Сигнал, который убьёт нас.

Бетон вокруг дрожал. Чонгук привык к этому за последние шесть месяцев — вибрация от работы плавильных печей утилизационного завода проходила через толщу земли, через фундамент и даже через кости, оседая прямо в коренных зубах тупой болью. Он уже давно не просыпался от неё, быстро привыкнув к постоянному, монотонному сопровождению. Она скорее стала частью его сна, прямо как шум крови или вой сирен. Как всё остальное, что мозг научился отсекать за ненадобностью, сохраняя в себе только то, что может нести опасность. Наличие этой дрожи говорило, наоборот, о том, что завод работает и жизнь идёт по привычному, размеренному ритму, без неожиданных сюрпризов. Как жаль, что в этом мире судьба преподносила только неприятные подарки, а желанные приберегала для кого-то более удачливого. Сегодня дрожь была немного сильнее обычного. Значит, запустили третий конвейер. А это, в свою очередь, означало, что партия подбитой техники из Сектора семь наконец-то дошла до переработки. Чонгук открыл глаза и уставился в потолок. Серый бетон, трещина от угла к центру, ржавые подтёки от конденсата. Он успел выучить этот потолок и запомнить на нём каждую шероховатость лучше, чем лица своих бывших сослуживцев. Лучше, чем лицо родной матери, которое уже медленно, но верно начало стираться из памяти — остались только размытые черты: тёмные волосы, усталые глаза, шрам на подбородке, переходящий на шею. Откуда был тот шрам? Не помнил. Память вообще в последние годы стала странной и непонятной для него вещью. Она хранила в самых мельчайших подробностях устройство автомата и нормативы по разборке-сборке, но стирала имена и лица. Хотя, может быть, это было и к лучшему. С этими мыслями он сел и спустил ноги с матраса. Берцы стояли рядом — стоптанные и старые, с потрескавшейся кожей и въевшейся в швы грязью. Когда-то они были армейского образца, гордостью имперского производства. Теперь это просто куски кожи, которые держатся на честном слове и проволоке, найденной в мусоре. Но это не страшно. Страшно то, что в противовес истончающейся коже обуви собственная кожа грубеет. Руки, лёгкие, да даже сердце. Оно ведь тоже грубеет, покрывается коркой и перестаёт чувствовать. Чонгуку пришлось тряхнуть головой, чтобы избавиться от навязчивых образов и размышлений. Тэхён же сидел на своём обычном месте у стены. Он снова не спал. Чону иногда казалось, что Тэхён вообще перестал спать по-человечески. Он впадал в странное оцепенение на час, может два, а потом снова возвращался к своим рисункам или книге, словно боясь упустить что-то очень важное для себя или для мира. Может быть, ему в периоды бодрствования открывались тайные знания, может, завывающий в трубах ветер шептал ему секреты мироздания. Этого Чонгук не знал, потому что об этом Тэхён ему не рассказывал. Поэтому приходилось довольствоваться своими додумками. Сегодня он снова рисовал. Очередной кусок угля крошился в его пальцах, пачкал руки, оставляя чёрные линии на стене, и без того густо покрытой его художествами — картами, схемами и бессвязными надписями, в которых иногда мелькали знакомые имена или названия. — Доброе утро, — проговорил Тэхён, не оборачиваясь. Он ощущал, что Чонгук проснулся, даже если тот не издавал ни звука. Чонгук не ответил. Поднялся, подошёл к ящику, служившему столом, взял флягу с водой и сделал глоток. Вода была тёплой и отдавала знакомой ржавчиной. Не самое приятное ощущение на языке, но жажда была в любом случае сильнее привередливости. — Тебе надо поесть, — сказал он, глядя на Тэхёна и протягивая руку к другому ящику, в котором хранились скромные запасы консервов и иной провизии, которую удавалось пронести из столовой завода. — Мне надо закончить, — отвечал ему на удивление бодрый и упрямый голос. Тэхён казался наиболее оживлённым и взбудораженным, чем обычно. Это должно было бы насторожить Чонгука, но он не придал значения странному поведению, решив, что это опять из-за его бредней и галлюцинаций. — Ты это ещё вчера говорил, и позавчера, и неделю назад. Тебе постоянно надо закончить. Но ты ни черта не закончишь, если сдохнешь от голода. — На ящике появилась железная миска, тоже украденная из заводской столовой, и ложка. Продолжая ворчать и всё больше раздражаясь, Чонгук выложил в неё остатки тушёнки и пару кусков хлеба. Тэхён и так был почти прозрачным, поэтому он старался давать ему больше еды, чем ел сам. — Неделю назад я ошибся в расчётах. А сегодня пересчитал. — Чужая рука схватила Чонгука за край его штанины и легко потянула, привлекая к себе внимание. — Смотри. Чонгук только вздохнул, готовясь увидеть очередные каракули, и подошёл ближе. Стена перед Тэхёном была покрыта новым слоем угольных линий и стрелочек. Только вот если прошлая карта была сюрреалистичной, хаотичной и абсолютно бредовой, то эта казалась даже осмысленной. Тэхён начертил координатную сетку — да, кривую, неточную, но всё же узнаваемую сетку. На ней было отмечено несколько точек: бункер, в котором они расположились, развалины Сектора четыре, лагерь беженцев где-то на востоке, в котором они не были, но слушок о нём уже прогуливался между рабочими, и границы Серой зоны. И в центре, прямо на границе Серой и Мёртвой зон — овал с крупной надписью «Стадион». Тэхён не выходил последние три месяца на поверхность вообще, предпочитая оставаться в замкнутом пространстве и не попадаться на глаза редким людям. Откуда он вообще мог понять, где что находится, — совершенно неясно, но факт остаётся фактом. В примерное расположение всех точек он удивительным образом попал. — Откуда ты знаешь координаты? — спросил Чонгук, вглядываясь в цифры, которые были особо жирно обведены. — Из энциклопедии, конечно. Там есть старые довоенные карты. Я наложил на них то, что мы видели во время переходов. И смотри. — Бледный палец, измазанный чёрным, ткнул в точку на карте с обозначением «бункер» и повёл выше. — Если