И швы на коленях, и иней на сердце

Пятница опустилась на город тяжелым, душным пологом. Майское солнце уже клонилось к закату, разливая по небу багряные потеки. Парень стоял у зеркала уже десять минут, рассматривая собственное отражение с брезгливой внимательностью, обычно приберегаемой для изучения слабостей противника на поле. Кожаная куртка сидела на плечах безупречно, черная, с идеальной посадкой, купленная еще прошлой осенью в порыве внезапного желания выглядеть соответственно приходящемуся ему положению. Сегодня руки сами нащупали её среди вешалок, будто тело знало то, что разум отказывался принимать. Широкие джинсы, непривычно свободные после вечной спортивной формы и строгих брюк, струились по ногам осторожными складками. Улицы встретили его разморенным вечерним зноем и редкими прохожими, которые торопились по своим делам, не обращая внимания на фигуру, шагающую с той хищной грацией, что всегда привлекала интерес. Помнил этот путь наизусть: от своего подъезда до её, три квартала через парк, где по вечерам собирались подростки с банками энергетиков и громкой музыкой. Темноволосый ухмыльнулся личным размышлениям. Никогда ранее не объявлялся без предупреждения, не ловил её врасплох. Наоборот, избегал случайных встреч, держал дистанцию, заставлял себя не смотреть на тренировках. Теперь же, когда время превратилось в песок, утекающий сквозь, не мог позволить себе эту роскошь — осторожность. Просто осознал, что если не сделает этого сейчас, то завтра, после финала, возможно, уже не сможет. Слишком многое окажется недосказанным, и мысль об этом становилась невыносимее, чем он готов был признать. Дверь распахнулась, и на пороге возникла невысокая женщина с мягкими чертами, где угадывалось сходство с белокурой девушкой. Она была в домашнем платье, с небрежно накрученным пучком, и взгляд ее, сначала вопросительный, почти мгновенно сменился удивлением, а затем теплой узнающей улыбкой. — Странник? — в голосе прозвучали нотки изумления и нежности, какие бывают у людей, наблюдавших, как дети, которых они удерживали в памяти совсем маленькими, вдруг обнаруживаются почти чужими взрослыми. — Здравствуйте, — произнес он тихо, без привычной колкости. — Прошу прощения за внезапность. Хотел пригласить Люмин прогуляться, если она не занята... — Проходи, — отступила, пропуская его, и шепотом добавила: — Она готовится к экзаменам. Я позову. Юноша сжал пальцы в кулаки и выдохнул. Остался в проеме, прислонившись к косяку, и предвкушал, смотря в сторону её спальни. В сознании проносились обрывки фраз, которые отрепетировал по дороге, но ныне они являлись пустыми, ненужными, будто слова не имели смысла, когда он созерцал её перед собой. Её легкая походка послышалась в коридоре, и в следующий миг она появилась из-за угла. Волосы были влажными, рассыпались, еще поблескивая каплями воды. Одета в мешковатую футболку и шорты, явно не ожидая гостей. Взглянула в направлении прихожей, где устроился капитан: темный силуэт на фоне стены, с руками, засунутыми в карманы, с этим непроницаемым лицом и цепким взором. Секунда. Две. Сначала в зрачках мелькнуло ошеломление, сменяемое неловким осознанием вида. Тут же скользнула обратно в комнату, и оттуда донеслись торопливые, сбивчивые движения и сдавленное: — Одну минуту! Мама, стоящая на кухне, прикрыла рот ладонью, скрывая смех, и покачала головой. — Она совсем не ждала тебя, — заметила с укоризной. — Но ты, кажется, всегда умел ее удивлять. Даже в детстве. Вернулась через долгие пятнадцать минут. Светлый образ, сияющий при каждом действии, будто ткань впитала в себя уходящий день и излучала его вспять. Пряди, уже успевшие высохнуть, спадали красивыми локонами, покачиваясь в такт шагам, и кончики их касались обнаженных плеч. — Всё, я готова, — улыбнулась она, чуть смущаясь под его откровенным разглядыванием. — Только предупреждаю, в подобной обуви