Сигнал, который убьёт нас.

Сирены выли третьи сутки. Чонгук уже давно не слышал их — точнее говоря, слышал, но только далеко на задворках сознания, как люди слышат шум крови в ушах. Организм за столько лет успел адаптироваться. Мозг отсекал абсолютно всё лишнее, оставляя только то, что помогало выжить в затянувшемся кошмаре: звуки чужих шагов, щелчок предохранителя, звук падающего снаряда. Всё остальное являлось только никому не нужным фоном, только мешающим существовать. Белый шум мёртвого мира. Сектор четыре встретил отряд привычной вонью. Пыль, перемешанная с горелым пластиком и чем-то сладковатым, что Чонгук, как опытный солдат, давно научился опознавать как запах разлагающейся плоти. Где-то наверху, за серыми перекрытиями, ещё что-то горело — тяжёлый и жирный дым сочился сквозь вентиляционные шахты, слоился у потолка, делая воздух густым, как кисель. — Проверить квартиры на пятом, — голос сержанта Минхёка прозвучал глухо из-под противогаза. — Докладывать о каждом обнаруженном объекте. Объекте. Конечно объекте. Давно уже не человеке. Чонгук двинулся по лестнице первым, пока остальные шесть человек из отряда начинали прочёсывать всё с нижних этажей. Автомат привычно лёг в плечо, большой палец лежал на предохранителе — пока что не на спуске. Он был профессионалом и знал цену случайному выстрелу в замкнутом пространстве. Было бы безумно глупо умереть от собственной пули из-за неосторожности. Берцы хрустели по бетонной крошке, ступени крошились под ногами, обнажая ржавую арматуру, выдавая его присутствие, насколько бы тише он ни старался ступать. Ничего страшного, даже если кто-то его и услышит, спуска здесь всего два, а внизу немало других солдат. Никто из чужаков не уйдёт из этого здания живым сегодня.

Пятый этаж.

Коридор тонул в полумраке. Где-то в конце горела одинокая лампа аварийного освещения — старая, ещё имперского образца, она мигала с ритмичностью метронома. На этаже всего семь дверей. Три из них уже выбиты, а четыре аккуратно закрыты. Чонгук толкнул первую из них. Она поддалась легко, открываясь с противным скрипом. Пусто. Пыльная мебель, лужа засохшей грязи на полу, обои свисают лохмотьями, словно старая кожа, сползая со стен. Вторая дверь тоже открылась без сопротивления. В ней уже виднелись следы недавнего присутствия: консервная банка, ещё влажная изнутри, и окурок, лежавший рядом. Удивительно, как в давно разбомблённой Серой зоне чужаки смогли раздобыть сигареты, когда даже в Анклавах табак был редкостью и роскошью. Чонгук снял одну из перчаток и коснулся окурка пальцами — холодный. Люди отсюда ушли не меньше часа назад. Мысленно отметив это про себя, он поднялся и двинулся дальше. Третья дверь оказалась заперта изнутри. — Минхёк, — бросил он в рацию. — Пятый этаж, квартира двадцать три. Заперто. — Вышибай, — послышался ответ, прерываемый помехами, но вполне различимый. Чонгук не стал даже спорить. Отступил на пару шагов, ударил подошвой берца в район замка, хотя можно было пнуть где угодно, и преграда бы рухнула. Район здесь был старый даже по меркам довоенного времени, и двери не отличались особой прочностью или замудрёнными материалами. Пара ударов — и дерево треснуло. Дверь распахнулась, а в лицо ударил неприятный запах. Тяжёлый, спёртый воздух ударил в нос, и Чонгук едва заметно скривился. Запах старой бумаги, чего-то похожего на антисептик или его подобие, а также сухой гнили. Гостиная была залита тусклым светом из единственного окна. Стекло уцелело просто каким-то чудом — наверное, квартира выходила во внутренний двор, подальше от прямых попаданий. Серая занавеска колыхалась от сквозняка, потому что какой-то идиот это самое окно открыл. У стены — диван с продавленными пружинами, на полу груда старых, довоенных книг с потрескавшимися корешками. И у окна, прямо на грязном паркете, сидел человек. Молодой парень, чуть старше двадцати на вид. Чонгук было вскинул автомат, но тут же замер. Что-то здесь было не так. Парень абсолютно не реагировал на его присутствие. Не обернулся на звук выбитой двери, не вжался в пол и не молил о пощаде, и даже не атаковал. Он сидел, скрестив ноги, лицом к окну, и что-то ритмично делал руками. Рядом с ним, на расстеленном пледе, покоилось иссохшее тело женщины. Глаза закрыты, руки