идти на северо-восток, минуя Новый Предел, то через дней пять мы будем на месте. — Тэхён, Новый Предел — это Мёртвая зона. — Чонгук сложил руки на груди, хмурясь. Откуда у Тэхёна вообще желание соваться туда. Пусть только попробует сбежать и сдохнуть. — Там давно радиация. — Но можно же обойти, — с новой прытью возразил юноша, — через коллекторы. Ты же знаешь коллекторы, Гук-и. Ты там воевал. Чонгук, конечно, знал. Даже слишком хорошо, возможно, знал. Именно в коллекторах под Новым Пределом его отряд попал в засаду четыре года назад, ещё до того, как он дезертировал. Трое убитых, двое раненых. Он сам тогда получил осколок в плечо, и шрам до сих пор ныл по ночам, когда бетон остывал и сырость пробиралась под одежду. — Там дроны, — сказал он наконец, осознав, что молчит слишком долго. — Автоматические турели. Мины-ловушки. — Чонгук чеканил каждое слово, начиная злиться. — Мы не пройдём. — Пройдём, — голос Тэхёна оставался спокойным. — Ты проведёшь. Всегда же проводишь, и мы остаёмся в безопасности. Чонгук сжал челюсти. Он ненавидел эту манеру Тэхёна говорить так, будто всё уже решено. Словно их будущее и будущее всего мира расписано давно кем-то высшим в его энциклопедии и остаётся только следовать тексту, принимая дурацкие решения и жертвуя своей безопасностью. Словно и выбора у них давным-давно нет. Словно Чонгук уже и не человек вовсе, а функция, приложение к безумному паломничеству. — Я не поведу тебя туда, — сказал он, скорее всего грубее, чем следовало, но он уже ничего не мог поделать с собственным голосом. Злость потихоньку начинала заполнять его разум, и он переставал себя контролировать. — Хватит. Три года я слушаю этот бред про Стадион, про Вышку, про тишину. Три грёбаных года, Тэхён. Мы живём в дыре, жрём консервы с истёкшим давно сроком годности, а ты каждую ночь рисуешь свои карты, как будто это что-то изменит. Ничего не изменится. Ни-че-го. — Тэхён всё сидел не оборачиваясь, но его плечи дёрнулись как от удара. В сознании ли он был сейчас, или Чонгук начинал орать снова только на оболочку. — Твой Стадион — это просто бетонная коробка. Если он вообще существует, чёрт его дери. Только когда Чонгук закончил, продолжая лишь тяжело дышать, Тэхён наконец повернулся. Его взгляд был всё тем же — спокойный, устремлённый сквозь Чонгука, в пространство за его спиной. Но в уголках губ дрожала едва заметная улыбка, больше похожая на начало истерики. — Ты злишься, — шёпот дошёл до Чонгука как сквозь воду. — Я не злюсь, — сквозь зубы, со сжатыми кулаками. — Я устал. — Нет, ты злишься. Потому что боишься. Чон резко выдохнул через нос. Обернулся к ящику, схватил пустую консервную банку и швырнул её в стену, чтобы хоть как-то унять злость и не наброситься на Тэхёна. Капля адекватности ещё плескалась на дне его сознания, но и она неумолимо утекала оттуда. Банка ударилась о бетон с глухим звоном, отскочила и покатилась по полу, разбрызгивая остатки ржавой жидкости. — Я не боюсь! — рявкнул он в ответ. Слова Тэхёна укололи его больнее, чем он думал. — Я просто не хочу сдохнуть ради твоих фантазий! Ты понимаешь это? Не хочу! Ты хоть раз думал, что будет, если мы туда доберёмся? Если этот Стадион окажется пустышкой? Что тогда? Куда ты пойдёшь? Что ты будешь делать? Этот разговор, если крики Чона и молчание Тэхёна можно так назвать, поднимался у них не первый раз. Поднимался и каждый раз опускался на дно коробки, забытый там, пока не накипит для новой ссоры, которая могла закончиться дракой или исчезновением Чонгука на пару дней. Тэхён никогда не отвечал на его вопросы, просто молча тупил взгляд в пол и поджимал губы. Либо смотрел в его глаза с упрямством, но рта так и не открывал. Это всё ужасно Чонгука бесило, и он знал, что сейчас его крики снова не приведут ни к чему новому. Как и ожидалось, Тэхён молчал. Он сидел, опустив руки на колени, и смотрел на Чонгука теперь со странной, отстранённой... нежностью? Потом медленно поднялся и подошёл к нему — плавно, как призрак, — и остановился в шаге. — Гук-и, — послышалось тихое, и Чон едва сдержался от того, чтобы занести руку для удара. Удивительно, но в последнее время сдерживать себя стало привычнее и проще. — Я не боюсь, что Стадиона не существует. Мне страшно, что он существует, а я до него не дойду. Умру где-нибудь, так и не узнав правду. Не попытавшись. Чонгук смотрел на него пристально. На впалые щёки, на серую кожу, на ключицы, проступающие под тонкой тканью рубашки. На пальцы, испачканные углём, в нерешительности тянущиеся к нему. На губы, которые произносили его имя так, словно он был единственным важным в чужой короткой жизни, после мифической Вышки. И от этого всего внутренности сжимались в тугой узел, который не развязать, не разрубить, не получится. Снова. — У тебя не все дома, что ли? — фраза вылетела изо рта раньше, чем он успел подумать. В его голове она прозвучала не его голосом. — Возможно, — Тэхён только шире улыбнулся и наконец, почувствовав, что опасность более или менее отступила, вцепился пальцами в его запястье. — Но я знаю, что это важно. Не получив ответа на свои слова, он медленно разжал хватку и развернулся, уходя обратно к стене. Подобрал уголёк, сел на корточки и снова начал чертить. А Чонгук стоял посреди бункера, глядя на его сгорбленную спину, и чувствовал, как внутри снова все кости ломаются, осколки пронзают лёгкие и становится сложнее дышать. Проще было бы просто снова ударить, наорать ещё громче и уйти на пару дней, чтобы Ким понял, что без него он даже еды не достанет. Вместо этого он грубо, но без намерения сделать больно, поднял Кима за подмышки, усадил на матрас и всунул в руки ложку. Пододвинул ногой к нему ящик и приказал есть. — Пока не доешь, я не уйду работать. А значит, нового угля для твоих бредней у тебя не будет. Угроза подействовала как всегда отлично, и в тишине подвала послышался звон ударов ложки о металлическую миску.