далеко не уйду. — Маршрут рассчитан на хрупких барышень, — сделал шаг в сторону, пропуская её вперед. Улицы встречали их тем же тягучим предгрозовым вечером. Солнце уже почти село, оставив на западе лишь багровую полосу, которая медленно угасала, уступая место лиловой дымке сумерек. Где-то вдалеке лениво перекликались птицы, собираясь на ночлег, мирный и обыденный звук странно контрастировал с тем, что творилось у него в груди. — Куда мы идём? — её вопрос разорвал его размышления, и тот на мгновение замедлился, давая ей поравняться с ним. — Тир, — пробормотал он, сворачивая в узкий переулок, где асфальт сменялся утрамбованной землёй, — за парком. Я иногда бываю там, когда нужно разгрузить рассудок. — Тир? — удивлённо вскинула бровь, и в её голосе мелькнула усмешка. — Серьёзно? Пригласил меня на прогулку, чтобы пойти стрелять? — А что, — позволил себе очаровательную ухмылку, — думала, я поведу тебя в ресторан? Цветы? Свечи? Помещение оказалось небольшим, с низким потолком и стенами, увешанными мишенями. Стойка, за которой обычно сидел хозяин, сегодня пустовала, ведь в будни посетителей действительно почти не было. Неподалеку висели завораживающие мягкие игрушки, привлекающие любопытство. Из подсобки вышел высокий, худощавый парень с короткими светлыми волосами и цепким, изучающим взглядом. Увидев капитана, он расплылся в узнающей улыбке. — Давно не появлялся, — протянул он, опираясь локтями о стойку. — Решил, ты завязал. — Не дождешься, — сухо бросил темноволосый с нескрываемой резкостью, которую приберегал для посторонних. — Свободная дорожка есть? Работник перевел взор на неё, задержался дольше, чем следовало. Не сказал ни слова, догадки уже сложились, и тот явно находил эту ситуацию забавной. — Для тебя всегда найдется, — жестом указывая на дальнюю каморку. — Там и тихо, и свет нормальный. Хоть расслабишься перед завтрашним днем. Не удостоил ответом, только снисходительно кивнул и направился к стеллажу с подготовленным арсеналом. Бледные кисти с выступающими костяшками скользнули по прикладу, проверяя хват, и он прикрыл глаза, позволяя знакомому весу успокоить разгоряченные нервы. Оружие всегда было для него чем-то большим, чем просто инструментом. В нем была честность, так редко встречаемая в людях: надавил на курок — либо попал, либо нет. Никаких недомолвок, никакой лжи. Следом за ним она подняла винтовку, внимательно смотря на цель. Однако он сразу же заметил, как напряжен её корпус, как она сжимает цевье излишне сильно, будто боится уронить. Еще один выстрел — снова мимо, хотя теперь патрон прошел ближе, чиркнув по краю бумажного круга. Странник шагнул к ней почти беззвучно, остановился за спиной несколько близко, и его холодные ладони легли поверх её. — Ты слишком взвинчена, — произнес спокойным шепотом, и сосредоточенный тон заставил её замереть. — Расслабь плечи. Невесомо поправил сцепление, направляя ствол чуть выше и правее. Опустил голову ниже, так, что щека едва не коснулась её виска, и глубоко выдохнул, заставляя её повторить. Её тело становится легче, податливее, напряжение уходит из организма. Пальцы слегка сжались на её, ведя орудие, и в следующий миг они нажали на спусковой крючок вместе. Хлопок прозвучал громче предыдущих, но юноша не слышал его, так как внимание было приковано к ней, как её дыхание на секунду замерло, а затем вырвалось облегченным вздохом. Пуля вошла точно в центр мишени. Осторожно, неохотно убрал руки с её, отступая, восстанавливая дистанцию, кой так необходима для собственного спокойствия. — Видишь? — сказал он и вопреки усилиям вернул безразличное поведение. — Просто нужно перестать думать. Темноволосый достал из кармана джинсов смятую купюру, бросил на стойку, оплачивая время. — На час, — прозвучала властная нотка, не терпевшая возражений, — и пару коробок. Сотрудник ловко сгреб деньги, с выражением личности, знающей больше, чем