Хорошие дети не плачут

«Гнездо» жило по ритму ударов мяча о плексиглас. Звук был одинаковым и в три утра, и в полночь: резкий, звонкий, будто сама стена кричала от напряжения. Здесь не было разницы между днём и ночью, только свет ламп, одинаково беспощадный в любое время, и холод бетона, который пробирался даже сквозь плотную экипировку. Натаниэль напряженно стоял на линии, сжимая клюшку так, что пальцы белели. Экипировка давила, шлем казался слишком тяжёлым, а решётка перед лицом клеткой, из которой не выбраться. Рядом, плечом к плечу, замер Ноэль, в той же броне и с той же каменной маской, за которой пряталась усталость. Они были похожи, но в этом зале их сходство работало против них: Воронам нравилось находить слабые места, а близнецы были друг для друга самым очевидным уязвимым местом. Жан стоял чуть позади братьев, в зоне защиты, привычно проверяя хват клюшки. Он старался не смотреть на них, но Натаниэль знал, что Жан их чувствует. Он всегда знал где они, даже не глядя. В воротах же непоколебимой стеной стоял Крис, ленивым взглядом осматривая игроков на площадке. Один его промах и пострадает не только он, но и его небольшая компания, которая сейчас находилась перед ним. Тренировка шла уже четвёртый час. Воронам не давали передышки: короткие отрезки беговой работы, потом отработка пасов на максимальной скорости, потом силовая борьба у стен, где любой промах мог закончиться сломанным ребром. Здесь игроков не учили играть в экси. Здесь их учили выживать и быть единой системой, которая работает без заминки. Первый номер стоял у плексигласа, скрестив руки на груди, его взгляд скользил по игрокам, словно лезвие. Он искал кого же сломать сегодня. — Моро! — голос Рико резанул воздух. — Ты опять стоишь, как будто ждёшь приглашения на чай. Ты защитник, а не зритель. Двигайся! Жан едва заметно вздрогнул. Он сорвался с места и в считанные секунды нагнал опекаемого им нападающего. Ноэль сделал короткий пас, ударил о сетку клюшки и полетел по дуге, слишком высоко, слишком медленно. Рико проследил за ним, как ястреб за добычей. — Что это было, Веснински? — он медленно повернулся к Ноэлю. — Попытка показать игру пятилетки? Ноэль сжал челюсти, но не опустил глаз. — Я просчитался, — ровно ответил он. — Исправлюсь. — Ты исправишься, когда будешь делать все правильно с первого раза, — Рико шагнул ближе, и в этом шаге не было угрозы, только абсолютная уверенность в собственной власти. — Здесь нет места ошибкам. Здесь есть только результат, не забывай об этом. Натаниэль почувствовал, как внутри поднимается горячая волна. Не просто гнев, а отчаяние, смешанное с глухой яростью. Он знал, что нельзя вмешиваться. Знал, что это опасно. Но смотреть, как Рико открывает свою пасть на его семью, необычайно трудно. Таблетки, которые он принимал каждое утро, сглаживали эмоции, делали голос ровным, а реакции чуть замедленными, будто он смотрел на мир сквозь толстое стекло. Но именно это стекло и делало его дерзость особенно острой: он не чувствовал страха так, как должен был, и потому мог позволить себе шагнуть чуть дальше, чем следовало. — Он устал, — голос Натаниэля прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Мы все устали. Если хочешь результат, дай нам хотя бы минуту. Рико медленно повернул голову в его сторону. Его лицо не выражало ничего — ни гнева, ни удивления. Только холодную, расчётливую оценку. — Минуту? — переспросил он, будто пробуя слово на вкус. — Веснински, ты просишь минуту, как будто это не время, а милость. Но здесь милостей не раздают, мы не в церкви. Здесь их зарабатывают. Кровью и потом. Он кивнул в сторону центра корта. — Играйте. Четыре на шесть. Ты, твой брат и ваши напарники. Против старших. И если я увижу хоть одну ошибку — вы будете отрабатывать её до тех пор, пока не научитесь делать правильно. Или пока не умрете, мне в целом все равно. Натаниэль гневно сжал клюшку. Он знал, что это самая настоящая ловушка. Но отказаться было нельзя, это сочли бы трусостью. А за трусость в «Гнезде» наказывали гораздо жестче, чем за ошибки. Мяч взлетел, и игра началась. Это была не тренировка , а чертова охота. Старшекурсники Воронов двигались по корту, как