходила Генри до плеча, но в этот момент казалась выше на целую голову.       – Профессор Эшворд, – произнесла она ледяным тоном, – вы, кажется, забываетесь. Я практикую целительство с тех пор, как вы ещё пешком под стол ходили. И я прекрасно знаю, что бодроперцовое зелье противопоказано при магическом истощении. Оно ускоряет циркуляцию магии, что создаёт дополнительную нагрузку на ослабленный организм. Так что будьте добры, оставьте диагностику мне.       Генри замолчал. Желваки на его скулах напряглись, но он сдержался и коротко кивнул.       – Прошу прощения. Я не хотел ставить под сомнение вашу компетентность.       – Вот и не ставьте, – отрезала мадам Помфри, но в её взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание. – Я присмотрю за ней. А вы, если хотите быть полезным, можете посидеть рядом. Только не мешайте ей спать.       Она отошла к своему столу, оставив Генри одного у койки. Он опустился на стул, стоявший рядом, и замер, глядя на Гермиону. Она была такой хрупкой в этой больничной постели – совсем не похожей на ту яростную, решительную женщину, которая ночью ворвалась в его комнату и перевернула его мир. Её дыхание было неровным, ресницы подрагивали, а пальцы, лежавшие поверх одеяла, были тонкими и бледными, как фарфор. Ему хотелось взять её за руку, но он не решался.       – Ты пришёл, – прошептала она, не открывая глаз.       Генри вздрогнул. Он думал, она спит.       – Конечно, пришёл. – Его голос прозвучал мягче, чем он хотел.       Она приоткрыла веки и посмотрела на него мутным, сфокусированным с трудом взглядом.       – Я помню. Всё. Прошлую ночь. Я вела себя как... как Кормак. Это ужасно.       – Ты вела себя как человек, которому надоело бояться, – ответил он, и уголок его губ дрогнул в слабой улыбке. – И это было... неожиданно. Но не ужасно.       – Я набросилась на тебя.       – Я заметил.       – И сказала, что Кормак трахает Дафну в подсобке. Вслух. Это было совершенно неуместно.       – Я уже знал. – Он чуть наклонился ближе. – Кормак мне рассказал. В подробностях. Так что ты меня не шокировала.       Она слабо рассмеялась и тут же закашлялась. Он подал ей стакан воды, стоявший на тумбочке, и помог сделать глоток. Его пальцы коснулись её пальцев – всего на мгновение, – но этого оказалось достаточно, чтобы сердце пропустило удар.       – Ты обещал, что мы поговорим, – сказала она, отдышавшись. – Ты всё ещё хочешь?       – Хочу. Но не сейчас. Сейчас ты должна отдыхать. – Он помолчал, глядя на неё. – Я буду здесь. Пока ты не поправишься.       – Мадам Помфри тебя выгонит. Ты её разозлил.       – Я справлюсь с мадам Помфри.       – Она страшнее Пожирателей, – пробормотала Гермиона, и её веки снова начали опускаться. – Но спасибо. За то, что пришёл. За то, что... остановился.       – Я не мог иначе. Не с тобой.       Она хотела ответить, но сон уже забирал её – мягко, настойчиво, утягивая в темноту. Последнее, что она почувствовала, прежде чем провалиться, было осторожное прикосновение: он взял её руку и сжал – легко, почти невесомо. И просидел так до самого вечера, не проронив ни слова, пока мадам Помфри не выставила его за дверь со словами: «Профессор, вы не целитель, вы – помеха лечению. Придёте завтра».       

Глава 33. Мучительное ожидание

      Неделя в больничном крыле тянулась медленно, как загустевшее зелье. Гермиона лежала на своей койке у окна, глядя, как за стеклом пробуждается апрель. Снег растаял почти полностью, лишь в тенистых уголках внутреннего двора ещё серели островки льда, а на голых ветвях деревьев уже набухали почки. Солнце светило ярче и дольше, и даже сквозь старинные витражи больничного крыла пробивались тёплые лучи, рисовавшие на каменном полу цветные узоры.       Её тело медленно выздоравливало – температура спала на третий день, кашель отступил к пятому, – но мысли оставались лихорадочными. Она снова и снова прокручивала в голове ту ночь, и каждый раз её накрывало волной противоречивых чувств. Стыд. Гордость. Страх. Надежда. И снова стыд.       Она, Гермиона Грейнджер, набросилась на мужчину с поцелуями. На своего декана. Она назвала его на «ты». Она обхватила его ногами. Она хотела его так, что до сих пор, вспоминая, чувствовала жар в груди. Был ли это самый глупый поступок в её жизни? Возможно. Был ли это самый смелый поступок в её жизни? Определённо. Она не знала, кем себя считать – распутницей или героиней, – и от этого неопределённость разъедала её хуже температуры.       Но больше всего её мучило то, что она перешла на «ты». Это изменило всё. Это разрушило ту невидимую стену, которая – она теперь понимала – была их единственной защитой. Пока они говорили друг другу «мисс Грейнджер» и «профессор Эшворд», они могли притворяться. Теперь притворяться было невозможно. И она не знала, как смотреть ему в глаза.       Первые дни Генри приходил часто. Она просыпалась и видела его сидящим на стуле у её койки – с книгой, которую он не читал, или с пергаментами, которые не проверял. Он ничего не говорил, просто сидел, и его присутствие было лучшим лекарством. Но на четвёртый день мадам Помфри положила этому конец.       – Профессор Эшворд, – заявила она, уперев руки в бока, – я понимаю ваше беспокойство о студентке, но вы торчите здесь часами. Это больничное крыло, а не учительская. У мисс Грейнджер нет ничего такого, с чем бы я не справилась. А вы мешаете ей отдыхать.       – Я не мешаю, – возразил Генри, но мадам Помфри была неумолима.       – Вы мешаете мне. А значит – мешаете и ей. Приходите через день, не чаще. И не засиживайтесь.       После этого его визиты стали реже, но оттого лишь мучительнее. Гермиона ждала их, считая часы, и ненавидела себя за это. Она должна была думать о приближающихся полугодовых экзаменах – до них оставалось каких-то три недели, а она пропустила уже почти половину занятий. Дафна приносила ей конспекты, и Гермиона лихорадочно их переписывала, пытаясь наверстать упущенное. Но мысли то и дело возвращались к нему.       Однажды в её палату ворвался Кормак – без предупреждения, без стука, с огромным букетом цветов, которые он, кажется, сорвал прямо в теплицах Невилла.       – Грейнджер! Ты ещё жива? А то я уж думал, мадам Помфри тебя залечила до смерти.       – Жива, – ответила она, откладывая конспект. – Почти.       – Отлично. Я принёс тебе цветы. Не спрашивай, откуда. Невилл не узнает, если ты не расскажешь. – Он плюхнулся на стул и окинул её оценивающим взглядом. – Знаешь, ты выглядишь лучше, чем неделю назад. Честно говоря, я думал, что ты свалилась не от простуды, а от того, что наконец-то позволила себе расслабиться. В моём стиле.       – Я не в твоём стиле, Маклаген, – слабо улыбнулась она.       – Да ладно? Выпить полбутылки вина, заявиться к мужику посреди ночи и наброситься на него с поцелуями? Это чисто мой стиль. Я тобой горжусь.       Гермиона застонала и закрыла лицо руками.       – Не напоминай.       – Напоминать – это моя работа, за которую, мне, к сожалению, не платят. – Он усмехнулся, но потом вдруг стал серьёзным. – Слушай, Грейнджер. Я не знаю, что у вас там происходит, и не лезу. Но он переживает. Реально переживает. Он места себе не находит. Я таким его видел только после войны.       – Он... правда?       – Правда. Так что, когда ты выйдешь отсюда, просто поговори с ним. Без вина, без ночных визитов, без всей этой драмы. Просто поговори. Вы оба этого заслуживаете.       Она кивнула, и Кормак, хлопнув её по плечу, удалился, насвистывая что-то неразборчивое.       Тем же вечером Кормак и Дафна гуляли вдоль Чёрного озера. Солнце уже клонилось к закату, и вода отливала розовым и золотым. Дафна шла, опираясь на руку Кормака, и слушала, как он рассказывает о разговоре с Генри.       – Он сказал, что не знает, что делать, – говорил Кормак. – Я его никогда таким не видел. Обычно он всегда знает. А тут – сидит, как побитый пёс, и говорит: «Я не могу быть с ней, но и без неё не могу». Ты представляешь? Генри Эшворд, лауреат премии Мерлина, бывший мракоборец, капитан дуэльного клуба, мужик, который в одиночку держал щит против десятка Пожирателей, – боится девятнадцатилетнюю студентку.       – Она не просто студентка, – заметила Дафна. – Она Гермиона Грейнджер.       – Я знаю. Поэтому я ему и сказал: «Ты идиот. Иди и поговори с ней». А он ответил, что не может, потому что мадам Помфри его выгоняет. Представляешь? Его, декана Гриффиндора, выставляет за дверь целительница! Это позор.       Дафна тихо рассмеялась.       – Мадам Помфри – единственный человек в Хогвартсе, которого стоит бояться. Даже Макгонагалл с ней советуется.       – Вот именно! – Кормак оживился. – И я ему сказал: «Слушай, если мадам Помфри запрещает тебе сидеть у её койки, значит, у тебя есть время подумать. О том, что ты скажешь, когда она выйдет. Потому что она выйдет, и тогда тебе придётся либо сделать шаг вперёд, либо окончательно отступить. И если ты отступишь, я тебя лично стукну». Ну, не стукну, конечно, он меня в дуэли уделает за три секунды, но морально осужу.       Дафна остановилась и повернулась к нему.       – Ты гораздо мудрее, чем притворяешься, Кормак Маклаген.       – Я знаю. – Он улыбнулся и притянул её к себе. – Но ты никому не говори. У меня репутация.       Она поцеловала его – легко, почти невесомо, – и они пошли дальше, оставляя на мокром песке два ряда следов.       А в больничном крыле Гермиона смотрела в потолок и считала дни до выписки. Она не знала, что скажет Генри, когда они встретятся. Не знала, как вернуться к «вы» после того, как сказала «ты». Не знала, что будет с ними дальше. Но впервые за долгое время она не боялась.       Волнение – да. Неопределённость – да. Но не страх.       Потому что, лёжа в этой постели, она поняла главное: он пришёл. Он был рядом. Он держал её за руку, когда думал, что она спит. И это значило больше, чем любые слова.       Она поправится. Она сдаст экзамены. И она поговорит с ним. А всё остальное – будь что будет.              