сложены на груди, кожа — словно пергамент, жёлтая, туго обтягивающая кости. Смерть была не недавней. Две недели, может быть даже три. — Объекты обнаружены, — доложил Чонгук, не спуская автомата. — Один живой. Один мёртвый. Парень повернул голову на звук его голоса. Движение было медленным, плавным, нечеловечески спокойным. Чонгук увидел его лицо: острое, с высокими скулами и тёмными провалами глаз. Кожа очень бледная, по оттенку ближе к серому, и очевидно очень тонкая. Волосы спутанные, неопрятными прядями падающие на лоб, пепельного цвета, прямо как у старика. Одежда больше всего бросалась в глаза. В мире, где все давно выбирали серую или чёрную неприметную одежду, этот парень зачем-то выбрал выделяться. На нём была белая рубашка, огромная, не по размеру, свисающая с острых плеч, как саван. Она не была особо чистой, на груди уже темнели пятна старой, въевшейся крови, но даже так белый цвет привлекал внимание не только людей, но и дронов. Только вот больше всего Чонгука поразил его взгляд. Парень смотрел не на него. Если быть точнее, то прямо сквозь него — куда-то в пространство за спиной, где мигал единственный фонарь в этой квартире. В его глазах не отражалось ни страха, ни мольбы о спасении или пощаде. Да он словно даже опасности не осознавал. На дне его зрачков плескалась только отстранённая сосредоточенность, как у человека, который в голове решает сложную математическую задачу и не хочет, чтобы его кто-либо отвлекал от этого занятия. — Ты, — голос парня прозвучал неожиданно мягко и мелодично, — заслоняешь свет. Чонгук моргнул. — Что? — Свет от фонаря. Он падает как раз на страницу, а ты его заслоняешь. Мне нужно закончить. Парень отвернулся обратно к окну, и только тогда Чонгук обратил внимание на то, что он держит в руках. На его коленях покоилась книга. Огромный, тяжёлый том в бордовом переплёте с золотым тиснением. Юноша аккуратно вырывал из него страницу, складывал несколько раз под нужными углами, превращая в бумажный самолётик, и запускал в открытую форточку. Рядом с его коленями уже лежала стопка таких же самолётиков — десятка два, не меньше. Чонгук подошёл ближе. Автомат по-прежнему смотрел парню в спину, но палец даже не касался спускового крючка. Что-то удерживало его от выстрела. Не жалость, разумеется, потому что это чувство Чон давно в себе выжег. Скорее, профессиональное любопытство. Этот парень не был похож на другие объекты. Те обычно прятались, умоляли, иногда же бросались с ножами или самодельными гранатами. Сошедшие с ума твердили какой-то бред, вырывали себе волосы или не прекращая рыдали. Этот просто сидел и запускал самолётики рядом с трупом. — Что ты делаешь? — спросил Чонгук, сам не понимая зачем. — Отправляю флаги, — парень не обернулся даже, продолжая складывать самолётики. — Они должны лететь. Флаги всех стран. У них есть цвета. Красный, синий, зелёный, жёлтый. Ты знал, что у каждой страны есть свой флаг? — Конечно. — А я не знал. Ну точнее, — незнакомец на мгновение замер, словно смутившись неправильной формулировки своих мыслей, — знал, но забыл. Мама рассказывала мне, до того, как перестала говорить. Чонгук скосил взгляд на книгу в его руках. «Большая Имперская Энциклопедия. Том 27. ФЛАГИ — ЦЕРЕМОНИИ». Золотые буквы потускнели, уголки страниц обтрепались, но переплёт ещё держался. Дорогая вещь. Такие, по рассказам, когда-то стояли в кабинетах партийных чиновников. — Ты читать умеешь? — спросил Чон, не привыкший, чтобы чужаки за пределами Анклавов хотя бы знали алфавит. — Умею. Мама научила. Она была картографом, — губы юноши тронула улыбка, и он посмотрел на тело, лежащее рядом с собой. — Постоянно рисовала какие-то линии. И говорила, что линии важнее слов. Парень наконец отложил книгу и повернулся, задирая голову. Теперь он смотрел прямо на Чонгука, и от этого взгляда становилось не по себе. В нём вот вроде бы и не было угрозы, но что-то совсем иное заставляло невольно нахмуриться и внутренне подобраться. Абсолютное отсутствие инстинкта самосохранения, вот что это было. Так смотрят дети, которые ещё не знают, что огонь обжигает, или умалишённые, которые уже это забыли. — Ты солдат? — спросил он. — Да. — Ты пришёл убить нас? — вопрос прозвучал буднично, как «ты пришёл за хлебом?». Чонгук