***

Завод встретил его привычным шумом. Грохот дробильных молотов, лязг конвейерных лент, шипение охлаждающей жидкости, крики бригадиров, мат грузчиков — всё это сливалось в единый, монотонный гул, который давил на уши ещё хуже сирен. Чонгук прошёл через проходную, предварительно показав охраннику свой жетон, подтверждающий личность рабочего, и направился к своему участку. Утилизационный завод номер четыре был построен ещё до всей этой вечной войны. Изначально здесь перерабатывали гражданский металлолом — старые машины, технику, строительные конструкции и мелочовку, собираемую гражданами. Теперь перерабатывали то, что оставалось после боёв. Подбитые бронетранспортёры, искорёженные остовы дронов, снаряды, неразорвавшиеся бомбы. Всё это тащили на конвейер, сортировали, резали, плавили. Из металла делали новые снаряды и новые дроны, которые снова уходили в небо и снова падали на землю, чтобы потом снова попасть на переплавку. Бесконечный, никак не меняющийся цикл. Своеобразная метафора, подходящая ко всему миру и тому, что в нём происходило уже столько времени. Чонгук работал на сортировочной линии. Его задачей было вручную отбирать опасные элементы — снаряды с неразорвавшимся зарядом, химические контейнеры, детали с остатками топлива. Ошибка стоила жизни, и новички на этой линии долго не задерживались — либо переводились на другие участки, либо взлетали на воздух вместе с очередной партией металлолома. Поэтому и платилось здесь больше, и еды доставалось тоже больше. К опасной работе нужно было привлекать не кнутом, а пряником. Чонгук работал здесь все полгода, что они с Тэхёном находились в этой местности. Рекорд. Его руки уже сами знали, как отличить опасный снаряд от безопасного по весу, цвету и едва заметной вибрации, которую чувствовали только кончики пальцев. Сегодня смена была одной из таких, которые Чонгук за глаза называл тяжёлыми. Хотя в принципе лёгких смен здесь и не бывало. Как он и предполагал, пришла партия из Сектора семь — два грузовика, доверху набитые искорёженными обломками. Чонгук стоял у конвейера в толстых брезентовых перчатках, с защитными очками на глазах, и перебирал обломки один за другим. Двигатель, крыло, кусок брони с оплавленными краями и прилипшей изнутри кожей. Похоже, снимали уже с трупа. Остов роторного дрона — «вертушки», как их называли между собой солдаты, и он в том числе. Этот шёл на переплавку целиком, опасных элементов не было. — Чон! — окрик бригадира прорвался сквозь шум. — Подмени на четвёртой! Там Квон обоссался от страха, у него руки трясутся! Чонгук кивнул, хотя этого было незаметно из-за снующих туда-сюда тел, и двинулся к четвёртой линии. Квон — совсем ещё молодой парень. Лет восемнадцати, из новеньких. Пришёл ещё месяц назад и до сих пор не привык к работе. Сейчас он стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край конвейера, и смотрел на снаряд, застрявший в механизме подачи. Старый и ржавый, но определённо боевой. Противотанковый, имперского образца. Такие могли рвануть от малейшего неправильного сотрясения. — Отойди, — бросил Чонгук мальчишке, отодвигая его плечом. Осторожно, одними пальцами вытянутых рук, он поддел снаряд и приподнял. Тяжёлый. Ржавчина на корпусе, но взрыватель, кажется, цел. А это очень плохо — значит, может сработать. Чону не хотелось бы вернуться в бункер к Тэхёну без рук или не вернуться вовсе. Он же правда с голоду помрёт. Поэтому он как можно медленнее и аккуратнее, шаг за шагом, перенёс снаряд на специальный поддон для опасных грузов. Положил и только тогда выпрямился. — Готово, — сказал он, и пара человек подошли, чтобы унести поднос подальше от конвейеров. Квон смотрел на него прямо как на бога. Чонгук не испытывал по этому поводу ничего. Он просто делал свою работу, и повода для гордости у него не было. Особенно когда он вспоминал, что променял службу на этот завод и сумасшедшего парня. Благо руки всё ещё помнили нужные движения. Единственное, что он умел по-настоящему хорошо, — обращаться с оружием. Своим или чужим, неважно. — Спасибо, — всё-таки прошептал Квон, выпрямляя ноги и вставая прямо. — Завязывай с этим, — посоветовал ему Чонгук, стягивая перчатки. — Переводись на склад. Там спокойнее. — И платят меньше, — с горькой улыбкой, слишком взрослой для его миловидного лица, отметил парень. — А здесь сдохнуть хочешь? Прокормить себя и за счёт склада можно. У тебя что, причины жить нет? — Зачем Чон поучал глупого мальчишку, он и сам не понимал. Сам разберётся, что ему делать, и если хочет умереть, флаг ему в руки. — Ради причины жить я тут и работаю. Моя причина тоже хочет есть. За счёт склада можно прокормить одного, но не двоих. — Взгляд мальчишки устремился словно вглубь себя, зависнув на пару мгновений. — А вы? Что ж сами здесь? Чонгук на мгновение замер. Он смотрел на свои руки — ладони в мозолях, въевшаяся в трещины кожи металлическая пыль, шрамы от ожогов. Когда-то у него были другие руки — мягче и чище. Когда-то он мог прикоснуться к чему-то, не боясь испачкать. Теперь его прикосновения оставляли следы. Грязь, копоть и кровь. Зачем он здесь? На конвейерах, на заводе, в Серой зоне или на этом свете? Какое бы значение ни было у слова «здесь», ответ будет один и тот же. — Моя причина жить тоже нуждается в еде. Хотя упрямо это отрицает. — Продолжать диалог он не стал, отворачиваясь. Он думал о Тэхёне. О том, как тот сидит в бункере, рисует свои карты и ждёт. И ждёт всегда, постоянно. Как будто нет у него других занятий, других желаний, кроме как ждать. Всё его существование — это ожидание Чонгука и ожидание Стадиона.