Глава 34. Поговорим?

             Гостиная Гриффиндора гудела, как улей. Гермиона сидела на диване у камина, обложенная учебниками, но ни один из них не был открыт: перед ней стояли трое первокурсников с круглыми от волнения глазами, и каждый держал в руках по пергаменту с вопросами.       – Мисс Грейнджер, а правда, что на экзамене по Трансфигурации нужно превращать мышь в табакерку? А если мышь убежит?       – Не убежит, она будет зачарована, – терпеливо объяснила Гермиона. – Главное – не нервничать и чётко произносить заклинание. Помните: Вера Верто, а не Вера Верте. Одна буква – и вместо табакерки получится игольница.       – А по Зельеварению? – подал голос второй первокурсник. – Там правда будет оборотное зелье?       – Нет, оборотное зелье вы будете проходить только на втором курсе, и то вряд ли. У вас будет простой настой от фурункулов. Главное – не перепутайте сушёные пиявки с толчёными жуками. Они похожи, но эффект разный.       – А если перепутаем? – дрожащим голосом спросила третья первокурсница.       – Тогда у профессора Слизнорта появятся новые фурункулы, а у вас – отработка, – не удержалась Гермиона, и девочка побледнела. – Я шучу. Не перепутаете. Вы всё знаете. Просто повторяйте конспекты и не паникуйте.       Она проводила первокурсников взглядом и откинулась на спинку дивана. Часы показывали начало пятого. Ещё один день, когда она не прикоснулась к собственным конспектам. Экзамены надвигались неумолимо, и Гермиона чувствовала, как знакомая тревога сжимает горло. Она всегда справлялась с учёбой – это была её стихия, её единственная непоколебимая уверенность в мире, где всё остальное рушилось. Но сейчас, после недели в больничном крыле, она отстала, и мысль об этом грызла её изнутри.       Однако было и кое-что другое. Что-то, что она заметила, пока лежала в постели и размышляла о своей жизни. Та хандра, которая душила её осенью – то глухое, беспросветное одиночество, которое она привезла с собой в Хогвартс, – отступила. Не исчезла полностью, но сжалась, как воздушный шарик, из которого выпустили часть воздуха. Она больше не чувствовала себя пустым местом на фоне чужих жизней. У неё были друзья: Дафна, Полумна, Невилл, даже несносный Кормак, который, при всех его недостатках, оказался на удивление надёжным. У неё была цель: экзамены, а затем – работа в Министерстве. И у неё было...       Она встала с дивана и, подхватив сумку, вышла из гостиной. Коридоры Хогвартса встретили её апрельским солнцем, лившимся сквозь высокие окна. Воздух пах весной – талой водой, влажной землёй и чем-то цветочным, что доносилось из теплиц. Гермиона шла медленно, позволяя мыслям течь свободно.       Она думала о нём.       О его губах – твёрдых, требовательных, но в то же время удивительно нежных в тот момент, когда он целовал её у двери. О его руках – больших, горячих, сжимавших её лицо и бёдра с той самой смесью грубости и осторожности, которая сводила её с ума. О том, как он прижимал её к двери, и она чувствовала каждый дюйм его тела, каждую напряжённую мышцу, каждое рваное дыхание. О том, как он произнёс её имя – без «мисс», без титула, просто «Гермиона», – и от этого у неё до сих пор подгибались колени.       С того дня прошло больше недели. После её выписки они не виделись – сначала он уезжал по делам в Лондон, потом она навёрстывала пропущенные занятия, а когда их взгляды случайно встречались в Большом зале, между ними всегда кто-то оказывался. Но сегодня... сегодня она больше не могла ждать.       Она подошла к кабинету Защиты от Тёмных искусств и замерла у приоткрытой двери. Изнутри доносились голоса – Генри разговаривал с двумя пятикурсниками о чём-то, связанном с экзаменационными билетами. Она прижалась спиной к стене, ожидая, пока ученики выйдут. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь коридор.       Наконец дверь распахнулась, и пятикурсники вышли – оба с облегчёнными лицами, сжимая в руках свитки с конспектами. Гермиона проводила их взглядом, глубоко вдохнула и шагнула к двери.       Генри стоял у своего стола, собирая разбросанные пергаменты. Солнечный свет падал на его лицо, и она заметила, что он снова подстриг бороду – она была аккуратной, подчёркивающей твёрдую линию челюсти. Он поднял голову, увидел её, и на его губах появилась улыбка – не вежливая, не формальная, а та самая, которую она уже научилась узнавать.       – Мисс Грейнджер.       – Профессор Эшворд.       Они оба замолчали. Потом он отложил пергаменты, а она переступила порог. Тишина растянулась, наполненная всем, что они не сказали друг другу за эту неделю. Где-то в замке пробили часы.       – Поговорим? – спросили они одновременно и тут же оба замолчали, глядя друг на друга с удивлением и чем-то ещё – чем-то, чему не было названия.              