не стал отвечать ему. Он смотрел на тело женщины, на её жёлтые руки, аккуратно сложенные на груди, и пытался понять, что же здесь всё-таки произошло. Она не была убита — во всяком случае, не пулей и не ножом. Болезнь? Голод? Может быть, решила, что не хочет больше так выживать, и решила по-тихому уйти сама, оставив сына сходить с ума. — Сержант Минхёк, зайдите в квартиру двадцать три. — Чонгук не знал, зачем вызывает старшего по званию, если мог бы справиться и сам. — Объект один, состояние аномальное. — Принято, — прохрипела рация голосом Минхёка. — Сейчас буду. Чонгук опустил автомат. Не стал убирать полностью, а просто опустил ствол в пол, давая себе секунду на оценку. Парень тем временем снова взялся за книгу, аккуратно вырвал страницу с флагом какой-то несуществующей больше страны и начал складывать новый самолётик. Его пальцы двигались ловко и без дрожи — видно было, что он проделывал это уже сотни раз. — Как тебя зовут? — решил заполнить тишину Чонгук. — Ким Тэхён, а тебя? — Чон Чонгук, — было не очень разумно называть чужаку своё имя, но он не видел в этом опасности. Всё равно парень как минимум не в себе, как максимум через пару минут его тело будет валяться на полу остывающим трупом. — Чон Чонгук, — повторил тот, и из его губ имя прозвучало на удивление приятно и мягко, — красивое имя. Как выстрел. Чон-гук. Два слога, два удара. Он вновь улыбнулся. В этот раз улыбка была странной — не безумной, но и не нормальной. Так, наверное, улыбаются люди, которые видят мир иначе, чем остальные. Люди, слышащие музыку там, где другие слышат только вой сирен. В коридоре наконец-то послышались шаги Минхёка. Чонгук знал, что будет дальше. Протокол «Зачистки» в отношении девиантных элементов был прост: обнаружение, идентификация, ликвидация. Никаких исключений никогда не бывало, даже если объект не проявлял агрессии. Никакой эвакуации и быть не могло. Ресурсов как минимум их Анклава едва хватало на своих — кормить ещё и безумцев, которые запускают самолётики и разговаривают с мёртвыми, никто не собирался. Почему-то от этой мысли неприятно кольнуло под рёбрами. Минхёк вошёл в комнату, прерывая цепочку его размышлений. Высокий, кряжистый, с вечно прищуренными глазами на широком лице. Он оценил обстановку за долю секунды — мёртвая женщина, парень в белой рубашке, стопка бумажных самолётиков — и хмыкнул. — Ещё один крышей поехавший, — заключил он. — Чего ждём, капрал? — Ничего, — заторможенно ответил Чонгук, глядя в затылок Тэхёна, который на нового человека даже не обратил внимания. Он не знал, почему медлил. В голове крутилось что-то совершенно неуловимое и запутанное для его понимания — то ли этот спокойный, нечеловеческий взгляд, то ли запах старой бумаги, такой неуместный среди пороховой гари, то ли этот голос — не давало принять решения как обычно просто и легко. Минхёк шагнул вперёд, на ходу вынимая из кобуры пистолет. Движения отработанные, даже скучающие — он делал это уже сотни, если не тысячи раз. — Отойди, — бросил он Чонгуку. — Не хочу задеть. — Минхёк, — позвал Чон в ответ, не отрывая взгляда от Тэхёна. — А мы не можем?.. — Не можем, — грубо оборвал его мужчина. — Я думал, ты перестал задаваться такими глупыми вопросами. Тэхён поднял голову. Посмотрел на Минхёка, потом на пистолет в его руке. На его лице не отразилось абсолютно ничего — ни страха, ни узнавания. Он просто смотрел, слегка склонив голову набок, как смотрят на незнакомый, но очень интересный механизм. — У тебя не все дома, что ли? — усмехнулся Минхёк, заметив отсутствие какой-либо реакции. — Ладно, приятель. Будет быстро, обещаю. Он поднял пистолет, чтобы выстрелить и избавить беднягу от необходимости существовать в этом выжженном мире. Только в этот момент внутри Чонгука неожиданно для него самого щёлкнуло. Нет, это определённо не было осознанное решение. Все решения принимаются мозгом, а тут сработал импульс неизвестного для Чона происхождения, который шёл в обход логики и дисциплины. Чонгук в этот момент не думал о трибунале. Не думал о том, что Минхёк его сержант, его боевой товарищ, что они прошли вместе семь операций. Он вообще в этот момент не думал. Его палец, до этого лежавший на предохранителе, скользнул на спусковой крючок. Автомат дёрнулся в руке.