Это пугало.

Это... трогало? Чонгук не мог подобрать правильного слова для описания своих ощущений от этого осознания. Слова вообще теряли какую-либо ценность, когда речь заходила о Тэхёне. С ним всё было не так. Как с другими людьми. С ним всё было иначе.

***

Вечером он вернулся в бункер позже обычного. Задержался в заводской столовой, съел свою пайку — перловую кашу с куском хлеба — тихо забрал порцию для Тэхёна, договорившись с поваром, а потом долго сидел на ящике у входа, глядя, как серое небо темнеет и наливается свинцом. Где-то на востоке грохотало — бомбили не их, далеко, километров за двадцать. Может, Сектор двенадцать, может, окраина Анклава. Война никогда не заканчивалась, только перемещалась с места на место, как ленивый зверь, который очень неохотно уходит с насиженной территории. Хотя Чонгук не понимал, в чём смысл бомбить одно и то же место по сотню раз. От некоторых секторов и даже Анклавов не осталось даже пыли, настолько там всё было плохо. Бессмысленная война с бессмысленными смертями. Когда он наконец спустился в бункер, Тэхён, ожидаемо, был там же, где и всегда. Только он уже не рисовал, как утром. Он сидел, прижав колени к груди, и раскачивался взад-вперёд, взад-вперёд, с закрытыми глазами. Губы его шевелились, но слов было не разобрать. Только тихое, монотонное бормотание, похожее на молитву или заклинание, среди которого прорывались одни лишь знакомые звуки имени Чонгука. — Тэхён? — Чон быстро пересёк комнату, не глядя бросив принесённую еду на ящик, присел рядом и взял за плечо, крепко вцепившись в него. Ткань рубашки была холодной и влажной, значит, он сидел так уже давно. Тревога медленным комом подбиралась к горлу. В последний раз, когда такое происходило, им пришлось бежать с насиженного места. — Что случилось? Тэхён не ответил. Он продолжал раскачиваться, только теперь периодически прижимался к Чонгуку грудью. И он смог расслышать слова: — Они летят, они все летят, они не знают, они не могут знать, им никто не скажет, никто, никто, никто, никто... — Тэхён! — Ему пришлось встряхнуть его за плечи, чтобы привести в чувство. — Очнись! Глаза Тэхёна резко распахнулись. В них плескался страх, паника и тревога, каких Чонгук не видел у него ни разу за три года. Даже тогда, в Секторе четыре, когда Минхёк наставил на него пистолет, Тэхён смотрел спокойно. А сейчас он дрожал словно осиновый лист. — Гук-и, — выдохнул он, цепляясь за рукав Чонгука как за единственную в этом мире опору. — Я слышал их. Гук-и, я слышал их. Они близко, близко, очень близко. Ближе, чем обычно. — Кто близко? — В душе Чонгук выдохнул. Сам он ничего необычного не слышал, значит, это очередные галлюцинации. «Ну хоть не реальная опасность, и на том спасибо», — пронеслось в голове. — Дроны «Периметра». — Пальцы Чона сжались ещё сильнее. Напряжение, секунду назад покинувшее тело, вернулось обратно. — Я слышу их. Слышу! Они гудят, шумят, они давят! — Тихий обычно голос Тэхёна сорвался на истеричный крик, а дрожащие пальцы с такой силой вцеплялись Чонгуку в предплечья, что становилось больно. — Гул другой, он пугает, он кричит о смерти. Чонгук нахмурился, и сердце замерло. Даже в самые сильные свои истерики и приступы Тэхён так отчаянно за него не цеплялся, не кричал так, словно его режут изнутри. Но он ничего не слышал. Только обычный шум сирен и далёкие раскаты грома. Но Тэхён не лгал, ему не было смысла обманывать его или притворяться. И реакция была не такая, как на галлюцинации. — Ладно, — выдохнул он, всё-таки начиная подниматься. — Я проверю. Ему пришлось приложить усилие, чтобы отцепить от себя трясущегося Тэхёна и сжать его ладони в своих, призывая к спокойствию. Если и правда что-то надвигается, он не сможет вытащить отсюда Кима в таком состоянии. Только спустя пару минут, когда Тэхён чуть затих и потянулся к своей книжке, как к единственному, что могло привести его немного в чувства, Чонгук отошёл к старому армейскому приёмнику, который стоял в углу бункера. Приёмник этот был собран из запчастей ещё в первые месяцы их совместной жизни — Чонгук тогда нашёл на свалке разбитую рацию и несколько микросхем, а Тэхён неожиданно проявил чудеса сообразительности и соединил всё в более или менее работающее устройство. «Мама моя была картографом, а папа — инженером», — сказал он тогда. Это был единственный раз, когда он упоминал об отце. Приёмник зашипел, защёлкал, прогоняя волны. Обычный эфир Серой зоны — белый шум, обрывки автоматических сигналов, зацикленная запись военного времени: «Внимание, внимание! Граждане Империи, сохраняйте спокойствие...» — эта запись крутилась уже не первое десятилетие, никто не знал, с какого передатчика. Но сегодня к ней примешалось что-то незнакомое. Низкий, пульсирующий гул. Чонгук подкрутил частоту, и гул стал громче. Автоматический сигнал наведения. Будучи солдатом, он знал эти сигналы.