Глава 35. Опустошение

             Дверь кабинета закрылась за ними с мягким щелчком. Гермиона стояла у книжного шкафа, не зная, куда деть руки, а Генри опирался о край стола, скрестив руки на груди – его любимая поза, в которой он чувствовал себя увереннее. Они молчали уже минуту, и каждая секунда этой тишины была наполнена тем, что они оба не решались произнести.       – Ты хотел... вы хотели поговорить, – начала Гермиона и тут же внутренне поморщилась. Она снова сбилась. Снова это проклятое «ты», которое вырывалось само собой после той ночи.       – Вы тоже, – ответил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная хрипотца, которую она уже научилась распознавать как признак волнения. – О том, что произошло.       – Да. О том, что произошло. – Она сглотнула. – Я хочу извиниться за тот вечер. Я была... я вела себя неподобающе. Я напилась, пришла к вам посреди ночи и... вы знаете. Это было некрасиво и непрофессионально.       Он смотрел на неё пристально, и она не могла понять, что в его взгляде: облегчение, разочарование или что-то третье.       – Вы не должны извиняться, – произнёс он наконец. – Это я должен извиниться. Я был старше, трезвее и должен был остановить всё раньше. Вместо этого я...       – Остановились, – перебила она. – Вы остановились. Я помню.       – Я не должен был позволять этому зайти так далеко, чтобы останавливаться.       Она вскинула голову.       – То есть вы жалеете, что это вообще случилось?       – Я не говорил, что жалею. Я сказал, что не должен был.       – Это разные вещи! – Она сама не заметила, как перешла на повышенный тон. – Ты... вы говорите загадками. Скажите прямо: вы жалеете или нет?       – Я не знаю! – вырвалось у него, и он резко оттолкнулся от стола и прошёлся по кабинету. – Я не знаю, мисс Грейнджер. Я знаю правила. Я знаю, что я ваш декан и что мне следует подавать пример. Я знаю, что если кто-то узнает о том, что произошло, моя карьера закончится, а ваша репутация пострадает. Всё это я знаю. – Он остановился и повернулся к ней. – Но когда вы стоите вот так, передо мной, и ваши глаза горят, и вы снова называете меня на «ты», я не могу думать ни о чём из этого.       Гермиона молчала, чувствуя, как краска заливает щёки.       – Вы не знаете, – сказала она тихо. – Вы не знаете, жалеете или нет, не знаете, что делать, не знаете, как быть дальше. А что знаете?       – Я знаю, что вы – самое невероятное, что случилось со мной за долгое время. – Слова вырвались у него раньше, чем он успел их остановить, и он тут же замолчал, будто сам испугался того, что сказал.       Гермиона сделала шаг вперёд – один, всего один, – но он преодолел оставшееся расстояние в два быстрых, решительных шага. Его пальцы коснулись её подбородка – грубо, почти повелительно, – и притянули её лицо вверх. Она замерла, глядя в его глаза, которые теперь были совсем близко. Серые с голубизной у зрачка, они потемнели, как грозовое небо. От него пахло сандалом и чем-то тёплым, домашним. Его дыхание было неровным, а пальцы, державшие её подбородок, слегка подрагивали.       – Ты сводишь меня с ума, – прошептал он, и это снова было «ты». – Я думаю о тебе постоянно. Я не сплю ночами. Я прихожу в Больничное крыло, рискуя всем, только чтобы увидеть, как ты спишь. Я...       Она не дала ему договорить. Она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его грудь, и почувствовала, как сильно бьётся его сердце. Он был красив – даже сейчас, с этим измученным выражением лица, с тёмными кругами под глазами, с бородой, которую он, кажется, подстригал второпях. Она чувствовала его всего – широкие плечи, твёрдую грудь, напряжённые мышцы живота под рубашкой. И ещё кое-что – то, что упиралось ей в бедро и не оставляло сомнений в том, что он её хочет. Хочет так же сильно, как она его. Она прижалась теснее, и он издал сдавленный звук – не то стон, не то рычание, – и его руки сжались на её талии.       А потом он отстранился.       Резко, как от ожога. Отступил на шаг, тяжело дыша, запустил пальцы в волосы и смотрел на неё с выражением, в котором смешались желание и отчаяние.       – Гермиона, – произнёс он, и его голос прозвучал как приговор. – Мы не можем продолжать. Из этого ничего не выйдет. У нас слишком разное будущее. Ты поступишь в Министерство, ты станешь тем, кем должна стать, а я... Я останусь здесь. Я – твой декан, твой преподаватель, и это не изменится. А если мы продолжим, это разрушит нас обоих.       – Я не понимаю, – прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Ты только что... ты хотел...       – Да, хотел. – Он закрыл глаза и на мгновение стал похож на человека, который держится из последних сил. – Именно поэтому я должен остановиться. Потому что, если я не остановлюсь сейчас, я не смогу остановиться никогда. А я не хочу быть тем, кто сломает тебе жизнь.       – Ты не сломаешь мне жизнь! Ты...       – Уходи.       Это слово ударило её, как пощёчина. Она стояла, не в силах пошевелиться, глядя на него широко раскрытыми глазами. Он смотрел в сторону, сжимая кулаки, и она видела, как дрожат его плечи.       – Пожалуйста, – добавил он тише, и в этом «пожалуйста» было больше боли, чем в любом крике.       Гермиона развернулась и вышла. Дверь захлопнулась за ней, отрезая её от него, от кабинета, от того, что могло бы быть. Она шла по коридору, не видя ничего перед собой, и слёзы текли по её щекам – горячие, беззвучные, неостановимые. Почему он так с ней? Почему он сначала целует, прижимает к себе, хочет, а потом говорит, что ничего не выйдет? Почему он решил за них обоих? Почему он не дал ей даже шанса?       Она не знала ответов. Она знала только, что ей больно – так больно, как не было уже давно. И что она не представляет, как завтра войдёт в его класс и сделает вид, будто ничего не было. Потому что было. Всё было. И теперь это разрушало её изнутри.       