Выстрел.

Короткая очередь — три пули, выпущенные практически в упор, — вошла Минхёку в затылок. Сержант не успел даже удивиться. Его тело по инерции сделало ещё полшага вперёд, а потом рухнуло на колени и завалилось на бок. Пистолет выпал из его разжавшейся руки, глухо стукнулся о паркет. Кровь хлынула на пол, растеклась лужей, смешиваясь с бетонной пылью. Брызги попали на белую рубашку Тэхёна и его лицо, «украшая» его алыми пятнышками. Тот не вздрогнул. Даже не отодвинулся, не пошевелился. Он сидел и смотрел на упавшее тело с тем же спокойным, изучающим выражением, с каким до этого смотрел на страницы энциклопедии. Потом перевёл взгляд на Чонгука. — Ты убил своего друга, — сказал он ровно, без осуждения. — Он не был мне другом, — голос Чонгука прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. — И зачем ты это сделал? Чонгук не ответил. Он сам не знал зачем. Смотрел на лужу крови, на брызги на белой рубашке, на то, как Тэхён спокойно сидит в полуметре от трупа, и не мог найти слов. Только сейчас до него начал доходить масштаб того, что он совершил. Трибунал. Казнь. Или ещё хуже — отправка в Штрафной Легион, на передовую, где средняя продолжительность жизни составляла четыре дня. В рации на полу затрещало. — Минхёк, доложи обстановку. Что за стрельба? Чонгук смотрел на рацию, труп и сидящего рядом Тэхёна, что продолжал рассматривать его лицо. Смотрел на кровь, которая уже впитывалась в старый паркет. — Минхёк? Ответь! С губ Чонгука сорвался обречённый выдох. Он нагнулся и подобрал рацию, на которую тоже каким-то образом попали капли крови. — Ложная тревога. Объект оказал сопротивление, сержант Минхёк убит. Объект ликвидирован. Спускаюсь. — Договорив, он не стал дожидаться ответа, а просто отключил рацию. — Вставай. — Обратился он уже к парню, который всё ещё не выражал никаких особо ярких эмоций. — Куда мы пойдём? — Куда угодно. Отсюда надо уходить. И прямо сейчас. Тэхён только кивнул спокойно, Чонгуку показалось, что даже с торжественной медлительностью, словно соглашался на прогулку по мирному лесу. Он аккуратно закрыл энциклопедию, прижал том к груди и поднялся. Его движения были плавными, танцевальными — человек, который живёт в своём ритме, не совпадающем с ритмом внешнего мира. — Мама останется здесь? — спросил он, взглянув на тело женщины. — Да. — Чонгук же, наоборот, старался не смотреть на оба трупа, лежавшие почти рядом. Он видел не одно тело за свою службу, но именно на эти смотреть больше не хотел. — Ей будет холодно. — Ей уже всё равно. Тэхён промолчал. Потом наклонился и поправил складку на рукаве мёртвой женщины — бережно, словно поправляя одеяло спящему. — Она всегда мёрзла, — сказал он. — Даже до войны. По крайней мере, она мне так рассказывала. Я говорил ей надеть свитер, а она смеялась и говорила, что картографы не мёрзнут. Чонгук не стал вдаваться в глубокие расспросы о значении этой фразы. Он подошёл к телу Минхёка, быстро обыскал его — забрал запасные патроны, нож, флягу с водой. Потом выглянул в коридор. Пока что пусто. Отряд сейчас на этажах ниже, но через пять-семь минут начнут подниматься для проверки. — Будем выходить через пожарную лестницу. Услышим шаги и проскользнём туда, чтобы не столкнуться с отрядом. — сказал он и потянул Тэхёна за рукав. — Быстро. Книгу свою не забудь. — Я её никогда не забываю. — Ответил ему Тэхён с ненужной гордостью.