Дроны меняли свой курс.

— Дьявол, — сорвалось с губ. Он бросился к ящику, где хранилось оружие — старый автомат, два магазина патронов и граната. Начал натягивать бронежилет поверх промасленной куртки. Тэхён следил за ним расширенными глазами, всё ещё прижимая колени и книгу к груди. — Что ты делаешь? — послышался привычный тихий голос, только теперь с нотками не утихшей паники. — Собираюсь. Если дроны меняют курс, значит, будет зачистка сектора. Мы в эпицентре. — Но мы же глубоко под землёй... — Этого недостаточно. — Чонгук объяснял и одновременно собирался, искал глазами всё, что могло бы пригодиться им позже. Закинул в сумку немного хлеба и консервов, чтобы хватило хотя бы на сутки или двое. — У них проникающие боеприпасы. Термобарические. Если они ударят по бункеру, нас запечёт, как в печи. Надо уходить. Сейчас же! — Последнюю фразу он уже кричал, бросая в Тэхёна его старую серую куртку, подгоняя, только этим пугая его ещё больше. Тэхён поднялся, всё ещё дрожа. На лице его застыло странное выражение — смесь страха и болезненного возбуждения. — Мы идём на Стадион? — спросил он, торопливо натягивая куртку, путаясь в рукавах и молнии. Пальцы не слушались его, но глаза лихорадочно блестели. Чонгук замер. Ещё приступа им не хватало. Он повернулся к нему пугающе медленно. — Ты сейчас серьёзно? Нас сейчас бомбить будут, а ты про Стадион? — Ты же сказал, что мы уходим. Куда мы уходим? — Да куда угодно, лишь бы подальше отсюда! — Тогда почему не на Стадион? — Он наконец-то смог надеть куртку правильно, но застёгивать её не стал, потянувшись к лежащей на матрасе энциклопедии. Чонгуку захотелось кричать. Во весь голос захотелось, честное слово. Всё время, что они выживают вместе, они делают это втроём. Чонгук, Тэхён и грёбаный мифический Стадион. Всегда стоит между ними и не даёт Чону возможности достучаться до разума Тэхёна, чтобы продлить его моменты ясности. Каждый раз хотелось выбить из Кима все эти мысли, выцарапать их, заменить своим криком. Но сейчас нельзя. Гул наверху становился всё громче, и времени на крик не было. Он схватил Тэхёна за плечо и подтолкнул к выходу. — Пошли, — бросил он. — На месте разберёмся. Они поднимались по узкой лестнице, ведущей из бункера на поверхность. Стены дрожали — уже не от заводских печей, а от близких разрывов. Сверху сыпалась бетонная крошка, где-то треснула и лопнула труба, и на ступени хлынул поток ржавой воды. Чонгук несколько раз толкнул люк плечом, выбрался наружу и протянул руку Тэхёну. Небо горело. Над Серой зоной разворачивались огненные спирали — следы ракет. Чёрные точки дронов, похожие на стаю механических воронов, кружили над развалинами Сектора семь. Где-то слева в километре поднимался столб дыма — прямое попадание в жилой массив. Земля под ногами вздрагивала. Отовсюду слышались крики. Люди выбегали из окончательно разваливающихся зданий и спешили кто куда. Лишь бы поскорее убраться. Они толкались, пинались, лишь бы выбраться живыми. Со стороны завода слышались плач и мольбы, проклятия и ругательства. Нечеловеческий визг напополам с надсадными рыданиями пронзил воздух, легко перекрыв собой грохот далёких разрывов. Это был звук, от которого стыла кровь в жилах, заставляя замереть на месте от ужаса. Чонгук машинально, словно сломавшаяся кукла, дёрнул головой в ту сторону, и мир вокруг на мгновение замер. Кричала девочка. Совсем ребёнок ещё, не старше пятнадцати лет, с растрёпанными, седыми от бетонной пыли волосами, в которых запутались осколки стекла. Её одежда, которая и без того была ей велика, теперь висела мешком, перепачканная чужой кровью. Она рухнула на колени прямо в месиво из битого кирпича, грязи и чего-то влажного, чавкающего, и прижимала к груди тело. Вернее, то, что от него осталось. Она раскачивалась взад-вперёд, ритмично, словно укачивала больного ребёнка, и движение это казалось жутким. В голове Чонгука промелькнуло сравнение — Тэхён точно так же раскачивался не больше пятнадцати минут назад. Не только Чонгук застыл, сжимая руку Тэхёна с силой, которую не замечал. Люди, разбегающиеся кто куда, замедлялись, спотыкались о собственный страх. Мужчина в возрасте, с лицом, изрезанным морщинами, сорвался с места и подлетел к девочке. Он был седой и жилистый, из тех, кто видел ещё первые бомбардировки. Он схватил её за плечи, пытаясь отцепить от ноши, рванул на себя, закричал что-то про «надо бежать», про то, что сейчас всё рухнет. Но она вцепилась в одежду мёртвого парня так сильно, что отодрать её коченеющие пальцы было почти невозможно. — Это брат... Братик... — донёсся крик сквозь вой сирен. И только тогда. Когда старик дёрнул особенно сильно, приподняв безвольное тело, Чонгук разглядел, кто лежал под завалами. Он моргнул, надеясь, что грязь и пелена усталости искажают реальность. Но нет. На холодной, дрожащей от взрывов земле, прямо в натёкшей багровой луже, в которую намешало цементной крошки, лежало разорванное тело Квона.