Глава 36. О границах и контроле

             После того разговора в кабинете всё изменилось.       Они не избегали друг друга – это было бы невозможно, когда она сидела на его уроках трижды в неделю, а он вёл Защиту у восьмого курса. Но то, что раньше было тёплым, почти интимным молчанием, полным невысказанных слов, теперь превратилось в ледяную вежливость. Он обращался к ней исключительно «мисс Грейнджер», она отвечала «профессор Эшворд» – и каждое такое обращение было как маленький укол. Он проверял её эссе с той же тщательностью, что и раньше, но больше не писал на полях комментариев вроде «отличная работа» или «вы превзошли саму себя». Только сухие пометки: «Верно», «Неточность в параграфе три», «Пересмотрите ссылку на Гэмпа».       Гермиона в долгу не оставалась. Она, всегда бывшая образцовой студенткой, теперь спорила с ним на каждом уроке. Не грубо, нет – она была слишком умна для грубости. Но её комментарии стали острее, вопросы – каверзнее, а возражения – такими, что он иногда замолкал на полуслове, подбирая ответ.       – Профессор Эшворд, – подняла она руку на очередном занятии, когда он объяснял теорию контрпроклятий, – вы утверждаете, что заклинание Фините Инкантатем способно оборвать любое активное чары. Но в труде Мэрриуэзера «О границах магического вмешательства» описан случай, когда Фините не сработало против чар, наложенных с использованием крови. Как вы это объясните?       Генри повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то – не раздражение, а скорее болезненное восхищение. Она знала ответ. Она всегда знала ответ. Она спрашивала не потому, что не понимала, а потому, что хотела задеть его. И у неё получалось.       – Мисс Грейнджер, – произнёс он, и в его голосе прозвучала сталь, – труд Мэрриуэзера был написан в семнадцатом веке и с тех пор неоднократно оспорен. Кровные чары, безусловно, сильнее обычных, но Фините работает и с ними, если правильно настроить интенсивность заклинания. Это вопрос четвёртого курса, и я удивлён, что вы о нём спрашиваете.       – Я спрашиваю не о теории, профессор, – парировала она, глядя ему прямо в глаза. – Я спрашиваю о границах. О том, где заканчивается возможность контроля и начинается хаос. Или вы считаете, что контроль возможен всегда?       В классе повисла тишина. Кормак, сидевший на заднем ряду, переводил взгляд с одного на другого и что-то шептал Дафне. Генри выдержал взгляд Гермионы дольше, чем следовало, и на мгновение его лицо дрогнуло.       – Контроль – это вопрос дисциплины, мисс Грейнджер, – сказал он наконец. – А дисциплина – это вопрос выбора. На этом тема закрыта. Откройте учебники на странице двести двенадцать.       Она опустила глаза, чувствуя, как колотится сердце. Он понял. Она не говорила о чарах. И он ей ответил – тоже не о чарах.       После урока Кормак догнал её в коридоре.       – Грейнджер, что это было? – спросил он, пристраиваясь рядом. – Вы с Эшвордом устроили дуэль на словах прямо посреди урока. Я чуть попкорн не достал.       – Не было никакой дуэли. Я задала академический вопрос.       – Ага. Академический. О границах и контроле. Очень академический. – Он хмыкнул. – Слушай, я не знаю, что у вас там произошло, но вы оба выглядите так, будто вас прокляли. Ты ходишь с лицом «я-вас-всех-ненавижу-но-больше-всего-себя», а он... он вообще перестал смеяться. Вообще. Даже когда я ему рассказал анекдот про тролля и метлу – а это, между прочим, лучший анекдот в моём репертуаре!       – Может, ему просто не до смеха, – ответила Гермиона, отводя взгляд.       – Может. Но я думаю, ему не до смеха по той же причине, что и тебе. – Кормак вздохнул и неожиданно серьёзно добавил: – Грейнджер, что бы там ни было – вы оба идиоты. Но вы идиоты, которые нужны друг другу. Не забывай об этом.       Он ушёл, а она осталась стоять в коридоре, чувствуя, как слова Кормака отзываются внутри глухой болью.       Вечером в библиотеке, куда Гермиона пришла заниматься, её нашла Полумна. Она бесшумно опустилась на стул рядом и положила перед собой стопку книг, которые, судя по названиям, не имели никакого отношения к экзаменам: «Магические свойства лунного камня», «Как подружиться с грюмошмыгом» и «Тысяча и одно применение соплохвоста».       – Ты сегодня спорила с профессором Эшвордом, – заметила Полумна, не отрываясь от книги про грюмошмыгов. – Это было интересно. Твоя аура была похожа на зазубренный нож, а его – на щит, в который этот нож втыкается.       – Полумна, ты же знаешь, что я не верю в ауры.       – А я и не говорила про веру. Я говорила про то, что видела. – Полумна перевернула страницу. – Мой папа как-то сказал, что когда двое людей спорят так, как вы сегодня, это обычно означает, что они очень хотят поцеловаться, но не могут.       Гермиона поперхнулась воздухом.       – Это не... Мы просто обсуждали теорию магии!       – Ну да. Теорию контроля и границ. – Полумна подняла глаза и улыбнулась своей рассеянной улыбкой. – Это очень романтично.       Гермиона закрыла лицо руками. Полумна, ничуть не смутившись, вернулась к чтению.       Дни тянулись монотонной чередой, заполненные подготовкой к экзаменам. В гостиных зубрили до поздней ночи, в коридорах то и дело слышались обрывки заклинаний, а мадам Пинс сбилась с ног, разыскивая книги, которые студенты прятали по разным секциям. Гермиона занималась больше всех – она всегда так делала, когда внутри было плохо. Учёба заполняла пустоту, которую оставил после себя тот разговор в кабинете. Она не позволяла себе думать о Генри больше, чем необходимо. Она не позволяла себе искать его взглядом в Большом зале. Она не позволяла себе плакать.       Но по ночам, лёжа в постели, она всё равно думала. И всё равно искала. И всё равно чувствовала, как по щекам катятся слёзы.       Однажды днём её вызвала к себе Макгонагалл. Гермиона вошла в директорский кабинет, не зная, чего ожидать. Минерва сидела за столом, заваленным пергаментами, и выглядела такой же уставшей, как и всегда, но в её глазах теплилась та особая теплота, которую она приберегала для бывших гриффиндорцев.       – Мисс Грейнджер, – начала она, жестом приглашая её сесть. – Я получила ещё один запрос из Министерства. Отдел регулирования магических популяций и связей с маглами снова подтвердил свою заинтересованность в вас. Вы по-прежнему планируете поступать туда после выпуска?       – Да, профессор. Это моя цель.       – Я рада. – Макгонагалл помолчала. – Я также хотела обсудить с вами вашу... ситуацию с Защитой от Тёмных искусств. Профессор Эшворд упоминал, что вы проявляете исключительные способности. Он считает, что вы могли бы специализироваться в области контрпроклятий, если бы захотели.       Гермиона напряглась.       – Он так сказал?       – Да. И я с ним согласна. Возможно, вам стоит обратиться к нему за дополнительной консультацией – он лучше всех знает эту область.       – Нет, – сказала Гермиона слишком быстро. – Я... я не думаю, что это хорошая идея.       Макгонагалл посмотрела на неё поверх очков, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство.       – Как знаете, мисс Грейнджер. Но если передумаете – профессор Эшворд всегда доступен для своих студентов.       Она вышла из кабинета, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. За советом к Эшворду? Она скорее провалит экзамен, чем снова окажется с ним наедине после того, что он сказал. Но, с другой стороны, ей действительно нужна была одна книга – редкий фолиант, который хранился в Запретной секции и мог помочь с её выпускной работой. Без него её исследование было неполным. Официальное разрешение заняло бы неделю – слишком долго. Она решила добыть книгу сама. Сегодня же ночью.       В полночь, накинув мантию-невидимку – ту самую, которую Гарри когда-то подарил ей «на всякий случай», – она прокралась в библиотеку. Запретная секция встретила её запахом старой кожи и пыли. Она быстро нашла нужный том – тяжёлый фолиант в тёмном переплёте, – и уже повернулась, чтобы уйти, когда в проходе вспыхнул свет.       – Попалась! – торжествующе проскрипел Филч, и его кошка, миссис Норрис, злобно сверкнула глазами из-за его ног. – Студентка в Запретной секции! Да ещё и после отбоя! Староста! Я так и знал, что ты не такая правильная, какой притворяешься. А ну, марш к твоему декану!       – Мистер Филч, я просто...       – Никаких «просто»! К Эшворду! Живо!       Она плелась по коридору впереди Филча, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он приведёт её к Генри. К тому самому Генри, с которым она не говорила наедине две недели. Который сказал ей: «Из этого ничего не выйдет». Который оттолкнул её. Которого она хотела видеть и боялась видеть одновременно.       Филч постучал в дверь кабинета. Голос Генри – усталый, но собранный – ответил: «Войдите». Дверь открылась, свет камина хлынул в коридор, и Гермиона подняла глаза. Генри стоял у стола, в расстёгнутой рубашке, с пером в руке. Он увидел её – и замер.       – Профессор Эшворд, – проскрипел Филч, подталкивая Гермиону вперёд. – Вот. Поймал в Запретной секции. С поличным. Книгу стащила.       Генри перевёл взгляд с Филча на Гермиону, и на его лице промелькнула целая гамма чувств – удивление, тревога, что-то ещё, чему она не могла подобрать названия.       – Спасибо, Аргус, – сказал он медленно, не отрывая от неё глаз. – Я разберусь. Вы можете идти.       Филч, явно разочарованный тем, что не увидит немедленного наказания, побрёл прочь, бормоча что-то о несправедливости мира. Дверь закрылась. Они остались вдвоём.              

Глава 37. Сорвавшаяся маска

             Генри стоял у стола и молча смотрел на неё. Дверь за Филчем закрылась, и в кабинете повисла звенящая тишина. Гермиона видела, как медленно, почти незаметно сжимаются и разжимаются его кулаки.       – Сядь, – произнёс он. Это было не приглашение – приказ.       Она села на краешек стула, положив фолиант на колени. Генри не двигался. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах закипало что-то, чего она раньше никогда не видела. Не холод, не сдержанность – ярость.       – Ты пробралась в Запретную секцию, – сказал он тихо, почти шёпотом, и от этого шёпота ей стало страшнее, чем от любого крика. – Без разрешения. После отбоя. Украла книгу.       – Я не крала, я собиралась вернуть...       – Ты нарушила полдюжины правил! – Его голос взлетел, и она вздрогнула. – Ты – староста, Грейнджер. Ты – та, на кого смотрят первокурсники. Та, кого я... – Он осёкся и резко отвернулся. Прошёлся до камина и обратно, запустив пальцы в волосы.       – Ты хоть понимаешь, что могло случиться? – продолжил он, и теперь его голос звучал громче, жёстче. – Филч мог сдать тебя Макгонагалл. Мог вызвать Министерство – в Запретной секции есть книги, за кражу которых судят! Ты могла попасть под дисциплинарное взыскание, которое поставило бы крест на твоём будущем. На всём, чего ты добилась!       – Но не попала же, – тихо сказала она.       – Не попала?! – Он резко повернулся, и стопка пергаментов с его стола взлетела в воздух. Он смахнул их одним движением – яростным, почти звериным, – и они разлетелись по комнате, белыми птицами опускаясь на пол. Гермиона замерла. Она никогда не видела его таким. Всегда сдержанный, всегда контролирующий себя, всегда безупречный – он сейчас стоял перед ней с горящими глазами, тяжело дыша, и в его позе не было ни капли профессорской выдержки. Перед ней был не декан. Перед ней был человек, который сорвался.       – Ты не понимаешь, – произнёс он хрипло, и его голос сорвался. – Ты не понимаешь, что могло случиться. Что я... – Он снова осёкся, не договорив, и провёл ладонью по лицу, словно пытался стереть с него выражение отчаяния.       – Я достала книгу для исследования, – сказала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – У меня не было времени ждать разрешения. Экзамены через две недели.       – Ты могла попросить меня!       – Я не могла! – Она впервые повысила голос, и он замер, глядя на неё. – Я не могла прийти к тебе. После всего, что ты сказал. После того, как ты выгнал меня. Ты действительно думаешь, что после этого я могла бы просто попросить тебя об одолжении?       Он молчал. Его грудь вздымалась, а глаза – светло-серые, почти прозрачные при дневном свете – сейчас казались тёмными, как штормовое море. На лбу пульсировала жилка, которую она раньше никогда не замечала. Волосы, обычно аккуратно зачёсанные назад, растрепались, и прядь упала на лоб. Рубашка была расстёгнута на две пуговицы, открывая ключицы и край старого шрама, уходящего под ткань. Он был взъерошенный, дикий, и в этом беспорядке было что-то пугающе притягательное.       – Мантию, – сказал он отрывисто, протягивая руку.       – Что?       – Мантию-невидимку. Ты была в ней. Я знаю, что она у Поттера. Отдай.       Гермиона медленно стянула с плеч серебристую ткань и положила ему на ладонь. Он скомкал её и бросил на стол.       – Ты отнимешь у меня очки? – спросила она, и её голос прозвучал ровно, почти холодно. – Как декан Гриффиндора. За нарушение правил. Сколько? Двадцать? Пятьдесят? Я должна знать, чтобы понимать, насколько серьёзно моё положение.       Он уставился на неё, и в его глазах промелькнуло изумление. Потом что-то другое – гнев пополам с болью.       – Очки, – повторил он глухо. – Это всё, что тебя волнует, Грейнджер? Очки?       – А что ещё меня должно волновать? – Она смотрела на него в упор, не отводя взгляда. – Ты сам сказал, что из этого ничего не выйдет. Ты сам велел мне уходить. Так что да, профессор. Очки. Ты мой декан, и я нарушила правила. Каковы последствия?       Он смотрел на неё, и она видела, как ходят желваки на его скулах, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край стола. Он был в ярости – не на неё, нет. На себя. На ситуацию. На всё. Он тяжело дышал, и от этого дыхания у неё по спине бежали мурашки. Он выглядел как человек, который вот-вот что-то сломает – или кого-то.       Но он не подошёл. Не переступил черту.       – Двадцать, – выдавил он наконец. – Двадцать баллов с Гриффиндора. И ты остаёшься без мантии до конца семестра. Книгу... – он перевёл дыхание, – книгу можешь оставить. Но чтобы завтра утром разрешение лежало у меня на столе. А теперь – уходи.       Она встала, прижимая к груди фолиант, и пошла к двери. У порога она на мгновение задержалась, но не обернулась. Не заговорила. Просто открыла дверь и вышла в тёмный коридор. За её спиной Генри Эшворд стоял, глядя на рассыпанные пергаменты, и слушал, как затихают её шаги. Он не подошёл к ней. Не остановил. Он просто стоял и тяжело, хрипло дышал, глядя на захлопнувшуюся дверь – и на свою собственную дрожащую руку, которая всё ещё сжимала край стола.       