показывала. Подошел ближе, опершись локтем о соседнюю кабинку, изучая товарища. — Не догадывался, что ты умеешь быть таким нежным, джентльмен, — протянул наконец, обращаясь к капитану. — Обычно или молчишь, или огрызаешься. Собеседник скрестил руки на груди, возвращая себе родную защитную позу, и лицо снова стало непроницаемым, проявляющимся в любых ситуациях, где не желал обнажать слабость. — Твоя девушка? — спросил тот, понижая голос так, будто уже знал ответ. — Нет. — отрицание вырвалось быстро, слишком быстро, словно пытался убедить самого себя. — А хотел бы? — Не твое дело, — выдохнул дым, но в речи скользнуло глухое отчаяние, невозможное скрыть. — Ты работаешь здесь, а не в моей голове. Очков оказалось достаточно, чтобы претендовать на приз, и молодой человек предложил проводить её к прилавку с подарками. Шел чуть впереди, жестом приглашая следовать за ним, в движениях чувствовалась расслабленная уверенность, возникающая у людей, привыкших быть хозяевами положения. — Выбирай что хочешь, — остановился у стеклянной витрины, где на бархатных подставках покоились мелочи: брелоки, фигурки, зажигалки с гравировкой, маленькие мягкие игрушки. — Неплохо стреляла. Для первого раза. Странник снял черную куртку, оставшись в одной футболке, и в тусклом свете его худые плечи, выступающие ключицы и бледная кожа с синеватыми прожилками выглядели хрупкими. Спешно устроил винтовку, не обращая внимания на патроны, и поднял оружие к плечу. Выстрел. Пуля вошла точно в центр мишени, но уже перезаряжался, не дожидаясь, пока затихнет эхо. Не сбавлял темпа: такая же идеальная осанка, плавный спуск курка, безупречное попадание. Не щурился, не задерживал дыхание, не делал пауз, чтобы прицелиться тщательнее. — ... Ну и ну, — закончил парень за стойкой с неподдельным восхищением. — Двадцать из двадцати. В яблочко. Даже скучно становится. Юноша опустил орудие, и пальцы, сжимавшие цевье, на мгновение задержались на холодном металле, будто не намеревался расставаться с этим ощущением контроля. Вскоре бесшумно последовал за ней. Сумерки уже сгустились, превратив небо в глубокий сапфир, и яркие звезды робко проступали сквозь пелену облаков. Где-то вдалеке зажглись фонари, отбрасывая дрожащие тени на мокрый от вечерней росы асфальт. Они прогулялись по окрестностям, направляясь к её дому. Было хорошо. Странно, непривычно хорошо. Тишина между ними не казалась тягостной, она наполнилась чем-то иным: мерным стуком шагов, далеким шумом машин, шелестом ветра в кронах деревьев, чьи листья уже начинали темнеть в преддверии ночи. Каждый раз, когда её тело почти касалось его, он чуть смещался, сохраняя расстояние, которое сам же и установил. — Спасибо за прогулку, — она улыбнулась, стоило подойти к подъезду. — Мне понравилось. Собирался ответить что-то привычное — колкое, резкое, то, что возвратило бы в знакомую зону отчуждения, где чувствовал себя увереннее. Не получилось. Заметил, как она тянется к ручке, её ладони дотрагиваются до железа, снова поворачивается, чтобы одарить прощальным взглядом. И в тот миг, когда дверь начала открываться, его кисть дрогнула. Медленно, почти инстинктивно, она потянулась к ней, словно инстинкт решил за него то, что разум так долго игнорировал. Крепкое запястье, с едва проступающими венами, охватило пустоту, где недавно было её тепло. Хотел коснуться её в последний раз. Её фигура скрывается в полумраке, свет из тамбура на мгновение выхватывает силуэт, а затем помещение закрывается с мягким щелчком. Рука дрогнула, сжалась в кулак, и он медленно опустил ее обратно. Оставался под фонарем, не шевелясь, и чувствовал, как внутри него разливается пустота. Несмотря на все свои страхи и сомнения, все-таки позволил себе одну хрупкую, почти невозможную вещь. Позволил себе любить. «Пусть это будет правильно. Пусть она будет счастлива. Даже если не со мной и я не увижу этого».