Того, кто днём избежал смерти от взрыва на заводе, но она всё равно его настигла.

Его сильно придавило бетонной плитой с торчащими прутьями арматуры, одним из которых ему разворотило грудную клетку. Ниже пояса смотреть было не на что — ремни, ошмётки формы и то, что раньше было ногами, превратилось в бесформенную, перекрученную массу, из которой выпирали острые, неестественно белые обломки костей. Кровь ещё толчками выплёскивалась из рваных артерий, но было очевидно, что это агония тела, а не жизнь. Его лицо превратилось в кровавую маску: сколки стекла и камня перепахали кожу до самого мяса, а один глаз был закрыт, в то время как другой остекленел, уставившись в серое, равнодушное небо. Слипшиеся от запёкшейся крови волосы облепили череп, делая его похожим на жуткую куклу, брошенную на свалку истории. «Моя причина тоже хочет есть», — эхом пронеслось в голове, пока он смотрел, как девочка, бьющаяся в истерике, пытается пробиться к Квону. Ему было плевать на Квона ровно до этой самой секунды. К горлу подступил ком тошноты. За годы службы он привык видеть всякие тела, но от этого захотелось блевать прямо здесь и сейчас. За долю секунды, против его воли, на месте Квона его воображение нарисовало чужое, бледное тело. Воздух стал густым, наполненным металлическим запахом свежей крови и сладковатым, тошнотворным душком развороченных внутренностей. Крик девочки перешёл в беззвучный спазм, когда старик наконец оторвал её от тела, оставив в её побелевших пальцах клок окровавленной, грязной ткани.

А потом пришёл следующий снаряд.

Удар пришёлся на здание за их спинами, и Чонгук инстинктивно притянул Тэхёна, зажавшего одно ухо рукой, а второе — грудью Чона, к себе, закрывая от возможных осколков, что могли в них отлететь. Стены, державшиеся на честном слове и арматуре, вздрогнули, как живое существо в предсмертной агонии, а затем начали складываться внутрь себя, словно карточный домик. Фасад пошёл трещинами, балконы отрывались и летели вниз, увлекая за собой тонны бетона, кирпича и пыли. Чонгук успел увидеть, как старик, всё ещё державший девочку за плечи, вскинул голову вверх. Успел увидеть, как распахнулись её заплаканные глаза — в них на долю секунды мелькнуло нечто похожее на облегчение. Она прижала к груди окровавленный клок ткани от формы брата и закрыла глаза. А потом мир рухнул. Их с Тэхёном накрыло волной пыли и каменной крошки. Ударная волна отшвырнула обоих на землю, выбив из лёгких воздух, но крупные камни до них не долетели. — В коллектор! — крикнул Чонгук, с силой дёргая Тэхёна за собой, подрываясь. — Быстро! Они побежали. Вернее, побежал Чонгук, волоча за собой Тэхёна, который то и дело спотыкался и оглядывался назад. Белая рубашка мелькала из-под куртки, как флаг, и Чонгук в сотый раз выругал себя за то, что не вынудил Тэхёна выбросить эту тряпку, одновременно удивляясь, как она, настолько грязная, может быть одновременно столь ослепительно белой. А может, это только ему так казалось. Вход в коллектор был в полусотне метров — ржавая решётка, наполовину сорванная с петель. Чонгук нырнул туда первым, развернулся и втянул Тэхёна почти за шкирку. Тот упал на мокрый бетон, выронил энциклопедию, и книга, кувыркаясь, полетела в темноту. — Книга! — вскрикнул Тэхён. — Потом! — Нет, сейчас! Он рванулся в темноту, и Чонгук, матерясь сквозь зубы, полез за ним. В этот момент наверху, там, где они только что стояли, раздался взрыв. Взрывная волна ударила в землю, пронеслась по коллектору, швырнув обоих на стены. Сверху посыпались обломки. Чонгук успел накрыть голову руками, прижался к бетону, пережидая. Боль от предыдущего падения отозвалась в рёбрах. Когда грохот стих, он поднял голову. — Тэхён? — позвал он в темноту, ощутив, что сердце пропустило удар. Несколько секунд в ответ ему была лишь тишина. И как только он был готов крикнуть снова, послышался звук. — Я здесь. — Донёсся тихий голос слева. — Я нашёл её. Она цела.

Чонгук закрыл глаза и выдохнул. Книга цела.