Глава 38. Пустые размышления

      До появления Гермионы Грейнджер в его жизни Генри Эшворд считал, что полностью контролирует себя.       Это была не гордость – просто факт, подтверждённый годами практики. Он научился сдержанности ещё в детстве, когда социальные работники из магловского мира задавали ему вопросы о той ночи, а он, десятилетний мальчик, только что потерявший родителей, сидел с каменным лицом и отвечал ровным голосом, потому что слёзы ничего не изменят. Он усвоил этот урок навсегда: эмоции – это роскошь, которую ты не всегда можешь себе позволить.       В Аврорате эту истину отшлифовали до блеска. Он помнил свой первый рейд – ему было девятнадцать, и они брали убежище Пожирателей в Манчестере. Его напарник, опытный мракоборец лет сорока, получил проклятие в грудь и рухнул замертво в трёх футах от Генри. Генри даже не вздрогнул. Он довёл операцию до конца, обезвредил двоих противников и только потом, уже в Министерстве, позволил себе сесть на скамью и просидеть так два часа, глядя в стену. Ни слёз, ни истерики – просто тишина внутри, которую он сам в себе воспитал.       Когда погибла тётя – за месяц до победы, когда исход войны был уже ясен, но Пожиратели ещё огрызались, – он узнал об этом в штабе. Ему передали записку. Он прочитал, сложил её вдвое, убрал в карман и продолжил расставлять фигурки на тактической карте. Только ночью, оставшись один, он достал её старый пуффендуйский шарф – тот самый, что сейчас висел на спинке его стула, – и прижал к лицу. Но даже тогда он не заплакал. Он просто сидел, вдыхая запах, который ещё хранил её духи, и чувствовал, как внутри что-то застывает.       Кормак, ставший его другом, иногда называл его «ледяным человеком». В шутку, конечно – но в каждой шутке была доля правды. Генри не злился. Он знал: лёд – это не отсутствие чувств. Это способ их удержать. И он отлично с этим справлялся почти десять лет.       А потом появилась она.       Сначала он не придал этому значения. Студентка, каких много: умная, старательная, с вечно поднятой рукой. Он заметил её на первом же уроке – как не заметить ту, что строит щиты на древних чарах и цитирует Диккенса в библиотеке? Но это было профессиональное восхищение, не более.       Потом они заговорили о родителях. О потерях. О войне. И он впервые за долгие годы почувствовал, что кто-то понимает его без слов. Не жалеет, не сочувствует дежурными фразами – просто понимает. Потому что она прошла через то же самое. Потому что у неё тоже были шрамы – невидимые, но глубокие.       А потом была та ночь. Вино. Её губы. Её тело, прижатое к нему. И он, всегда контролировавший себя, вдруг осознал, что контроля больше нет. Он хотел её так, что забыл обо всём. И когда он остановился – когда заставил себя отстраниться, – это стоило ему больше, чем любой бой, в котором он участвовал.       Теперь она ушла, хлопнув дверью, а он стоял посреди разгромленного кабинета и смотрел на рассыпанные пергаменты. Его грудь всё ещё тяжело вздымалась. Пальцы дрожали. В висках стучала кровь. Он только что накричал на неё. Он, Генри Эшворд, который не повышал голоса даже под пытками Круциатуса – да, был такой эпизод на войне, и он запомнил его на всю жизнь, – орал на девятнадцатилетнюю студентку, как безумный.       И самое страшное – ему было плевать на Запретную секцию.       Совершенно.       Гермиона могла украсть хоть все книги библиотеки, и его бы это не волновало. Она могла нарушить дюжину правил, и он бы даже не поморщился. Дело было не в книге. Дело было не в Филче. Дело было в том, что он смотрел на неё – растрёпанную, с горящими глазами, прижимающую к груди этот чёртов фолиант, – и понимал: она не его. Ни сейчас, ни через месяц, когда она сдаст экзамены и уедет. Уедет в Министерство, в Лондон, в большой мир, где для него нет места.       Он не злился на неё. Он злился на саму ситуацию. На несправедливость, которая столкнула их в одно время и в одном месте, но не дала шанса. На свои собственные чувства, которые он не мог ни подавить, ни реализовать. На то, что она стояла перед ним – живая, настоящая, желанная, – а он не мог её коснуться. И когда она спросила его об очках – так спокойно, так отстранённо, будто они были чужими, – что-то внутри него треснуло.       Он опустился в кресло и закрыл лицо руками. Где-то в глубине души он понимал: скоро всё закончится. Экзамены, выпускной, прощальный пир. Она уйдёт – и он, возможно, никогда больше её не увидит. И он ничего не может с этим сделать. Потому что, если он попытается что-то изменить, он разрушит её будущее. А если не попытается – разрушит себя.       Он поднял голову и посмотрел на серебристую мантию-невидимку, скомканную на столе. Потом перевёл взгляд на книжные полки, на камин, на рассыпанные пергаменты. Всё это было неважно. Важна была только она. И её здесь не было.       Он не спал до рассвета. Сидел, глядя в темноту, и думал о том, что лёд, которым он так гордился, оказался тонким, как весенний наст. Одна трещина – и всё пошло ко дну. И он не знал, сможет ли когда-нибудь собрать себя заново.                     