***

Они спускались в тишине, нарушаемой только далёким воем сирен и скрежетом ржавого металла под ногами. Чонгук шёл первым, расчищая путь, Тэхён — за ним, прижимая энциклопедию к груди, как ребёнок, у которого самое ценное в жизни — это потрёпанная книжка. Белая рубашка мелькала в полумраке лестничной клетки — слишком яркая и слишком заметная, несмотря на грязь, что к ней прилипла. Живая мишень. Чонгук только мысленно выругался и пообещал себе при первой же возможности раздобыть для парня что-то серое и неприметное. Одежда — это девяносто процентов успеха скрытности, и большинство это понимало. Этот, видимо, основательно поехал крышей, раз не додумался надеть что-то менее выделяющееся. А чем его мать думала, пока жива была, вообще непонятно. Сама-то она была одета более чем неприметно. Но сейчас думать об этом было некогда. Они миновали третий этаж, потом второй. Где-то наверху послышались встревоженные голоса — отряд обнаружил тело Минхёка. Чонгук ускорился. Схватил Тэхёна за руку поудобнее — тонкое запястье, кожа да кости — и почти потащил его за собой. — Быстрее. — Ты делаешь мне больно, — сообщил тихий голос, без истерики или наезда. — Больно — это когда тебе пулю в спину всаживают или нож в груди проворачивают. А это просто неудобно. Тэхён не спорил. Он вообще с самого прихода в его квартиру Чонгука не спорил с ним — просто шёл следом. Тихий и послушный, как тень, изредка оглядываясь назад с таким видом, будто оставил там что-то очень-очень важное. Почему он вообще послушался Чона и пошёл с ним — неясно. А почему Чонгук потащил его за собой, убив своего товарища, — неясно вдвойне. Ох как он об этом пожалеет после. Первый этаж. Чёрный ход. Узкий переулок между домами, заваленный битым кирпичом и осколками стекла. Чонгук толкнул ржавую дверь плечом, и в лицо ударил холодный, сырой воздух Серой зоны. Небо висело словно над самой головой — тяжёлые, свинцовые тучи, подсвеченные заревом далёких пожаров. Где-то на юге, над руинами бывшего делового квартала, поднимался столб чёрного дыма. Гул бомбардировщиков — далёкий, но отчётливый — вибрировал в воздухе, отдаваясь дрожью в позвоночнике. — Курс на Новый Предел, — машинально отметил Чонгук, глядя в небо. Профессиональная деформация — подмечать каждую мелочь, даже не особо важную сейчас. — Что? — переспросил Тэхён, не поняв, что он имеет в виду. — Бомбардировщики. Летят на Новый Предел. Летят уже лет двадцать. Там давно нет ничего уже, одни воронки, а они всё летят. — Потому что не знают, — тихо, на грани слышимости, сказал Ким. — Чего не знают? — Что там ничего нет. Им же никто не сказал. И не скажет уже. Чонгук покосился на него, но ничего не ответил. В словах парня, как и во всём, что он делал, была странная, искажённая логика. Безумная вроде, но не совсем. Скорее детская. Так дети верят, что солнце прячется за горизонт, потому что ему нужно поспать. Они двинулись вглубь переулка, подальше от высотки, от трупа Минхёка, от прошлой жизни Чонгука, которая только что разбилась на сотни мелких осколков так же, как рассыпались под ногами кирпичи разрушенных домов. И ради чего? Где-то далеко за спиной, на пятом этаже покинутой квартиры, сквозняк шевелил стопку бумажных самолётиков. Один из них — с разноцветным флагом несуществующей страны — подхватило порывом ветра, вынесло в открытое окно и понесло над серыми крышами. Он летел долго-долго, кувыркаясь в воздушных потоках, пока не упал в грязную лужу посреди пустынной улицы. Бумага намокла, краски расплылись, и флаг превратился в бесформенное серое пятно.

Такое же серое, как и всё вокруг.