Да лучше бы она сгорела к чёрту.

— Нам нужно идти, — прохрипел он, поднимаясь на ноги и стараясь дышать ровно. — Через коллектор можно выйти к восточной окраине. Там есть старый тоннель метро. Если повезёт, то переждём там. — А потом? — спросил Тэхён, и в его голосе снова прорезалась та странная, пугающая надежда. — Потом на Стадион? Чонгук помолчал. Потом вытер лицо рукавом, размазывая грязь и копоть. — Потом посмотрим, — сказал он. И они двинулись в темноту.

***

Коллектор вёл на восток — Чонгук помнил это по старым картам, которые когда-то держал в руках на инструктаже. Трубы под Новым Пределом тянулись на километры, соединяя разные сектора, и теоретически по ним можно было добраться до старого метро. Но только теоретически. На практике коллекторы были забиты мусором, обрушившимися перекрытиями и кое-где — минами-ловушками, оставшимися от предыдущих зачисток. Они шли в тишине, нарушаемой только хлюпаньем воды под ногами и далёким гулом бомбёжки, который здесь, под землёй, звучал глухо, словно через толщу ваты. Шли они молча. Здесь им ничего не угрожало, но на разговоры не было особо настроения и желания. У обоих. Чонгук никак не мог выбросить из головы картинку, нарисованную воображением. Перед глазами виделось бледное, изуродованное лицо Тэхёна, и в ушах гремели взрывы. Тэхён шёл следом, прижимая энциклопедию к груди правой рукой. Он, хоть и успокоился, возвращаясь к своему спокойно-равнодушному амплуа, не прекращал цепляться одной рукой за запястье Чонгука, словно боялся потерять его в прямом коридоре труб. Он больше не пытался заговорить о Стадионе. Кажется, сейчас его разум был ясен, а не замутнён помешательством. В такие моменты Чонгук обычно старался сосредотачивать всё своё внимание на Тэхёне. Ему нравились разговоры с ним, пока он пребывал в реальном мире, а не в мире своих галлюцинаций. Только сейчас слова не шли, да и Тэхён, в принципе, разделял его желание на тишину. Только иногда останавливался, прислушиваясь к чему-то, и тогда Чонгук оборачивался и ждал, пока он снова двинется в путь. — Что ты слышишь? — спросил он всё-таки на третьей такой остановке. — Ничего. — Отозвался Тэхён. Чонгук не ошибся, предполагая, что Тэхён сейчас в реальном мире. — Сейчас уже ничего. Чон не стал уточнять. Просто пошёл дальше. В голове крутилась одна мысль: если они выберутся, если дойдут до метро, если переживут эту ночь — что дальше? Возвращаться в бункер нельзя — сектор зачищен, и даже если завод уцелел, Анклав пришлёт новые патрули. Скрываться в Серой зоне? Можно, но надолго ли? Ресурсы на исходе. И где-то там, в глубине безумных глаз Тэхёна, уже горит огонь паломника, который решил, что его молитвы услышаны. Может, это и есть ответ. Может, Стадион — единственная цель, которая у них осталась. Только вот не потому что он существует. И не потому что там есть «тишина». А потому что без цели они просто лягут и умрут. — Я слышал, как ты кричишь во сне последние пару недель, — вдруг сказал Тэхён. Голос его был привычно мягким, но не таким певучим и медленным. Верный признак ясности сознания. Чонгук споткнулся. — Что? — Ты кричишь чужое имя. — Я не кричу во сне. — Чон не стал оборачиваться, только двинулся дальше, чувствуя, что Тэхён не останавливаясь идёт за ним. — Кричишь, я же слышал. — У тебя опять галлюцинации. — Чонгук, когда я в сознании, я не помню свои галлюцинации. — Напомнил он, задумчиво проводя большим пальцем по запястью Чонгука, за которое держался. Чонгук только сжал зубы. Если Тэхён не помнил свои галлюцинации, то он не помнил своих снов. Только обрывки и тени. Но он знал, чьё имя мог бы кричать. Минхёк. Почему-то всегда именно Минхёк. — Это не важно. — А для меня важно. — Почему? Тэхён остановился. Чонгук обернулся. В тусклом свете фонаря лицо Кима казалось неземным — бледное, с тёмными провалами глаз и разметавшимися по плечам пепельными волосами. Рубашка, перепачканная грязью, всё равно оставалась белой. Как будто грязь не могла к ней пристать по-настоящему. — Потому что ты никогда не говоришь о себе, — сказал Тэхён. — Ты спрашиваешь меня, что я слышу, что я чувствую, что я вижу. Но сам никогда не говоришь. Я хочу знать. — Зачем? — Очевидно же. — Он пожал плечами, поудобнее перехватывая книгу. — Потому что мы вместе. Уже три года, кажется. А я о тебе ничего не знаю. Чонгук отвернулся. Луч фонаря, который он держал в руках, упёрся в стену коллектора, осветил ржавое пятно, похожее на карту несуществующего континента. — Нечего там знать. — Ответил он наконец. — Я был солдатом. Теперь я никто. — Ты не никто. Ты Чон Чонгук. — Я убийца и предатель. Дезертир. — Чонгук снова начал заводиться, его руки сжались в кулаки, и Тэхён наверняка почувствовал его напряжение, потому что сам крепче сжал свою ладонь вокруг его запястья. — Ты просто сделал определённый выбор. — Какой выбор? Какой?! Жить в канализации с сумасшедшим, который слышит стадионы и разговаривает с книгой? Это, по-твоему, был верный выб... — Он не договорил. Крик сорвался в оглушающую тишину, стоило Чонгуку только увидеть поджатые губы Тэхёна. Тот ничего не ответил. Смотрел на Чонгука всё с тем же спокойствием. Только на самом дне его зрачков сверкнула обида. Лишь на мгновение сверкнула, а потом сменилась привычным взглядом сквозь. В никуда.