Глава 39. Перед экзаменами

      Май в Хогвартсе выдался тёплым и солнечным. Деревья во внутреннем дворе покрылись свежей листвой, Чёрное озеро окончательно оттаяло и теперь сверкало под солнцем, как огромное зеркало, а из теплиц доносился запах распустившихся магических лилий. Для всех студентов это было время предвкушения: экзамены надвигались, но вместе с ними – и долгожданная свобода.       Гермиона почти не замечала красоты вокруг. Она сидела в библиотеке с утра до ночи, прерываясь только на еду и сон. Занятия уже закончились, и это означало, что видеть профессора Эшворда ей больше не приходилось – разве что мельком, на общих собраниях факультета или в Большом зале, где он сидел за преподавательским столом, а она – среди студентов, и между ними пролегала пропасть, которую она сама себе запретила переходить.       Она пыталась не думать о нём. Честно пыталась. Заполняла голову датами, формулами, заклинаниями, историческими фактами – всем, что могло вытеснить воспоминания о его голосе, его руках, его глазах. Иногда ей это почти удавалось. Но потом она натыкалась взглядом на знакомую широкоплечую фигуру в коридоре, или слышала его смех – низкий, грудной, такой редкий, – и всё летело к чёрту. Она не тосковала. Нет, это было другое чувство – более глухое, более взрослое. Ей просто хотелось прийти к нему и поговорить. Как раньше. О Диккенсе, о первокурсниках, о магии, о чём угодно. Но она знала, что не может. Он поставил точку. И она должна была жить с этим.       Однажды утром ей пришло письмо от Джинни. Та писала, что Лаванда вот-вот родит, и Рон ходит «с лицом человека, который одновременно счастлив и до смерти напуган»; Гарри получил повышение в Аврорате и теперь руководит собственным отделом; Нора, как всегда, полна суеты. В конце письма Джинни добавляла: «Мы все скучаем по тебе. Когда ты вернёшься в Лондон, я лично прослежу, чтобы ты не зарылась в работу. У тебя тоже должна быть жизнь, Гермиона. Не только Министерство». Гермиона перечитала письмо дважды, улыбнулась и отложила в сторону. Джинни была права. У неё должна быть жизнь. И она у неё будет – просто не такая, о какой пишут в романах.       Вечером того же дня она нашла Полумну в общей гостиной. Та сидела в своём любимом кресле и, кажется, плела из разноцветных ниток что-то похожее на ловца снов – только с добавлением маленьких колокольчиков.       – Полумна, – начала Гермиона, садясь напротив, – ты не могла бы... Я знаю, что не верю в гадания. Но тогда, в Хогсмиде, у тебя получилось... В общем, ты не могла бы погадать мне ещё раз?       Полумна подняла глаза, и в них мелькнуло что-то очень тёплое.       – Я ждала, когда ты попросишь, – сказала она просто и отложила ловца снов. – У меня с собой карты.       Она разложила их на низком столике – те же потёртые, с серебристой лентой. Перетасовала, сняла, выложила три.       – На прошлое, – объявила она и перевернула первую карту. – Башня. Это всё та же война.       – На настоящее. – Она перевернула вторую карту. – Отшельник. Это ты. Ты замкнулась в себе, ты ищешь ответы внутри, но боишься их найти.       – На будущее... – Полумна перевернула третью карту и замолчала. Гермиона наклонилась вперёд. На карте была изображена женщина с завязанными глазами, держащая меч.       – Правосудие, – прочитала Полумна. – Это... интересно.       – Что это значит?       – Это значит, что решение ещё не принято. Или принято, но не тобой. Правосудие – это карта выбора, который изменит всё. Она говорит, что ты стоишь на пороге. Но лезвие меча обоюдоострое. Ты можешь получить то, чего хочешь, но какой ценой?       – Я ничего не хочу, – сказала Гермиона, и это прозвучало фальшиво даже для неё самой.       Полумна посмотрела на неё своим особенным взглядом – тем, от которого казалось, что она видит насквозь.       – Ты хочешь, – возразила она тихо. – Но боишься. И он боится. Но страх – это не причина останавливаться.       Гермиона отмахнулась и поднялась с кресла.       – Спасибо, Полумна. Это было... познавательно. Но, думаю, я просто напридумывала себе то, чего нет. Если он так легко отказался от меня – значит, ничего и не было. Просто влюблённость. Просто hormones. Просто ситуация. Я справлюсь. Я всегда справляюсь.       Она ушла к себе, а Полумна осталась сидеть, глядя на три карты и задумчиво поглаживая край Отшельника.       В ту ночь Гермиона долго лежала без сна. Она думала о том, что через несколько недель всё закончится. Экзамены, выпускной, прощальный пир. Она получит диплом – лучший на курсе, в этом она не сомневалась. Потом – Лондон, Министерство, работа. Она станет младшим аналитиком в Отделе регулирования магических популяций и связей с маглами, потом – старшим аналитиком, потом, возможно, главой отдела.       Она добьётся всего, чего хотела. Она, может быть, даже найдёт родителей и вернёт им память – колдомедики говорили, что это почти невозможно, но она всё равно будет пытаться. А когда-нибудь она встретит человека. Обычного, спокойного, предсказуемого. Не профессора, не мракоборца, не мужчину, который на десять лет старше неё и носит в себе столько же шрамов, сколько она. Кого-то простого. Они поженятся. Заведут детей. И всё будет хорошо.А если не встретит – ничего страшного. Она карьеристка. Она справится. Она всегда справлялась.       Перед тем как заснуть, она позволила себе – всего на мгновение – вспомнить его лицо. То, как он смотрел на неё, когда думал, что она не видит. То, как его пальцы касались её щеки. То, как он произносил её имя.       «Это ничего не значит, – сказала она себе в сотый раз. – Он меня не любит. Он сам так решил. А значит, мне нужно просто забыть и двигаться дальше. Я сильная. Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Всегда».              

Глава 40. В библиотеке

             Майские будни текли размеренно, и Гермиона даже находила в этом определённое успокоение. Подготовка к экзаменам вышла на финишную прямую, и всё, что ей оставалось, – повторять выученное, оттачивать заклинания и помогать тем, кто паниковал больше неё. Она всё ещё просыпалась с рассветом и ложилась за полночь, но теперь в этой рутине было что-то почти медитативное. Учебники, конспекты, практические занятия – её жизнь сузилась до простых и понятных вещей.       В один из таких дней она сидела в библиотеке, просматривая заметки по Трансфигурации. В секцию, где она устроилась, ввалился Кормак – без книги, без пергаментов, но с неизменной ухмылкой.       – Грейнджер, ты вообще когда-нибудь выходишь отсюда? Я думал, после того как ты украла книгу и получила нагоняй от Эшворда, ты будешь обходить библиотеку стороной. А ты, смотрю, окопалась здесь, как дракон в пещере.       – В отличие от некоторых, я готовлюсь к экзаменам, – ответила она, не поднимая головы.       – Я тоже готовлюсь. Мысленно. Это важный этап. – Он плюхнулся на стул рядом и закинул ноги на соседний стол, за что тут же получил суровый взгляд от мадам Пинс, которая как раз проплывала мимо. Кормак, ничуть не смутившись, помахал ей рукой и снова повернулся к Гермионе. – Слушай, я чего пришёл. Дафна говорит, ты себя загнала. Выглядишь как призрак. Нет, правда – я вчера чуть сквозь тебя не прошёл.       – У меня всё в порядке, Маклаген.       – Ага. В порядке. А то я не вижу, как ты вздыхаешь каждый раз, когда кто-то упоминает Защиту. Или как ты смотришь на преподавательский стол. Или как ты...       – Кормак! – Она наконец подняла глаза. – У тебя есть что-то по делу?       – По делу? – Он сделал вид, что задумался. – Ну, вообще-то да. Я хотел спросить: ты не знаешь, как отстирать с мантии кровь акромантула? Невилл попросил помочь с пересадкой, а они, оказывается, кусаются.       – Акромантулы ядовиты! – Она чуть не выронила перо.       – Да ладно, Невилл сказал, что этот конкретный вид – нет. Ну, почти нет. У меня просто рука немного онемела, но это ерунда. – Он покрутил кистью, демонстрируя, что всё в порядке. – Кстати, о ядовитых: Дафна спрашивает, придёшь ли ты сегодня на ужин. Она говорит, что если ты пропустишь ещё один приём пищи, она лично принесёт еду в библиотеку и будет кормить тебя с ложечки. А ты знаешь Дафну – она слов на ветер не бросает.       Гермиона невольно улыбнулась.       – Приду. Скажи ей, чтобы не беспокоилась.       – Отлично. – Кормак поднялся и уже собирался уходить, но вдруг задержался. – И, Грейнджер... – Он помолчал, и его голос потерял обычную дурашливость. – Ты справишься. С экзаменами. И со всем остальным. Ты всегда справляешься. Просто иногда не забывай, что вокруг есть люди, которым не всё равно.       Она кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Кормак ушёл, насвистывая что-то неразборчивое, а она ещё долго сидела, глядя на страницу и не видя ни строчки.       Ночь перед первым экзаменом опустилась на Хогвартс тишиной. Даже Пивз, казалось, угомонился – то ли из уважения к студентам, то ли потому, что Филч пригрозил ему новым изобретением Джорджа. Гермиона не могла уснуть. Она пересмотрела все конспекты трижды, повторила сложнейшие заклинания и теперь, в час ночи, бесцельно бродила по замку. Ноги сами принесли её в библиотеку.       Мадам Пинс уже ушла, но Гермиона знала пароль для старост. Она вошла в тёмный зал, освещённый лишь несколькими зачарованными свечами, и медленно двинулась вдоль стеллажей, проводя пальцами по корешкам книг. Здесь она провела столько часов. Здесь они впервые поговорили о Диккенсе. Здесь она почувствовала, что этот человек – не просто её профессор.       Она завернула в свой любимый угол и замерла.       У окна, выходящего на Чёрное озеро, стоял Генри. Он был один – без мантии, в простой рубашке, с книгой в руке. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня, а тени под глазами – глубже, чем обычно. Он не видел её. Она могла бы уйти. Должна была. Но вместо этого она шагнула вперёд, и половица скрипнула под ногой.       Он поднял голову. Их взгляды встретились.       – Мисс Грейнджер, – произнёс он после паузы. Голос звучал ровно, но она заметила, как дрогнули его пальцы, сжимавшие книгу.       – Профессор Эшворд, – ответила она так же официально.       Пауза затянулась. Гермиона не знала, что сказать. Все слова, которые она прокручивала в голове последние недели, испарились. Он тоже молчал, и она видела, как напряжена его челюсть.       – Не спится перед экзаменами? – спросил он наконец.       – Я... да. Повторяю материал.       – Вы хорошо подготовлены. Я видел ваши работы. – Он помолчал. – Вы справитесь.       – Спасибо.       Ещё одна пауза. Свеча на ближайшем столе мигнула. Где-то далеко ухнула сова.       – Удачи завтра, мисс Грейнджер, – сказал он и шагнул в сторону, собираясь уйти.       – Спасибо, профессор, – ответила она, и он прошёл мимо – достаточно близко, чтобы она почувствовала знакомый запах сандала.       Она стояла, глядя, как его фигура удаляется по тёмному проходу. У дверей он на мгновение задержался – ей показалось, что он хочет обернуться, – но не обернулся. Дверь закрылась за ним с мягким стуком.       Гермиона осталась одна. В тишине библиотеки она закрыла глаза и прижала ладонь к груди, туда, где всё ещё ныло сердце. «Просто экзамены, – сказала она себе. – Просто усталость». А потом открыла глаза и пошла в свою комнату, чтобы попытаться уснуть перед самым важным днём в её академической жизни. Завтра всё закончится. И начнётся что-то новое. Что – она пока не знала. Но была уверена, что справится. Как всегда.              

