Blood and gold|кровь и золото

Гермиона была измотана. Скорее морально, чем физически, но физически тоже. Они занимались этим часами этим утром. И хотя подушки, на которые они приземлялись, были толстыми, ментальное затягивание в самый тёмный угол её подсознания и физическое швыряние на пол снова и снова, как обычно, начинало сказываться. Она потёрла ноющую шею, снова вставая. Джексон, по крайней мере, выглядел не намного лучше. В этом раунде ей удалось утащить его в свою тьму вместе с собой, так что это уже кое-что. — У-у-у, — простонал Джексон. Он оттолкнулся, едва успев приземлиться на подушку позади себя. — Можем сделать перерыв? Мне нужно передохнуть перед следующим заходом. Холлоуэй кивнул. — Десять минут. Джексон не колебался, возможно, боясь, что он передумает. Он быстро покинул Зал Мысли, исчезнув в дверном проёме, который, как знала Гермиона, вёл в Пространство. — Мистер Холлоуэй... сэр, — начала Гермиона, как только он ушёл. — Могу я спросить... Мы, кажется, тратим на это ужасно много времени. Шесть месяцев — это долгий срок, чтобы фокусироваться на чём-то одном так... интенсивно, не так ли? Когда можно выучить так много всего остального? — Несомненно, — сказал Холлоуэй. — Больше, чем вы можете себе представить, и к самому захватывающему из этого вы не будете допущены, пока не овладеете этой техникой. Я снова напоминаю вам, что вы Невыразимая, мисс Грейнджер. Вы храните секреты. Вы должны уметь хранить их хорошо. — Да, я понимаю это, — ответила Гермиона с раздражением. — Просто... ну, как часто вообще случается такая ситуация? Когда Холлоуэй лишь изогнул одну бровь, она продолжила: — Как часто Невыразимого, ну, не знаю... похищают и пытают ради их секретов? Не могу представить, чтобы это происходило часто... но, если бы это случилось... Она нахмурилась, пытаясь подобрать слова. Холлоуэй ждал. — Полагаю, я пытаюсь уяснить... Я имею в виду, допустим, если бы я была какой-нибудь чудовищной тёмной ведьмой, которая хотела бы узнать секреты какого-нибудь рядового Невыразимого, а тот Невыразимый всё уходил бы в свой разум, куда я не могла бы добраться... ну, полагаю, я могла бы в конце концов разозлиться и убить его, потому что Невыразимых довольно много, и я всегда могла бы найти другого, наверное. Но. Гермиона могла бы поклясться, что увидела проблеск веселья в глазах Холлоуэя. — Но? — подтолкнул он. — Но... но как только мы специализируемся, если специализируемся... тогда мы погружаемся очень глубоко в конкретные Тайны, и, ну, в каждом подотделе всего по несколько Вечных, верно? Например, если бы я была тёмной ведьмой, которая хотела бы знать всё о Времени, у меня было бы, сколько, может, четыре человека, на которых я могла бы нацелиться? И если бы я была умна, я бы выбрала Главу, предполагая, что он знает больше остальных, возможно, вещи, которых больше никто не знает... и тогда... — ...И тогда? — произнёс Холлоуэй. — Тогда... я бы не стала его убивать, — тихо закончила Гермиона. — Я бы не смогла, если бы он был тем, кто может знать больше всех. Его разум, его секреты были бы слишком ценны... — И что бы вы тогда сделали, мисс Грейнджер? — спросил Холлоуэй. — Предполагая, что Глава Времени, которого вы теоретически похитили, отразил все ваши попытки вырвать его секреты из разума? Что он, кстати, и сделал бы. Болдуин очень хорош. Гермиона нахмурилась сильнее, не особо задумываясь об этом со стороны похитителя раньше. — Я полагаю... Если бы это был секрет, который я отчаянно хотела бы узнать... Я бы не стала его убивать. Я бы держала его, пока он не сломается, так или иначе. Я бы угрожала или использовала другие средства, чтобы выудить из него нужную информацию. — А что, если бы вы были на месте Болдуина? — спросил Холлоуэй. — Что бы вы сделали, если бы были Невыразимым с секретами настолько великими, что они могли бы разрушить ткань времени, попади они в плохие руки...? Если бы на кону стояло несчётное количество жизней? Если бы вас пытали, ментально насиловали и в конце концов угрожали бы...? Гермиона знала правильный ответ, как бы ей ни претило его произносить... но