хищники, используя каждую щель в защите, каждую заминку, каждую долю секунды, когда кто-то из них слишком долго думал. Ноэль и Жан держались в зоне защиты, прикрывая друг друга, их движения были почти синхронными, будто они чувствовали намерения друг друга без слов. Натаниэль рвался вперёд, используя скорость и манёвренность, чтобы создавать пространство, но каждый раз, когда он пытался прорваться, его встречали жестоким силовым приёмом у стены. Плексиглас отзывался на удары глухим, вибрирующим звуком, который отдавался в груди. Мяч бешено летал по залу, как живой, и каждый его отскок был непредсказуем. Натаниэль поймал его в сетку, сделал резкий разворот, пытаясь уйти от подката, но его всё равно снесли. Он ударился о стену. На мгновение мир потемнел по краям, но он тут же вскочил, чуть запинаясь, не позволяя себе упасть. — Вставай! — голос Криса прозвучал где-то рядом, резкий и чёткий. — Не давай им повода. Натаниэль запоздало кивнул, вытирая пот, стекавший по лицу, и снова вошёл в игру. Ноэль принял сложный пас, его клюшка мягко приняла мяч, и он тут же перевёл его Жану, который в один точный бросок отправил его Натаниэлю. Нападающий поймал его на лету и рванул к воротам, уклоняясь от двух защитников, которые надвигались на него, как стены. Он сделал ложный замах, заставив их сдвинуться, а потом резко бросил — мяч ударил о раму ворот и отскочил. Гол не засчитали, но это был хороший момент. А здесь даже маленький хороший момент был победой. Когда свисток наконец прозвучал, они стояли, тяжело дыша, и каждый вдох отдавался болью в груди. Плечи ныли, колени дрожали, а в горле пересохло так, что даже глоток воды казался роскошью. Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, как Рико смотрел на них — не как на игроков, а как на объекты, которые можно бесконечно ломать и собирать заново, словно те были его любимым лего. — Отвратительно, — холодно бросил он. — У меня сейчас кровь из глаз пойдет. Завтра будете отрабатывать этот момент сто раз. Каждый из вас. Никто не ответил. Никто не кивнул. Просто стояли, стараясь не показывать, как тяжело даётся каждый вдох. Раздевалка была такой же безликой, как и всё в «Гнезде»: черные шкафчики, холодный кафель, удушливый запах пота и антисептика, который не мог перебить даже самую сильную химию. Здесь не было личного пространства, ничего нельзя было оставить без присмотра и ничего нельзя было считать своим. Экипировку снимали молча, сбрасывая тяжёлые элементы один за другим, будто сбрасывали броню, которая весь день держала их на ногах. Шлемы падали на скамьи с глухим стуком, наплечники и нагрудники снимались с невероятным трудом, потому что мышцы уже отказывались слушаться своих хозяев. Натаниэль расстегнул застёжки, чувствуя, как кожа под защитой горит от трения и пота. Краем глаза он видел, как Ноэль морщится, снимая наплечник: на плече у него уже наливался синяк, тёмный, с фиолетовым отливом. Жан, как всегда, заметил это первым, но ничего не сказал, просто чуть задержался рядом, будто готов был подхватить, если Ноэль вдруг пошатнётся. Крис же игнорировал мир вокруг себя, аккуратно складывая снаряжение на полку. Душевые были общими, без перегородок, без намёка на приватность. Вода лилась из труб жёсткая, ледяная, будто специально подобранная, чтобы не давать расслабиться ни на секунду. Воронам не позволяли долго стоять под струями: время было расписано до минуты, и любой, кто задерживался, рисковал получить пламенное приглашение в кабинет мастера или на свидание с Рико, где наглядно покажут как важно быть в системе. Парни мылись быстро, молча, стараясь не встречаться взглядами. Когда они наконец вышли, влажные, с прилипшими к коже черными футболками, в раздевалке уже почти никого не осталось. Только эхо шагов и запах хлорки, въевшийся в стены. Они собрали вещи, проверили, всё ли на месте и наконец направились к своим комнатам. Комната Жана и Ноэля была такой же тесной, как и все в «Гнезде», но здесь по крайней мере не было Рико. Здесь не было свистка. Здесь были только они — четверка, которая держалась друг за друга, потому что больше держаться было не за кого. Первым рухнул на кровать Ноэль. — Если я ещё раз