***

Финал. Другой город встретил непривычным теплом. Май здесь был щедрее, воздух казался тяжелее, пропитанный ароматами цветущих деревьев и нагретого за день асфальта. Через пару часов начнется самое важное событие в их сезоне, а она так и не повидала Странника с самого утра. По словам Аякса, который появился на завтраке с помятой футболкой и вечно беззаботной ухмылкой, приятель уже с приезда разминается, наматывает круги по стадиону. — Предупредил, чтобы его не беспокоили, — бросил рыжеволосый, откусывая бутерброд с таким видом, будто обсуждал погоду, но в его очах мелькнула та тень, которую тщетно пытался скрыть за привычной беспечностью. — Сама знаешь, какой он перед матчами. Злой, как черт, и сосредоточенный до зубного скрежета. Пришлось вернуться к окну в раздевалке, глядя, как постепенно заполняются трибуны, развеваются флаги, а гул зрителей нарастает, превращаясь в единый мощный поток, который обещал подхватить их и понести к победе. Пальцы, все еще слегка дрожащие после бессонной ночи, машинально затягивали шнуровку на форме, когда её взгляд упал на сумку, висящую на крючке. Плюшевый черный кот, выигранный вчера в тире, теперь лежал на полу, отделенный от металла. Опора сломалась, не прослужив и суток. Словно само время решило оборвать ту нить, которую вы протянули друг к другу вчерашним вечером. Дотронулась до плюшевой фигурки, и в душе шевельнулось что-то тревожное, осязаемое. Это было глупо. Просто дешевый брелок, простая случайность, основа, не выдержавшая нагрузки. Лишь предчувствие, острое и колючее, уже впилось в сознание, оставляя после себя неприятный осадок.

***

Ребята уже разбрелись по своим углам, готовясь к выходу, и пустая тишина заполнила пространство, давя на уши. Капитан стоял у скамьи, сжимая одежду в побелевших ладонях, и разглядывал свое отражение в мутном зеркале шкафчика. — Всего несколько часов. Должно хватить, — убеждал себя, нащупывая в кармане куртки маленький блистер. Вытряхнул три таблетки. Доктор сказал: «Строго по схеме. Не больше одной за раз». Боль не слушалась схем, и он понимал, что превышение дозировки даст ему иллюзию силы, подарит момент, когда не будет чуять этот грызущий узел под ребрами, сможет двигаться, бежать, играть. — «Шестой», выходим! — голос тренера, хриплый от криков, прорвался сквозь шум. — Опаздываешь. Все ждут только тебя! Свисток уже раздался, призывая команду к построению, а он все еще замер в покинутом коридоре, прижимаясь лбом к стене. Темноволосый выдохнул, ощущая горький привкус препарата, все еще оседавшего на языке, и заставил себя оторваться от подкоса. Вышел, и солнечные лучи ударили в глаза, заставляя сощуриться. Остановился на центре поля, и ветер, поднявшийся над ареной, шевельнул темные волосы, упавшие на лоб. Обмен рукопожатиями перед началом игры был формальностью, которую он выполнял на автомате. «Смотри, — подумал вдруг, занимая свою позицию, — запомни это лицо. Скоро ты будешь созерцать на него с земли». Начало матча всегда был важным; оно задавало такт, определяло настроение, показывало, кто из соперников сегодня сильнее. Странник сделал рывок, и тело, подчиняясь многолетним рефлексам, двинулось вперед, оставляя защитника позади. Мяч, послушный его воле, лег под ногу, и он повел в атаку, чувствуя, как адреналин, выброшенный в кровь, заставляет сердце биться чаще, быстрее, хлестче. Первый удар. По красивой дуге, обводя вратаря, но тот, словно предвидев траекторию, прыгнул, касаясь кончиками пальцев и отправляя на угловой. Выругался себе под нос, разворачиваясь, чтобы занять позицию, и краем глаза заметил, как «одиннадцатый», находящийся слева, вытворяет то же самое движение, отрабатываемое на тренировках. Энергия, смешанная