Тэхён решил спрятать свою обиду на грубую правду в безумии.

Пальцы на Чоновом запястье дрогнули и расслабились. Не отпустили полностью, но и не сжимали больше, удерживая от погружения в злость. — Ладно, — сказал Чонгук, выдыхая. Где-то в глубине души ему было стыдно за свой срыв на «адекватную часть» Тэхёна. Будто это было два разных человека. — Пошли дальше. Нельзя стоять на месте. Они двинулись вперёд. Гул бомбёжки становился тише — значит, основная волна прошла стороной. Может, им повезло. Может, ИИ «Периметр» решил, что в этом квадрате нет угрозы, и двинул дронов дальше, на Новый Предел. А может, это была только первая волна, и вторая уже на подходе. Чонгук не знал. Он вообще многого не знал. Но одно понимал точно: что-то изменилось. В нём так точно. Его, некогда стального солдата, внезапно стала волновать чужая обида.

И он не мог решить, страшно ему или нет.

***

Через два часа они наконец-то добрались до старого метро. Тоннель встретил их тишиной, которой Чонгук не ожидал. Место достаточно очевидное для того, чтобы здесь прятаться, и он готовился встретить здесь хотя бы одного, может двух человек, и на всякий случай зарядил автомат, заслоняя Тэхёна собой, когда они выходили на уязвимое место. Только вот здесь не было слышно ни сирен, ни гула бомбардировщиков, ни далёких разрывов, ни звуков живого присутствия. Только капающая где-то вода и шорох осыпающейся штукатурки. Это больше напрягало, чем успокаивало, но уставший и начинающий дёргать его за рукав Тэхён не разделял настороженности. Чонгук нашёл заброшенный вагон — старый, проржавевший, без колёс, — и они забрались внутрь. Там нашлось несколько спальников и затушенный костёр. Проверив его, стало понятно, что люди ушли отсюда достаточно давно, забрали с собой и остатки провизии, более или менее нужные вещи и скрылись. Возможно, здесь тоже были взрывы, или они слышали громыхания Сектора семь и поняли, что сюда кто-нибудь да приползёт. Всё равно придётся оставаться начеку, но вот Тэхёну лучше бы отдохнуть. Чонгук выбрал два наиболее целых на вид спальника и разложил их, поставил фонарь на пол, достал из сумки немного еды. Тэхён сидел у окна, прижимая Энциклопедию к груди. Его глаза были закрыты, но он знал, что он не спит. Думает или слушает свой Стадион. — Поешь, — сказал Чонгук, протягивая банку. — Не хочу. — Надо. — Я не голоден. Чонгук замер. Тэхён вообще почти ничего не ел — так, клевал понемногу, как птица. И при этом не худел сильнее, чем был уже. Как будто его организм работал по другим законам. — Ладно, тогда просто посидим. — Чонгук убрал банку обратно в сумку. У него тоже не было аппетита. Они сидели в тишине. Свет фонаря отбрасывал на стены вагона дрожащие тени. Чонгук смотрел на Тэхёна — на его профиль, на острый подбородок, на ресницы, бросающие тени на щёки, — и думал о том, что сказал тот в коллекторе. «Я хочу знать». Он сказал это с ясным сознанием, но хотела ли эта, другая его часть знать что-то о Чонгуке? Или считала его просто удобным проводником к своей цели? — Моего отца убили, когда мне было десять, — сказал вдруг Чонгук, сам не зная зачем. — Он был офицером. Наградной нож имел, с серийным номером. Я его до сих пор храню. Зачем, правда, не знаю. Я вообще много не знаю в последнее время. Тэхён открыл глаза и посмотрел на него. — А мать? — Умерла от тифа. Когда мне было двенадцать. Меня забрали в военный интернат. Там учили стрелять, рыть окопы, выживать. Я больше ничего и не умею. — Невесёлый смешок тронул его губы. — Ты умеешь защищать. — Это одно и то же. — Нет. Не одно. Тэхён отложил книгу, поднялся и пересёк вагон. Опустился на корточки перед Чонгуком, заглянул ему в лицо. — Защищать — это не убивать, Гук-и. Это выбирать, кого оставить в живых. Ты выбрал меня. Чонгук молчал. Где-то в глубине души он понимал, что это неправда — или не совсем правда, или правда, но такая, от которой легче не становится. Но он ничего не сказал. Его взгляд блуждал по лицу человека, который ему всецело доверял и был готов пойти за ним куда угодно. Больше всего хотел, конечно, идти с ним на Стадион, но Чонгук почему-то был уверен, что пойдёт куда угодно. — Ладно, — прошептал он. — Давай спать. Завтра будет тяжёлый день. — Завтра будет хороший день, — ответил Тэхён. — Я знаю. Он потянулся и легко заполз к сидящему на спальнике Чонгуку на колени, как ребёнок. Руки обвили плечи, а лицо уткнулось в изгиб шеи. Спустя пару минут Чонгук услышал тихое сопение. Заснул. Кажется, впервые за много дней он действительно спал. Чонгук остался сидеть недвижно, положив руки на чужую спину. Взгляд невольно скользнул на лежащую рядом энциклопедию, с которой соседствовал автомат. «Ты выбрал меня». Действительно ведь, выбрал. И каждый день продолжал выбирать. Каждую минуту снова и снова.

Лучший ли это был выбор, или это был выбор, который его убьёт?