И швы на коленях, и иней на сердце

Матч начался без него. Ещё утром, лежа в темноте своей комнаты и слушая, как за стеной тикают часы, Странник твёрдо решил: не пойдёт. Однако уже через пару минут брел по пустынным вечерним улицам, засунув руки в карманы штанов, и думал о том, что это, наверное, и есть та самая пресловутая привычка, когда тело действует быстрее размышлений, здравый смысл проигрывает въевшемуся в кровь рефлексу. «Шестой» был центром, вокруг которого строилась вся конструкция, и сейчас, когда его выдернули, она неимоверно шаталась. Темноволосый занял сидение на верхней трибуне, в незаметном углу, где свет фонарей почти не доставал, и смотрел вниз. Пришёл в роли зрителя. Человек, который когда-то имел к этому всему отношение, теперь скрывался в тени и наблюдал, как место медленно заполняется кем-то другим. Там, на поле, его команда... и взгляды, которые научился читать за годы: растерянность, неуверенность, отчаянное желание оборотиться и найти среди зрителей помощь. «Они ищут меня». Парень поднялся. Неспеша одёрнул куртку, будто взвешивая варианты, и начал спускаться. Тренер, осунувшийся, с красными от бессонницы глазами, поднял на него взор. — Сядь, — хрипло выдохнул он, крутя в пальцах какие-то документы. — Ты не в заявке. Допуска нет. Замер на полпути. Ступенька под стопой показалась зыбкой, будто бетон внезапно потерял твёрдость. Он оглянулся на вечно улыбчивого мужчину, который впервые за долгое время выглядел разбитым. — Я и не собирался играть, — солгал капитан легко, почти изящно, и сам поверил в эту ложь на полсекунды. — Просто хочу посмотреть поближе. Однако сесть не вышло. Ноги, привыкшие бежать, сдержанно стоять отказывались. Он переступил с одной на другую, сунул ладони глубже в джинсы, нащупал там смятую пачку, почти пустую. Надумал завязать. Глупость. — Будь здесь, — коуч не просил, но и не приказывал. Голос застрял где-то между. — Им нужно тебя видеть. Хотя бы знать, что ты рядом. Счёт цинично открыли соперники. Первый гол влетел в сетку на двенадцатой минуте, вратарь даже не шелохнулся, просто проводил мяч и сплюнул на газон. Второй на двадцать седьмой, после рикошета от своего же защитника. Третий, под занавес тайма, заставил сжать поручень так, что костяшки побелели. — Не так, — прошептал себе под нос, и с губ сорвалось почти неслышное шипение. — Идиот. Куда прёшь, там же трое. Лицезрел табло, крупные, чёрные цифры, чуя, как где-то глубоко закипает злость, что всегда помогала ему выжимать из себя невозможное на последних минутах. После перерыва ситуация стала значительно хуже. Не полагал, что это возможно, но парни, лишённые надежды, перестали даже пытаться, двигались по инерции, отбывая номер, дожидаясь финального свистка. Юноша докурил некоторую сигарету, но не почувствовал вкуса, только горечь, разъедающую изнутри ярость, которая требовала действия, чего угодно, только не этого беспомощного наблюдения. Команда противника ликовала: прыгала, обнималась, кричала что-то неразборчивое, а его ребята застыли, опустив головы, будто надеялись провалиться сквозь землю. Капитан развернулся и пошёл на выход, за ворота стадиона. Прислонился спиной к холодной бетонной стене и созерцал небо. Серое, мартовское, низкое, оно давило на плечи тяжестью ненужных мыслей. «Пять — один», — пронеслось внутри. Они дали забить составу, который в прошлом сезоне обыграли с сухим счётом. Странник выдохнул дым, чувствуя, как постепенно нарастает неправильное негодование, настоящее самобичевание. Ведь это он не подготовил их, не научил играть без него. Убеждал себя, что так будет лучше, что рано или поздно каждому придётся обходиться без «шестого», но сам же и принудил их стать зависимыми. — Никчёмный, — пробормотал себе под нос, затушил окурок о стену, оставляя чёрное пятно на сером бетоне.