***

Чонгук открыл глаза. Сон ушёл неохотно, оставляя после себя липкий остаток тревоги. Ему снова снился Минхёк. Вернее, не сам Минхёк, а его затылок, в который входят три пули, и кровь на белой рубашке. И всё это сопровождается саундтреком из одной-единственной фразы, сказанной тихим, спокойным голосом: «Ты убил своего друга». — Он не был мне другом, — прошептал Чонгук в темноту в сотый раз. Темнота опять не ответила ему. Как и сотни раз до этого. Он приподнялся на локтях, огляделся. Подземный бункер, их убежище на последние полгода: бетонная коробка три на четыре метра, ржавые трубы под потолком, матрас на полу, ящик из-под снарядов, приспособленный под стол. На ящике — огарок свечи, фляга с водой и старая керосиновая лампа. Стены покрыты плесенью, но хотя бы сухо, а это самое главное. Сирены выли. Теперь уже другие — не имперские, стационарные, а переносные, из сети автоматических столбов оповещения, разбросанных по всей Серой зоне. Их звук был совершенно другим: более резким, механическим. Крыльчатки на столбах раскручивались от ветра, и сирена начинала выть на одной, бесконечной ноте. Чонгук повернул голову. Тэхён сидел у стены, скрестив ноги, и чертил что-то на бетоне куском угля. Всё та же белая рубашка — ещё более грязная, с бурыми, застарелыми пятнами, — болталась на его исхудавшем теле. Волосы отросли, пепельные пряди падали на глаза, и он то и дело отбрасывал их нетерпеливым движением головы. Рядом лежала Энциклопедия — уже без многих страниц, но всё ещё в бордовом переплёте, завёрнутая в промасленную тряпицу, как священная реликвия. — Ты чего не спишь? — спросил Чонгук, подсаживаясь ближе и рассматривая рисунок на стене. Хотелось понять, он нарисовал его в период просветления или очередного приступа помешательства. — Я никогда не сплю. — ответил Тэхён, не оборачиваясь. — Я думаю. — О чём? — О Стадионе. Чонгук лишь вздохнул в ответ. Опять. Эта тема всплывала почти каждую ночь, каждое утро, каждый раз, когда Тэхён снова впадал в своё состояние ребёнка. Стадион. Вышка. Место, где «ревут трибуны». Чонгук уже давно перестал с ним спорить — это было так же бесполезно, как спорить с ветром. Тэхён жил в своём мире, где координаты Вышки были не просто точкой на карте, а смыслом существования, единственной ниточкой, связывающей его с реальностью. — Ты должен посмотреть. — подозвал его Тэхён, указывая на стену. Чонгук вновь повернул голову к рисунку, морщась от боли в спине и шее — матрас был тонким, а бетонный пол жёстким. Наклонился ближе и вгляделся в изображение на бетоне. Это была карта. Тэхён чертил её углём, но не как обычную карту — с масштабами и ориентирами. Его карта была странной и сюрреалистичной. Круги, стрелки, зигзаги, линии, расходящиеся из одной точки. В центре — грубо нарисованный овал, символизирующий, видимо, Стадион. От него — лучи, уходящие в разные стороны. По краям надписи, мелкие, сделанные тем же углём: «Здесь ревут», «Здесь тишина», «Здесь мама», «Здесь Гук-и». Чонгук долго вглядывался в это изображение, пытаясь понять хоть каплю замысла «художника». Получалось, на самом деле, не очень хорошо. Ему сложно было иногда в принципе хоть что-то понимать из того, что делал или говорил Тэхён. Большую часть времени он додумывал за ним. — Откуда ты знаешь, что Стадион именно там? — спросил он наконец, оставив идею распознать глубинный смысл. — Я слышу его. — просто ответил Тэхён в своей привычной манере. — Каждую ночь, ты же знаешь. Когда сирены замолкают. Он гудит как сердце. Как тысяча сердец. — Тэхён, это галлюцинации. — Может быть. Но ведь даже галлюцинации откуда-то берутся. В энциклопедии написано, что звук — это волна. Волна же никуда не исчезает и не берётся из ниоткуда. Где-то там, — он ткнул пальцем в центр овала, — эта волна родилась. И я её слышу. Чонгук не нашёлся, что ответить. Он смотрел на Тэхёна — на его впалые щёки, на лихорадочный блеск в глазах, на пальцы, перепачканные углём и ещё дрожащие после ночного бодрствования, — и чувствовал, как внутри что-то сжимается. С одной стороны, он очень хотел назвать это жалостью к обезумевшему Тэхёну и своей собственной болью от этого. С другой стороны, он понимал, что