с лекарствами, создавала опасный коктейль. Пульс сбивается с ровного ритма, становится прерывистым, дыхание перехватывает, стоит ему остановиться хотя бы на секунду. «Шестой» коротко подал сигнал, и в следующий момент летел к свободной зоне, где через мгновение должен был появиться Сетос. Идеальный прием, и враг, пытавшийся одолжить инициативу, опоздал. Вместо того чтобы бить своевольно, «пятый» неожиданно отдал пас назад, в центр, где поджидал темноволосый. Он принял передачу, осязая потемнение в сознании, и отбил. Точное попадание в сетку, стадион взорвался криками. Оставшееся до перерыва время тянулось мучительно медленно. Противоположная сторона, пропустив очередной гол, уже не сдерживалась, и состязание переходило на грязный уровень. Чуял их присутствие, слышал скрежет бутс о газон, ощущал касания, что то и дело норовили задеть, сбить темп, выбить из привычного хода. Знал, они жаждут устранить его, и понимал, что не следует поддаваться. «Шестой! Шестой! Шестой!», — словно кислород, нескончаемое топливо. В долгожданный перерыв кто-то жадно пил воду, запрокинув голову, кто-то растирал забитые мышцы, сидя на скамье, переговариваясь вполголоса, обсуждая ошибки и удачные периоды прошедшего раунда. — Послушай, — мягко произнес тренер, — «восьмой» хорошо размялся, он готов выйти. Давай я сообщу о замене. Собеседник вяло опустил взгляд с потолка. Индиговые очи, потускневшие от усталости, встретились с наставником. — Нет, — отвернулся тот, не желая привлекать внимание. — Я доиграю до конца. Прежде чем отойти, мужчина наклонился ближе, обращаясь только к нему: — Если почувствуешь, что больше не можешь, — сказал он тихо, чтобы никто другой не услышал, — намекни. Я сниму тебя, даже если ты будешь сопротивляться. Второй тайм начался с обозначения своих намерений соперником. Вышли на поле с выражением агрессии на лицах, выходы стали более жёсткими. Каждый подкат был рассчитан не столько на отбор положения, сколько на то, чтобы заставить нервничать. Их глава не скрывал своего умысла вывести капитана из равновесия, колотил по конечностям, локтем в корпус, не упускал возможности оказаться рядом, чтобы оставить свой след. — Держи дистанцию, — крикнул юноша одному из своих, не оборачиваясь. Перехватил пасовку на своей половине поля и сканировал окружение в поисках шанса. — Не дай им зацепить тебя. Двое игроков почти неотступно следовали за полузащитником, не давая ему беспрепятственно принимать мяч, а третий приклеился к нападающему, пытаясь лишить того пространства для манёвра. Он незаметно махнул рукой; Сайно уловил побудок, тут же сместился ближе к бровке, и Странник не глядя отправил пас на фланг. На трибунах раздался одобрительный гул. Зрители видели, что сражение меняется, команда юной сборной не собирается сдаваться под натиском чужих, а находит новые пути и удобные случаи для нападения. Голоса чирлидерш смешивались с ритмичными хлопками зрителей, заряжая ребят энергией. Темноволосый не позволил растерянности задержаться надолго. Гол соперника, вместо того чтобы сломать, завершился для него тем самым толчком, выводившим на новый уровень. В глазах, до этого спокойных и холодных, загорелся блеск. Юноша рванул, оставляя за спиной защитника, который не успел среагировать на внезапный рывок, заставляя подстраиваться под него, менять свои планы, путаться. Тарталья, словно читая мысли, сместился параллельно, открываясь, создавая дополнительные угрозы. Скорость их синхронного передвижения стала пугающей. Получив мяч, не задерживал, возвращал обратно, и капитан летел дальше, обводя одного нападающего, второго, действия быстрые и плавные. В противоположных воротах вратарь, готовясь к удару, переступил с ноги на ногу, пытаясь