***

Запах больницы, стерильный, чуть сладковатый, въевшийся аптечный аромат, заставил поежиться, как только парень толкнул тяжёлую стеклянную дверь. Оказался на третьем этаже, прошёл мимо кабинетов с табличками: «УЗИ», «ЭКГ», «процедурная», — пока не остановился около нужного. Триста двенадцать. Странник несильно постучал и вошёл, не дожидаясь ответа. — Какие люди, — тот же врач откинулся на спинку кресла, стоило пациенту зайти, сложил руки на груди и уставился на него с выражением, которое трудно было прочитать. — Что изменилось с нашей последней встречи? — Я падал в обморок, — превозмогая неохотность, ровным тоном ответил юноша. — Несколько раз, особенно часто в прошедшие недели. Кардиолог медленно кивнул, будто ожидал этого, слышал эту историю сотни раз от сотни таких же упрямых, самоуверенных мальчишек, которые не верили, что их тело может подвести. Подошёл, накладывая электроды на бледную, почти прозрачную кожу, и темноволосый смотрел в потолок, считая трещины, пока тот возился с инструментами, проверял контакты, напоминал о важности заниматься здоровьем вовремя. — Дыши глубоко, — сказал он, отходя к монитору. — Лежи спокойно. Глядел в одну точку, пока аппарат мерно загудел, выплёвывая длинную ленту с неровными, скачущими зубцами. Специалист снял очки, протёр линзы краем халата и снова надел, будто это могло изменить то, что уже увидел. — Тахикардия усугубилась, — заключил мужчина, откладывая распечатку. — Эпизоды пароксизмальной учащаются. Ты понимаешь, к чему это ведёт? — К смерти, — пожал плечами, натягивая футболку обратно. Смог смириться. — Вы уже говорили. — Два месяца, Странник. Тебе повезло, что ещё ходишь, — резюмировал лекарь с заметным сожалением, изучая документы. — Я выпишу препараты. Будешь принимать строго по схеме. И никаких нагрузок.

***

На улице моросил мелкий дождь, который пробирается под воротник и заставляет волосы противно липнуть ко лбу. Всё думал о сказанных словах, шагая по мокрому асфальту, пока ветер трепал тёмные пряди, а редкие капли неприятно касались лица, смешиваясь с той влагой, которую не позволял себе замечать. Знал, что ему следует успеть сделать. Он не боялся погибнуть. Страх испарился, выгорел, остался на поле во время тех бесконечных, изнурительных тренировок, когда гнал себя вперёд, не чувствуя ни боли, ни усталости, ни того, как сердце сбивается с ритма. Обязательно навести порядок в команде, довести их до финала, который будет в конце весны. Наставить побеждать без него. Научить не оглядываться на трибуны в поисках спасителя, которого уже не будет рядом. Ведь слишком долго вёл их за собой, был для них единственным ориентиром, на который стоило равняться. И теперь, когда его голос замолчал, пусть даже временно, они остались в пустоте, не зная, куда идти. Зажёг сигарету, крайняя на сегодня, дал себе слово, хотя понимал, что не сдержит, и долго созерцал, как дым тает в темноте. В голове было пусто и ясно одновременно. Всю свою жизнь думал, что у него часы в избытке. Успеет всё — наверстать упущенное, доказать свою значимость, стать тем, кем мечтал. И только теперь, стоя в тёмной кухне с пачкой рецептов в кармане и двумя месяцами в запасе, осознавал, как ошибался. Времени никогда не бывает достаточно. Странник не умел просить помощи и говорить: «побудь со мной» или «мне страшно». В его лексиконе такие фразы отсутствовали, заменённые колкостями, раздражающим молчанием и той дурацкой привычкой отталкивать прежде, чем кто-то попытается приблизиться. Но, перебирая в уме имена, лица, обещания, которые так не выполнил, он впервые подумал: а правильно ли поступил, вычеркнув её несколько лет назад? Правильно ли продолжает отстранять сейчас, каждым своим «отойди», каждой усмешкой, каждым холодным взглядом?