Глава 41. Будни

      Экзамены пролетели как один долгий, изматывающий день, хотя на самом деле растянулись почти на две недели. Гермиона сдавала всё: письменные тесты по Истории магии, где нужно было проанализировать последствия восстания гоблинов семнадцатого века; практические экзамены по Трансфигурации, на которых она обратила фарфоровую чашку в живого воробья, а потом вернула обратно, не повредив ни единого пёрышка; Зельеварение, где её Оборотное зелье получилось идеального бирюзового оттенка и сработало с первой попытки; Чародейство, где она заставила три дюжины стеклянных шаров танцевать в воздухе сложную геометрическую фигуру.       На Защите от Тёмных искусств профессор Эшворд принимал экзамен лично. Когда подошла её очередь, она вошла в класс, стараясь не встречаться с ним глазами. Он попросил её продемонстрировать Патронуса, потом – создать щит против нескольких последовательных атак (он сам их направлял, и каждое его заклинание было безупречно точным), и наконец – обезвредить боггарта, который принял для неё форму провала на экзамене. Она справилась за четыре секунды. Когда всё закончилось, он поставил пометку в своём списке и сказал ровным голосом:       – Превосходно, мисс Грейнджер. Экзамен сдан.       – Спасибо, профессор.       Она вышла из класса, чувствуя, как колотится сердце. Но не от экзамена. От того, что он снова назвал её «мисс Грейнджер». Так, будто ничего не было. Так, будто она – просто одна из многих. И, возможно, так оно и было. Он поставил точку. Теперь оставалось только принять это.       После экзаменов наступила странная, почти неестественная тишина. Студенты, ещё вчера дрожавшие над учебниками, теперь бесцельно слонялись по коридорам, не зная, чем занять освободившееся время. В гостиных обсуждали планы на лето, строили догадки о результатах и, конечно, готовились к выпускному балу. Гермиона тоже готовилась – механически, без души. У неё было платье (то самое, тёмно-синее, в котором она была на свадьбе Рона и Лаванды), были туфли, была причёска, которую она планировала сделать сама. Но всё это не волновало её. Она думала о том, что через несколько дней покинет Хогвартс. Навсегда. И от этой мысли внутри всё сжималось.       Вечером накануне бала она гуляла по замку одна. Поднялась на Астрономическую башню, постояла у перил, глядя на Чёрное озеро, серебрившееся в лунном свете. Прошлась по коридору третьего этажа, где когда-то встретила Кормака и впервые задумалась о том, что он изменился. Заглянула в библиотеку, где мадам Пинс уже запирала шкафы, и молча попрощалась с книжными полками, которые были её убежищем весь этот год. Она думала о том, как сильно изменилась с сентября. Тогда она приехала сюда одинокой, потерянной, с грузом войны на плечах. Сейчас она уезжала... другой. Всё ещё одинокой – но теперь она хотя бы знала, куда идти. В Министерство. В новую жизнь. В будущее, которое она построит сама. И всё же в этом будущем не было Хогвартса. Не было этих коридоров, этих башен, этих окон, из которых она смотрела на озеро. Не было его.       Она решила найти Дафну. Ей хотелось поговорить с кем-то, кто понимал. Но Дафна, как выяснилось, была занята. Гермиона нашла её в теплицах, куда та, по собственному признанию, ходила «совершенно случайно» и «вовсе не из-за Лонгботтома». Невилл, раскрасневшийся и счастливый, показывал ей свои новые посадки – какие-то пушистые кактусы, которые мурлыкали, если их погладить.       – Это редкий подвид мандрагорного суккулента, – объяснял он, и Дафна слушала с таким видом, будто это было самое увлекательное, что ей доводилось слышать. – Он выделяет усыпляющий сок, если его потревожить, но я вывел гибрид, который просто мурлычет. Представляешь, Дафна? Мурлычет!       – Представляю, – ответила Дафна, и в её голосе не было ни капли сарказма. Только тепло.       Гермиона постояла у входа, глядя на них, и тихо вышла. Она была рада за Дафну. Правда, рада. Но сейчас та была занята своей жизнью, своими отношениями, своим счастьем. И это было правильно. Просто Гермионе от этого было немного одиноко.       Все вокруг веселились. Из гостиных доносился смех, в коридорах то и дело встречались взволнованные компании, обсуждающие завтрашний бал. Кто-то уже примерял мантии, кто-то репетировал танцевальные шаги. Жизнь кипела. А Гермиона чувствовала себя так, будто смотрит на всё это сквозь стекло. И тогда она поняла, что ей нужно сделать. Она не могла уехать, не попрощавшись. С Хогвартсом, с этим годом, с человеком, который изменил её больше, чем она готова была признать. Просто попрощаться. По-человечески. Без игр, без обид, без надежд. Она решила зайти к профессору Эшворду.       Она не знала, что скажет. Может быть, просто «спасибо». Может быть, «я желаю вам всего хорошего». Может быть, ничего – просто посмотрит и запомнит. Но оставить всё так, как есть – с этой недосказанностью, с этой холодной вежливостью, – она не могла. Слишком много было между ними, чтобы уйти молча. Она развернулась и направилась к его кабинету.                                   