угадать траекторию. Странник не желал медлить, развернулся на месте, делая ложный замах, и в последний миг отдал пас товарищу. Очередное влетание в сетку с оглушительным шумом, который потонул в крике болельщиков команды сборной. Чувствовал, как земля становится менее устойчивой, а движения, еще минуту назад такие четкие, начинают терять свою безупречную точность. Из-за чего начал осуществлять передачи чаще, позволяя приятелям забивать в замещение себя. Противники тоже заметили это, вынуждая их перешепнуться между собой, и, словно стая волков, почувствовавших слабость жертвы, приступали действовать еще агрессивнее. Он потерял равновесие, когда один из полузащитников, подставив стопу в неподходящий момент, заставил его споткнуться и пролететь по газону. Трава, мокрая от вечерней росы, обожгла кожу, рисуя длинные красные полосы на открытых руках. Вновь потемнело, и послышалось где-то далеко, на трибунах, раздался испуганный вздох. Девушки рядом с ней истерично завизжали, опуская помпоны. Впервые попадается на удочку врага. Три минуты до конца. Унижение изводило изнутри сильнее, чем любая физическая боль. «Шестой» поднялся. Медленно, с трудом, опираясь на руки; колено пульсировало горячей болью, тошнота подступала к горлу с новой силой. Рывок. Сорвался с места с такой скоростью, что защитник, который секунду ранее праздновал маленькую победу, не успел даже среагировать. Юноша пронесся мимо него, оставляя за спиной растерянную фигуру с показным презрением. Он не стал ждать поддержки или оглядываться на товарищей — пошел наедине. Один из них попробовал перехватить его на подступе. В ответ, не сбавляя, произвел обманное движение туловищем, и противник, обманутый, пролетел мимо, натыкаясь на пустоту. Второй, более опытный, торопился сбить его подкатом — он перепрыгнул через него, плавно приземляясь, хоть мышцы и сводило судорогой. Две минуты до конца. Широкоплечий вратарь сжался, готовясь к прыжку, глаза бегали по стадиону, пытаясь угадать траекторию. Парень изведывал, как с боков к нему приближаются еще двое, заходящих поблизости, чтобы зажать. Странник держался. Уворачивался, уходил, перепрыгивал, но каждый раз, когда он определял, что вырвался, очередное запястье цеплялось за его форму, очередное тело врезалось в его, толкая, сбивая, не давая прорваться. Нанес удар, вкладывая в него всю отчаянную надежду на то, что сегодня сможет исполнить невозможное. Табло моргнуло. Сделал быстрый шаг назад, еще, стараясь восстановить дыхание, и почувствовал, как ноги перестают слушаться. Безысходно решил отступить, закручивая корпус, однако спешная смена направления обманула вестибулярный аппарат, заставляя потерять равновесие. Инерция падения не дала ему сразу остановиться, он проехался по газону, сминая его. Левая кисть, выброшенная в сторону и чуть вверх, замерла на зелёном ковре, тогда как правая, согнутая в локте, так и осталась покоиться, прижимаясь к легким. Первыми, кто перестал аплодировать, были находившиеся ближе всего к полю; они видели больше, чем остальные. Лежит неподвижно, грудь, кажется, не вздымается, лицо, даже на таком расстоянии, выглядит неестественно бледным. — Что там? — раздался чей-то встревоженный голос. — Он не поднимается, — растерянно ответил кто-то рядом, когда замечаешь что-то непоправимое. Рыжеволосый, только-только обнимавший напарника, бросился к нему, перекрывая дистанцию, которая отделяла их от капитана. Рухнул на колени рядом с ним, и дрожащие ладони сжали плечи друга. — Дыши! — крикнул он, и в возгласе не было привычной бесшабашной веселости, только тревога. — Слышишь?! Темноволосый не реагировал. Не чувствовал страха, лишь тепло, которое так долго искал и так болезненно отрицал.