подниму клюшку, — пробормотал он, закрывая глаза, — я её сломаю. И пусть меня потом наказывают. Жан хмыкнул, доставая аптечку из под кровати. В этом месте она была такой же необходимой вещью, как зубная щётка и туалетная бумага. — Не драматизируй, — сказал он, но в голосе не было насмешки. Только усталость и привычная забота. — У тебя просто мышцы забились. Это пройдёт. — Однажды я убью Рико, — Ноэль приоткрыл один глаз. — И это станет моим главным праздником в году. Натаниэль молча сел на пол рядом с Крисом, прислонившись спиной стене. Он чувствовал, как по телу разливается тяжесть, как будто каждый мускул превратился в свинец. Таблетки делали его эмоции приглушенными, почти стерильными, но именно эта стерильность позволяла ему видеть всё с пугающей ясностью: как Ноэль старается не морщиться от боли, как Жан прячет собственные раны за привычной сдержанностью, как Крис сжимает челюсть, задержав взгляд на одной точке, и как сам Натаниэль балансирует на грани между необходимостью защищать и пониманием, что любая его вспышка может обернуться бедой для всех четверых. И всё же, несмотря на таблетки, ему доставляло странное, почти механическое удовлетворение мысль о том, как он сегодня перешагнул черту, как заставил Рико обратить на себя внимание, как унизил его при всех, пусть и ценой собственной безопасности. Это было глупо и опасно, но в этой дерзости была своя форма свободы: показать, что ты не сломлен, даже если знаешь, что за это придется дорого заплатить. Жан начал обрабатывать ссадину на плече Ноэля, ту самую, которую тот получил, неудачно упав после жёсткого столкновения с плексигласом. — Держи ровно, — тихо сказал Жан, и Ноэль послушно замер, хотя по его лицу было видно, как неприятно щиплет антисептик. Ноэль, чуть морщась, вдруг тихо произнес на французском: — Je suis fatigué… mais je suis heureux d’être ici avecvous. Его произношение было отнюдь не идеально: он немного растягивал гласные и путал ударение, но это было так по-человечески, так не похоже на то, чему их учили в «Гнезде», где любая слабость или ошибка считалась пороком. Жан не смог сдержать улыбку. Первую настоящую улыбку за весь день. — Tu es fatigué, oui, — мягко поправил он. — Mais tues aussi têtu comme un mule. — Эй, — Ноэль чуть отстранился, делая вид, что обижен. — Я не упрямый. Я… настойчивый. — Это одно и то же, — Жан покачал головой, но в его глазах светилось тепло. — Но… я рад, что ты здесь. Все вы. Крис на это заявление хмыкнул, прикрыв глаза, а Натаниэль впервые за день почувствовал, как внутри что-то расслабляется. Не всё, не до конца, но достаточно, чтобы сделать глубокий вдох. — Parlez français, — тихо попросил он. — Мне легче, когда я слышу что-то, кроме команд и криков на английском или японском. И они заговорили. Сначала медленно, подбирая слова, потом всё быстрее, пока французский не стал их собственным языком, их убежищем. Они говорили о пустяках: о том, какой кофе был бы идеальным после такой тренировки, о том, как Ноэль однажды пытался испечь пирог и чуть не сжёг кухню, о том, как Жан в детстве боялся насекомых, но никому в этом не признавался, о том, как Крис хочет проведать свою сестру и многое другое. Иногда Ноэль ошибался, и Жан мягко его поправлял, а потом смеялся не над ним, а вместе с ним — над тем, как нелепо звучит фраза с неправильным артиклем. И этот смех был как глоток свежего воздуха в душном, замкнутом мире «Гнезда». Когда часы показали почти полночь, Криса уже не было в комнате, а Ноэль спал, свернувшись калачиком, как в детстве, когда после тренировок с отцом он пробирался к Натаниэлю и просил: «Не выключай ночник». Сейчас ночника не было, но ощущение, что рядом есть кто-то свой, работало не хуже. Его дыхание было ровным, чуть хрипловатым от усталости, и в этом звуке было столько покоя, что Натаниэль невольно задержал собственный вдох, чтобы не спугнуть эту хрупкую тишину. Жан сидел, прислонившись к стене, и смотрел куда-то в угол, будто видел там что-то, недоступное остальным. Его пальцы машинально теребили край одеяла, это привычка, которую он, наверное, и сам не замечал. — Ты тоже ложись, — тихо сказал Натаниэль, не глядя на него. Он смотрел на тёмный