***

Юноша не любил впутывать посторонних в свои дела – это всегда было его принципом. Каждая секунда торопила, и ожидать, пока ситуация разрешится сама собой, было непозволительной роскошью. Апрель вовсю правил окружающим миром, деревья уже покрылись молодой, яркой зеленью, и солнце, ещё не по-летнему жаркое, но уже щедрое, золотило дорожки, редкие тени прохожих. Пришёл раньше, сел на скамейку у фонтана, закинул ногу на ногу. Прелестная девушка появилась из-за поворота, и «шестой» узнал её сразу, хотя прошёл почти год с тех пор, как они разошлись разными путями. Высокая, стройная, с длинными волосами, уложенными в идеальные локоны. Бывшая чирлидерша, чью позицию в команде в сентябре пришлось занять белокурой. — Привет, — она протянула последний слог, остановившись в нескольких шагах. Нежная, невинная тронула её губы, если бы не холод в очах. Руки уже тянулись, чтобы обнять. — Ты какой-то бледный. Так изменился. Капитан моментально отстранился. Настойчиво перехватил её запястья, не позволяя сомкнуться у себя на шее. Пальцы, ледяные, как всегда, задержались на секунду дольше необходимого, принуждая понять: без резких движений. Девичья фигура замерла, выражение сменилось недоумением. Не торопился начинать. Смотрел на блестящую воду, которая била вверх и рассыпалась тысячами брызг, на детей, которые бегали вокруг с мороженым в ладонях, на голубей, копошащихся в пыли. Происходящее вокруг так не вязался с тем разговором, который ему предстояло вести. — Не трать время, его не так много, чтобы выслушивать твои лести, — голос без интонаций, ровный, как асфальт под ступнями. — Не глупая ведь, имеешь представление, зачем я позвал. Брюнетка села на край скамьи, оставив между ними приличное расстояние, и принялась беззаботно рассматривать свои ногти с аккуратным маникюром. — Красивая история вышла, правда? — усмехнулась она, наконец поворачиваясь к нему и торжественно усмехаясь. — Я думала, обрадуешься. Сам ведь утверждал, что она тебе не нужна. Ты мне дорог, почему бы нам не помочь? — Я сказал много чего, но не давал разрешение использовать моё имя для грязных игр, — перебил темноволосый спокойным тоном, скрывавшим презрение. — Обрела, что хотела? Испортила репутацию? Отомстила за место, которое отдали другой? Девушка замолчала. Уставилась на него широко раскрытыми глазами, что когда-то строили томные взгляды. — Не собираюсь разбираться публично, — парень обратил взор в ее сторону, показывая, что настроен серьезно. — Это ниже моего достоинства. Но если ваша пресловутая компания не прекратит бессмысленные попытки привлечь внимание... Мои ребята не заставят себя ждать. По итогу встречи получил в ответ череду оскорблений: «бессердечный», «жестокий», «отвратительный» и «тебя, может, околдовали?», однако добился своего. Временно.