***

Мне не стоит представляться. Шестой номер, капитан, легенда, бессердечный, проблема. Последнее, пожалуй, точнее всего. Моё детство пахло стерильным, ненавистно сладковатым запахом, который въедается в одежду, в волосы, в кожу, напоминает о том, что организм — это тюрьма. Вскоре научился отличать кардиологов от терапевтов по цвету халатов и манере говорить: чуть приторным тоном, с наклоном головы. Красивые формулировки для одной простой истины: мои органы не более чем брак. Пришлось жить в мире, где другие дети бегали, кричали, падали, вставали и бежали снова. А я сидел у окна и созерцал, как они гоняются на пыльном школьном дворе, разливается смех при забивании гола. И ненавидел. Сначала думал, что не переношу их: здоровых, шумных, беспечных, не знающих понятия «остановка сердца». Однако потом понял: я всегда ненавидел себя. Приступы, та же нехватка воздуха, сопровождаемая ощущением, что мир рушится, а ты ничего не можешь с этим поделать. Устраиваясь в комок на холодном полу собственной комнаты, я зажимал уши, чтобы не внимать, как бешено колотится внутри. Взрослым было некогда; они разбирались со своими проблемами, ссорами, жизнью, в которой не оставалось места для слабого мальчишки с больным сердцем. Тот же ужас, что происходит с твоим телом, почему оно перестаёт слушаться, а воздух становится таким плотным, пока каждый звук бьёт по нервам раскалённой иглой. Я, кажется, начинаю понимать, почему люди держатся друг за друга, ищут тепла в чужих руках, плачут в плечи, боятся одиночества больше, чем боли. Боль можно пережить. А одиночество разъедает изнутри, превращая человека в бессодержательную оболочку. Такую, каким был сам до встречи с моей подругой детства. Мы познакомились случайно, будучи учениками параллельных групп. Помнится, я часто наблюдал за футболистами в тишине, как внезапно появлялась надоедливая девчушка, говоря о всём подряд. Но... это было не просто любопытство или желание заполнить молчание светскими беседами. Её голос был исключительным, не вызывавшим жажды зажать уши. Он проникал в ту пустоту, тщательно выстраиваемую годами, и заполнял забытым теплом. По сей день помню, ей нравилось рисовать. Всегда приносила с собой альбом и принуждала меня к подобному безделью, неплохо отвлекающему от мрачных мыслей. Пришлось проектировать будущий дом, пока она изображала рядом маленькие фигурки — нас. Неужели в её глазах я выглядел столь нелепо? Как можно было нарисовать так коряво... «Думаешь, мы когда-нибудь действительно увидим наш дом?», — как-то спросила она, склонив голову. «Возможно», — ответил тогда. Смотрел на свой рисунок: четыре стены, большая крыша, окна, выходящие во двор. Почему я набрасывал жилище? Для кого? Даже не был уверен, что доживу до восемнадцати. Только оказалось, разрушить легче, чем построить. И слова, брошенные в холодном отчаянии, не смываются временем. Фраза — внутри что-то ломается, трескается, рассыпается в пыль. Потом сидишь, собираешь осколки, режешь пальцы, срываешься от бессилия, потому что склеить обратно не получится. Шрамы останутся. Съехал, когда поступил в старшие классы. Снял небольшую, почти пустую квартиру на окраине. Она пахла непричастной жизнью: старые обои, потёртый линолеум, кухонный стол с царапинами, оставленными предыдущими жильцами. Не задерживался здесь надолго, только чтобы поспать, поесть, принять душ. Все мои будни проходили на стадионе, в школе, в бесконечных перебежках между этими двумя точками. Вечерами я устраивался на подоконнике, созерцал огни соседних зданий и рассуждал о том, что там, вдали, кто-то ужинает семьей, ссорится, мирится. Повседневность, где мне не было места. Научился всему сам: стирать, готовить, оплачивать счета, вовремя просыпаться, потому что будильник не прощает, а опоздать на тренировку — значит подвести команду. Находясь один, некому сказать тебе, что ты недостаточно хорош. Не обижался. Обижаться нужно на тех, от кого ждёшь чего-то, а я от них уже ничего не ждал. Однако судьба решила надо мной надругаться. В сентябре она появилась среди чирлидерш. Всё пытался понять, насколько её отношение ко мне неодобрительно. Моё ежедневное ночное размышление, ха-ха. Не мог допустить её страданий подле меня. Лучше быть жестоким в своей правоте, чем сожалеть о своей слабости. Уже причинил мучений однажды и не имел права позволить это снова. Мы никогда не станем ближе. И никогда не продвинемся дальше. Застряли в этом дурацком промежутке, где слишком многое не выверено, а то, что сказано — давно потеряло смысл. Сейчас, стоя на пороге конца, примечаю одну простую вещь: я не жалею ни о чём. О каждом дне, проведённом на поле, каждой победе и каждом поражении. О каждой минуте, которую украл у своего организма, чтобы быть там, где хотел. О каждом мгновении рядом с ней. Потому что эти моменты — единственное, что делает жизнь стоящей, даже когда она заканчивается. Самое правильное решение, которое я осознал. Всё остальное — лишь попытка доказать себе, что я достоин её веры.