Глава 42. Слова, которых не было

             Гермиона стояла перед знакомой дверью и не могла заставить себя постучать. Сколько раз она приходила сюда за этот год? Сначала – с отчётами, потом – с вопросами, потом – просто поговорить. Этот кабинет стал для неё убежищем, местом, где она чувствовала себя в безопасности. И теперь она пришла, чтобы попрощаться с ним навсегда.       Она постучала.       – Войдите.       Он сидел за столом, но не работал. Просто сидел, глядя в огонь, и в его позе было что-то бесконечно усталое. Когда он увидел её, то выпрямился, и на его лице промелькнуло то самое выражение, которое она уже научилась узнавать, – смесь радости и боли.       – Мисс Грейнджер.       – Профессор Эшворд.       Она прошла и села на стул напротив – тот самый, на котором сидела десятки раз. Он смотрел на неё и молчал. Она тоже молчала, не зная, с чего начать.       – Завтра выпускной, – сказала она наконец. – Я уезжаю.       – Я знаю.       Она перевела дыхание.       – Я пришла попрощаться. И сказать спасибо. За всё. За этот год. За то, что вы... что ты был рядом. За то, что слушал. За то, что показал мне «Флорес Витаэ». За то, что верил в меня, даже когда я сама не верила.       Он вздрогнул при упоминании заклинания – того самого, которое когда-то превратило его кабинет в цветущий сад. Она заметила, как дрогнули его пальцы на подлокотнике.       – Ты была лучшей студенткой, которую я когда-либо учил, – сказал он, и его голос прозвучал глухо. – Не потому, что ты знала больше всех. А потому, что ты чувствовала больше всех. Ты не просто запоминала заклинания – ты понимала их суть. И... – он запнулся, подбирая слова, – ты была лучшим, что случилось со мной в этой школе. Я не имею права говорить это, но сейчас, когда ты уходишь... Я должен, чтобы ты знала.       Гермиона почувствовала, как к горлу подступает ком. Она не ожидала, что он скажет это. Она вообще не знала, чего ожидать.       – Помнишь нашу первую встречу? – спросила она, пытаясь улыбнуться. – На уроке. Ты спросил, существует ли заклинание, которое я не смогла бы пробить. Я тогда подумала: «Какой самоуверенный тип». А потом ты разрушил мой щит за секунду, и я подумала: «Он невыносим».       – Я помню, – его губы тронула тень улыбки. – Ты смотрела на меня так, будто хотела испепелить.       – Я и хотела. Но ещё я хотела стать такой же, как ты. Уверенной. Сильной.       – Ты стала, – сказал он. – Ты стала гораздо сильнее меня.       Она покачала головой, и слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец потекли по щекам. Он смотрел на неё, и она видела, как что-то в его лице ломается, как рушится та самая стена, которую он строил месяцами.       – Ты знаешь, что я никогда не плакал? – произнёс он вдруг. – Ни на войне. Ни когда погибли родители. Ни когда умерла тётя. Я думал, что разучился. А потом появилась ты. И я... – он замолчал и провёл ладонью по глазам, но было поздно: она увидела, как блеснула влага на его ресницах. Генри Эшворд, который выдержал всё, плакал. Ради неё.       Он подошёл к ней – медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, – и остановился так близко, что она чувствовала тепло его тела. Его пальцы коснулись её лица – осторожно, почти благоговейно, – и он наклонился. Поцеловал её в лоб – этот поцелуй был лёгким, как пёрышко, и в то же время тяжёлым, как прощание. Затем его губы скользнули ниже – на переносицу, на щёку, – и наконец нашли её губы. Поцелуй был полон боли. Отчаяния. Всего того, что они не могли сказать словами. Он целовал её так, будто хотел запомнить навсегда – вкус её губ, тепло её дыхания, тихий всхлип, который сорвался с её уст. Она отвечала ему, запустив пальцы в его волосы, прижимаясь к нему всем телом, зная, что это в последний раз. Когда они оторвались друг от друга, Гермиона увидела, что по его щекам всё-таки текут слёзы. Она никогда не видела его плачущим. И от этого ей стало ещё больнее.       – Я никогда тебя не забуду, – прошептала она.       – Я тоже, – ответил он хрипло. – Никогда.       Она последний раз посмотрела на него – на его серые глаза, на шрам у виска, на растрёпанные волосы, на губы, которые всё ещё дрожали от поцелуя, – и пошла к двери. На пороге она обернулась. Он стоял у стола, сжимая в руке палочку, и на его лице была та же боль, что и у неё в сердце.       – Прощай, Генри.       – Прощай, Гермиона.       Она вышла. Дверь закрылась. А он остался стоять, глядя на пламя камина, и чувствовал, как внутри что-то разбивается на тысячу осколков, которые уже никогда не собрать. Вечер сменился ночью. Где-то в замке играла музыка – выпускники праздновали свою свободу, – но здесь, в кабинете Защиты от Тёмных искусств, было тихо. Только пламя в камине трещало, словно отсчитывая секунды, которые они не успели прожить вместе. И последний цветок – тот самый, что расцвёл когда-то от «Флорес Витаэ», – тихо погас на его столе.       

Глава 43. Прощай, Хогвартс

             Выпускной прошёл как в тумане. Гермиона помнила обрывки: торжественную речь Макгонагалл, которая говорила о мужестве и будущем; блестящие глаза Невилла, получавшего диплом с отличием; Полумну, которая, вопреки всему, сдала экзамены на «Выше ожидаемого» и теперь улыбалась своей рассеянной улыбкой, принимая свиток. Помнила, как вручали дипломы восьмикурсникам, и как она сама поднялась на сцену, чувствуя на себе взгляды сотен людей – и один особенно. Она не смотрела на преподавательский стол. Знала, что если посмотрит – не выдержит. После церемонии был бал. Большой зал сиял тысячами свечей, играла музыка, студенты кружились в танце. Гермиона постояла у стены, глядя на всё это, и ушла. Ей не хотелось танцевать. Ей не хотелось притворяться. Она просто легла в постель, чувствуя, как внутри что-то тихо, но необратимо завершается.       На следующее утро Хогвартс гудел прощальной суетой. Студенты таскали чемоданы, обнимались, обменивались адресами. Гермиона собирала вещи молча, когда в дверь постучали. На пороге стоял Кормак – непривычно тихий, без обычной ухмылки, без бутылки в руке.       – Пришёл попрощаться, – сказал он. – Ты же знаешь, я тоже уезжаю. Не навсегда, конечно. Я вернусь. Меня оставляют преподавать. Но пока – каникулы.       – Я знаю. Дафна говорила.       При упоминании Дафны его лицо дрогнуло.       – Мы решили взять паузу, – сказал он, и в его голосе не было ни грамма шутки. – Она едет в Лондон, я остаюсь здесь. Она сказала, что мы должны попробовать жить отдельно, прежде чем... – он осёкся. – В общем, ты понимаешь. Слизеринская прагматичность. Я её обожаю, но иногда она такая... такая...       – Разумная? – подсказала Гермиона.       – Именно. До отвращения разумная. – Он попытался улыбнуться. – Но я не унываю. Я же Кормак Маклаген, в конце концов. Я верну её. Рано или поздно. А ты, Грейнджер... – Он вдруг протянул руку и, к её удивлению, серьёзно пожал её ладонь. – Ты была лучшей старостой, которую я когда-либо бесил. И лучшим другом, которого я не заслужил. Не пропадай там, в своём Министерстве.       – Не пропаду, – пообещала она. – И ты не пропадай.       Он кивнул и вышел. А она осталась стоять, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Кормак Маклаген, который когда-то был для неё просто нахальным зазнайкой, стал почти что братом. Ещё одна потеря. Ещё одно прощание.       Она прошлась по Хогвартсу в последний раз. По тому коридору, где Кормак когда-то впервые заговорил с ней после войны. По библиотеке, где они с Дафной провели столько часов, где мадам Пинс поджимала губы и разрешала ей оставаться после закрытия. По Астрономической башне, где она стояла одна и думала о будущем, которое казалось пустым. По лестнице, которая когда-то привела её к двери кабинета Защиты от Тёмных искусств. У этой двери она остановилась. Но стучать не стала. Всё, что можно было сказать, уже было сказано.       Поезд ждал на платформе. Алый паровоз выпускал клубы пара в прохладное июньское утро. Гермиона шла вдоль вагонов, чувствуя, как с каждым шагом Хогвартс отдаляется. Она нашла свободное купе, открыла дверь – и замерла. У окна, глядя на замок, сидела Дафна. Она обернулась, и на её губах мелькнула лёгкая улыбка.       – Долго же ты, Грейнджер. Я уж думала, ты решила остаться.       Гермиона села напротив. Поезд тронулся, и за окном поплыли башни Хогвартса – сначала медленно, потом всё быстрее. Она смотрела на них, пока они не скрылись за холмом. В купе повисла тишина – та самая, которую могут разделить только те, кто по-настоящему понимает друг друга.       – Знаешь, – сказала Дафна задумчиво, когда Хогвартс окончательно исчез из виду, – у меня странное чувство. Как будто мы ещё вернёмся.       Гермиона перевела на неё взгляд.       – Ты правда так думаешь?       Дафна чуть улыбнулась – той самой слизеринской улыбкой, в которой было больше мудрости, чем хотелось показать.       – Я не думаю, Грейнджер. Я знаю. Хогвартс имеет свойство возвращать своих. Когда ты меньше всего этого ждёшь, – она помолчала, глядя, как за окном проплывают зелёные холмы, и добавила: – И, возможно, кое-кого другого тоже.       Гермиона не ответила. Она смотрела на мелькающие за окном поля, на убегающие вдаль рельсы, на небо, которое здесь, за пределами замка, казалось бесконечным. Впереди был Лондон. Министерство. Новая жизнь. Но где-то в глубине души она знала: её история с Хогвартсом ещё не закончена. Как и её история с человеком, который остался там. И, может быть, когда-нибудь – когда она станет старше, сильнее, увереннее, – она вернётся. Поезд мчался вперёд. Гермиона так и не перестала чувствовать одиночество.       КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