это нечто более сложное. Смесь глухого отчаяния и странной, суеверной надежды. За три года, прошедшие с того дня в секторе четыре, Чонгук так и не смог понять, что держит его рядом с этим парнем. Объективно. Он не умел воевать, не умел добывать еду, паниковал при звуках сирен, разговаривал с невидимыми собеседниками и рисовал на стенах карты несуществующих маршрутов. Любой здравомыслящий солдат на месте Чонгука давно бы бросил его или пристрелил. Это было бы милосерднее, чем позволять ему жить так, с замутнённым рассудком и редкими проблесками сознания. Но Чонгук просто не мог. Что-то в этом безумном, полупрозрачном, вечно что-то шепчущем парне держало его крепче любой присяги. Может быть, его глаза — тёмные, спокойные, смотрящие сквозь реальность в другую, лучшую версию мира. Может быть, его голос — мягкий, обволакивающий, способный говорить о флагах стран так, словно они всё ещё реют над столицами. А может быть, его белая рубашка — упрямо белая, несмотря на всю грязь и кровь, которые на неё проливались. Белая ворона в мире серого пепла. — Послушай, — сказал Чонгук, вновь садясь с ним рядом. — Даже если мы пойдём туда и если этот твой Стадион существует... что ты вообще там хочешь найти? Какую-нибудь радиацию? Дронов? Трупы? — Тишину. — Здесь же тоже бывает иногда тишина. — Нет. — Тэхён вновь упрямо покачал головой. — Это не та тишина. Здесь тишина — это когда никто не стреляет. А там... — он закрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. — там тишина, в которой слышно, как бьётся сердце. Ты когда-нибудь слышал, как бьётся твоё сердце? Чонгук молчал. Не знал, что ему ответить. — Я вот слышал, — продолжал Тэхён, не замечая отсутствия реакции. — Один раз всего. Когда мама перестала дышать. Я сидел рядом три дня и всё это время слышал только своё сердце. А потом пришёл ты. — И убил на твоих глазах человека. — напомнил Чон даже больше себе, чем Тэхёну. Ким, казалось, никогда не забывал этого. Помнил и всё равно слепо доверял любому слову Чонгука. — Но ты же не убил меня. Тэхён наконец-то открыл глаза и посмотрел на Чонгука. В этом взгляде не было ни капли благодарности, только спокойное понимание того, что произошло. И, возможно, недавно появившаяся капля привязанности. — Ты убил своего, чтобы спасти чужого, — сказал он. — Ты нарушил приказ. Ты сжёг свою жизнь ради меня. Значит, я тебе важен. Значит, ты пойдёшь со мной на Стадион. Это была манипуляция — Чонгук понимал. Но манипуляция странная, лишённая какого-либо корыстного умысла. Тэхён не пытался его использовать. Он просто выстраивал логическую цепочку, исходя из той искажённой картины мира, которая существовала в его голове. И самое пугающее для Чона — цепочка-то и вправду была логичная. Чонгук действительно сжёг свою жизнь. Действительно нарушил приказ. Действительно убил Минхёка — если не друга, то боевого товарища. И всё это — ради парня, которого видел первый раз в жизни, который запускал бумажные самолётики, сидя рядом с мёртвой матерью. Может, у него самого не все дома? Может, безумие Тэхёна заразно, как радиация, и Чонгук уже подхватил его дозу? — Я подумаю, — сказал он наконец. Тэхён улыбнулся — той странной улыбкой, не безумной, но и не вполне земной. — Ты подумал ещё три года назад, когда твой палец лёг на спусковой крючок. Всё остальное — просто попытки придумать оправдания. Он снова повернулся к стене и продолжил чертить карту. А снаружи, за толщей бетона, выли сирены. Бомбардировщики шли курсом на Новый Предел, и их тяжёлый, утробный гул дрожал в воздухе, смешиваясь с воем крыльчаток. Мир за стенами бункера жил своей привычной жизнью — горел, рушился, умирал, — не зная и не желая знать о двух людях, которые в этот момент решали свою судьбу. Чонгук смотрел, как уголь крошится в тонких пальцах Тэхёна, оставляя на стене чёрные линии — извилистые, пересекающиеся, уходящие куда-то за край бетонной плиты. И впервые за три года он не чувствовал ни усталости, ни страха, ни сожаления о сожжённой жизни. Он чувствовал только странное, тревожное ожидание. Как будто что-то большое и неизбежное уже начало своё движение, и всё, что ему остаётся, — идти следом.

За белой вороной.