***

Пока он шёл от парка до её дома, полчаса быстрым шагом, в мыслях рылся один и тот же вопрос: стоит ли. Странник сухо усмехнулся, когда пришёл к тому, что она, кажется, начинает его понимать, слишком хорошо для того, кто должен был давно отстраниться и забыть. Или просто придумал себе «долженствование», чтобы легче было держать дистанцию. Неспешно поднялся на высокий этаж, отсчитал — третья справа. Здесь всё отличается от мёртвой тишины собственного жилища. Поспорив сам с собой несколько раз, наконец постучал. Дверь отворилась через пару мгновений. — Заходи, — пропустила его девушка, отступая вглубь коридора, и голос её звучал так просто, будто шестой приходил сюда каждый день. — Постараюсь быстро собраться. Квартира встретила его теплом и приглушённым светом; где-то в комнате горела настольная лампа, и мягкое сияние разливалось, делая помещение менее серым, а воздух уютным. Капитан прислонился к стене, скрестив руки на груди, и позволил себе смотреть на неё. — Готова, — златовласая вышла из-за угла, на ходу застёгивая молнию на сумке. Она перехватила его изучающий взор, который обычно прятал за полуприкрытыми веками. — Что? — Ничего, — тот слегка наклонил голову и первым шагнул к выходу, не глядя. — Идём. Выйдя из подъезда, вновь чувствовал духи́, будто время решило осуществить петлю и вернуть его туда, в тот самый день, когда Чайльд накинул олимпийку ей на плечи, а приятель злился, по-настоящему, с тем недовольством, возникающим всякий раз, когда кто-то вторгался в личное пространство. Теперь же лёгкие нотки успокаивали… возвращали ностальгию. — Погода мерзкая, — произнёс спустя мгновения, и это было не то, что он хотел сказать. Совсем не то. — Апрель ведь, — пожала плечами блондинка, бессознательно поворачиваясь в его сторону. — Куда мы направляемся, кстати? — Просто пройдёмся, — предложил он, поразмыслив немного. — пока не стемнеет. Шёл рядом, вдыхал этот запах и думал о том, как много изменилось с той осени. Они шли по мокрому асфальту, и тот не оборачивался на неё, обращая всё внимание только вперёд, на голые ветки, на проходящих мимо прохожих, которые торопились по своим делам. Репетировал слова всю дорогу от парка, продумывал фразы, взвешивал интонации, искал единственно верные, которые не ранят, не спугнут, не заставят её одарять его жалостью. Как говорить о конце, когда не хочется, чтобы тот наступал? Они подошли к набережной. Река тяжело ворочалась в своих берегах, и низкое солнце едва отражалось сквозь тучи в её свинцовой воде. Странник остановился у перил, опёрся на холодный металл, и долго рассматривал медленное течение. Ветер трепал тёмные прядки, бросал мелкие брызги, но парень не двигался. — Мне осталось два месяца, — попутно пробормотал он, будто сообщал о чём-то обыденном. Дождь начался. Сначала редкие, тяжёлые капли, которые оставляли влажные пятна, потом чаще, настойчивее, будто небо стремилось оплакать боль. Капитан замер, не шевелясь, позволяя бесконечной влаге пропитывать одежду, волосы, кожу, добираться до сердца, которое так некстати затевало болеть. Белокурая моментально отвернулась. Провела ладонями по лицу, спешно, словно желала стереть что-то, чего ему не следовало видеть. Юноша глядел на её профиль, на то, как она кусает губы, сжимает пальцы на перилах. Сделал ей больно. Снова. Не умел по-другому, всегда делал только хуже и почему-то думал, что это правильно. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь, лучше оттолкнуть сейчас, чтобы потом не пришлось наблюдать, как они погибают друг за другом. — ... До финала, — саркастично усмехнулся темноволосый, желая скрыть истину за смехом, изменить ситуацию, прикинуться, что ничего не случилось, а сказанное им лишь неуклюжий сарказм, который не заслужил чужих слёз, — а ты что подумала? Голос прозвучал неестественно, слишком бодро и вызывающе для того, кто только что обронил фразу, способную раздавить человека. Постарался вернуть наигранную ухмылку на лицо, которую так хорошо умел надевать, когда внутренности выворачивало наизнанку. Ливень барабанил по асфальту, по козырьку навеса, по её волосам. Где-то за спиной, на набережной, кто-то торопливо пробежал, укрываясь от осадков, но они оба не обернулись. Мир сузился до серой воды, этих неправдоподобных слов, неловкого, разрывающего тишину молчания. Девушка через силу наполовину развернулась в его сторону, посмотрела на него: косо, с прищуром, с едва приметной искрой… Её очи блестели от дождя или от того, что собеседник не мог признать. — Идиот, — выдохнула она тихо, и прежде, чем тот смог среагировать, со злости накинула капюшон на его мокрую макушку. Движение было резким, тёплая ткань хлестнула по коже, закрывая обзор, и он машинально дёрнул головой, высвобождаясь, но златовласая уже отвернулась, снова уставившись на реку. — Хоть иногда можешь без этого? Капюшон съехал ему на лоб, скрывая пол-лица, и из-под тёмной кромки сверкнули удивлённые индиговые зрачки. Никогда не позволяла себе таких жестов, которые имеют право на существование только, если между людьми есть что-то большее, чем эти странные, недружеские-не-отношения, в которых они застряли вместе. Повернулся к перилам, делая вид, что считает волны, переливающиеся свинцом в угасающем свете. Пальцы, стиснувшие борт, побелели, показались острые костяшки. Медленно, нарочито неспешно, будто ничего не произошло, будто его сердце не колотилось где-то в горле, путая ритм с каплями, барабанящими по металлу. — Не трави себя, — наконец произнёс темноволосый, с безрадостной улыбкой, которая никогда не касалась глаз. — Успеешь ещё.