потолок, где тени от лампы рисовали странные, ломаные узоры. — Ты сегодня трижды прикрывал Ноэля. Если бы не ты, его бы снесли ещё в первые десять минут. Жан чуть дёрнул плечом, не то отрицая, не то просто сбрасывая напряжение. — Это моя работа, — ответил он так же тихо. — Я защитник. — Твоя работа — не быть щитом для всех, — Натаниэль наконец повернул голову. В темноте глаза Жана казались почти чёрными, но в них всё равно читалось то самое тихое упрямство, которое держало его на ногах даже тогда, когда силы давно кончились. — Ты и так делаешь больше, чем должен. Жан усмехнулся, но в этом звуке не было веселья. — В «Гнезде» никто не делает только то, что должен, ты и сам знаешь. Здесь все делают больше. Или ломаются. Натаниэль опустил взгляд. Таблетки всё еще держали эмоции где-то далеко, за мутной пеленой, но сквозь неё пробивались острые, неудобные ощущения: вина, благодарность, страх. Страх не за себя, а за близких. — Багет, возможно сейчас ты мне не поверишь, — начал Веснински. — Но я обещаю, что вытащу тебя отсюда. Всех нас, если уж на то пошло. Жан помолчал, потом медленно кивнул. — Я тебе верю, маленький дьявол, — наконец сказал он. — Но я надеюсь, что ты не будешь мучеником, чтобы осуществить это. Натаниэль хмыкнул. — Постараюсь. Но не обещаю. Жан снова усмехнулся, на этот раз чуть теплее. — Этого достаточно. Тишина вернулась, но теперь она была другой, не напряжённой, а почти дружеской. Где-то за стеной снова раздались шаги: кто-то ходил по коридору. Звук был ритмичным, тяжёлым, и он напоминал о том, что они всё ещё внутри этой системы, что стены никуда не делись, что завтра снова будет тренировка, снова Рико, снова холод плексигласа и тяжесть экипировки. Ноэль вдруг пошевелился, пробормотал что-то во сне на французском — бессвязное, но с такой интонацией, что Жан не смог сдержать тихий смешок. — Что он там бормочет? — спросил Натаниэль. — Кажется, спорит с круассаном, — Жан чуть наклонил голову, прислушиваясь. — Или с преподавателем экономики. У него с ним сложные отношения. Натаниэль фыркнул, и этот звук был таким непривычным в этих стенах, что на мгновение показалось, будто здесь стало чуть светлее. — Он вечно говорит, что если бы экономика была экси, он бы уже был капитаном, — сказал Натаниэль. — А так… приходится просто пытаться не запутаться в графиках. — Зато он не путается в пасах, — спокойно добавил Жан. — Это тоже навык. Они снова замолчали, но теперь молчание не давило. Оно было как одеяло, наброшенное на плечи в холодный вечер. — Расскажи что-нибудь, — вдруг попросил Натаниэль. — Не про жизнь здесь. Что-то нормальное. Жан на секунду задумался, будто перебирал в голове воспоминания, выбирая самое безопасное, самое тёплое. — Когда мне было лет восемь, — начал он тихо, — мы с матерью поехали в маленький городок на юге Франции. Там был рынок каждое воскресенье, и мама всегда покупала хлеб у одной и той же женщины. И мы шли по набережной, ели этот хлеб прямо на ходу, и мне казалось, что весь мир состоит из этого хлеба, моря и ее смеха. Натаниэль слушал, не шевелясь, будто боялся спугнуть это воспоминание. Оно было таким далёким, таким чужим для «Гнезда», что казалось почти нереальным. — Звучит как что-то из другого мира, — прошептал он. — Из другого, — согласился Жан. — Но я держу его здесь. — Он постучал пальцем по виску. — Чтобы помнить, что есть что-то кроме свистка, ударов и криков. Натаниэль кивнул. Ему нечего было рассказать о таком мире. Его детство не пахло хлебом и морем. Оно пахло металлом, кровью и необходимостью быть тише, быстрее, незаметнее. Но сейчас ему не хотелось об этом думать. — Спасибо, — сказал он просто. — За то, что помнишь. Жан ничего не ответил. Просто чуть наклонил голову, признавая эти слова. Постепенно дыхание Жана стало глубже, медленнее. Он всё-таки уснул, и теперь в комнате были только три человека, которым удалось на одну ночь перестать быть бездушными Воронами. Завтра будет новый день. Новая тренировка. Новый крик Рико. Но сегодня… сегодня у них было это: маленькая комната, немного французского, воспоминание о хлебе и море, и знание, что они не одни. И этого было достаточно, чтобы пережить ещё одну ночь.