говорить правильные вещи было единственным, что она умела делать. — Я бы погрузила себя так глубоко в ту тёмную дыру в своём разуме, что... что никогда бы не вышла обратно. Потому что это на самом деле то, чему мы здесь учимся, не так ли? Rubiconem suum — точка невозврата не просто потому, что нападающий может убить нас с досады... это потому, что это и задумано как самоубийство. Магическое самоубийство, ментальное самоубийство. Мы... должны делать это, если дойдёт до такого. Резкие черты Холлоуэя слегка смягчились. — Да, — сказал он. — Наш священный долг как Невыразимых — защищать наши секреты любой ценой... платить самую высокую цену, если потребуется. Это жизненно важная часть нашей службы. Гермиона подумала спросить, почему он не начал с этого в начале их обучения с дементором, но передумала. Возможно, это было к лучшему, что таким, как Джексон, не говорили прямо, в чём будет заключаться их долг. Это было трудно, а так было бы ещё труднее. Лучше подождать, пока все новые рекруты станут мастерами этой изнурительной техники и будут готовы двигаться дальше. Нельзя, чтобы мы все сдались так быстро, — размышляла Гермиона, — иначе они никогда не получат новых Невыразимых. — Кто-нибудь когда-нибудь делал это? — спросила Гермиона. — Помещал себя в... как вы это вообще называете? Когда кто-то заталкивает себя так глубоко в свою тьму, что не может уже никогда проснуться? — ...Обычно мы не обсуждаем это на данном этапе, — сказал Холлоуэй, подтверждая подозрения Гермионы. — Мы предпочитаем ждать до конца шести месяцев. — Ну, я задаю этот вопрос сейчас, а Джексон вернётся ещё... через две минуты, так что. — Гермиона расправила плечи. — Как вы это называете, если это случается? Это случалось? Сколько раз? Кого-нибудь из них оставляли в живых, или все они умирали вскоре после того, как впадали в это коматозное состояние? О, а кто-нибудь из них всё ещё здесь, в Отделе? Ведь так? Что случилось с их телами, с их разумами — о, это те мозги, что оказались в резервуаре? Как— Дверь распахнулась, являя слегка более бодрого на вид Джексона. Он переводил взгляд с Гермионы на Холлоуэя, заметив, насколько ближе Гермиона подошла к их начальнику, и, вероятно, возбуждённый интерес, сиявший на её лице. — Что я пропустил? — спросил он. — Мисс Грейнджер просто задала очередную череду вопросов, которые, пока что, останутся без ответов, — сказал Холлоуэй. Гермиона выпятила нижнюю губу, чувствуя себя при этом ребёнком. — Но... в конце концов? — настаивала она. Потому что она всегда настаивала. Холлоуэй дал ей тот же ответ, что и обычно. — В конце концов, — согласился он. — Если вы сможете не отставать. --- Цветы. Гермиона вдохнула их дивный аромат, и когда она повернулась, чтобы посмотреть, перекатываясь на бок и щурясь, её встретило прелестнейшее зрелище. Цветы всех разных видов: нарциссы и маргаритки, и фиалки, и розы всевозможных сортов. Пчёлы и бабочки лениво порхали вокруг, и солнце купало их всех в своём тепле с идеально ясного, голубого неба. Гермиона снова перевернулась на спину и закрыла глаза. Она глубоко вдохнула, затем выдохнула со вздохом, чувствуя умиротворение. Тень мелькнула по её лицу. Кто-то коснулся её запястья. Гермиона нахмурилась: уйди, — подумала она, подтягивая руку к груди. — Уйди, ты загораживаешь солнце... Пробуждение ощущалось так, будто её окатили холодной водой. Нет, пробуждение и было окатыванием холодной водой. Гермиона ахнула и закашлялась — вода была вылита ей на голову, словно из полного ведра, которое опрокинули. Она попыталась убрать свои теперь насквозь мокрые волосы с лица и осознала, что её запястья связаны, прикованы к поверхности перед ней. Она также сидела в чём-то, что ощущалось как металлический стул. — О, хорошо... ты проснулась. Голос Лестера Мэдисона был обезоруживающе лёгким. Гермиона едва могла видеть его сквозь завесу мокрых волос, прилипших к лицу, частично закрывавших глаза, но это был, несомненно, он. — Я с этим разберусь, — сказал он. Должно быть, он взмахнул палочкой, потому что затем Гермиону окружил вихрь тёплого, приятного жара. Она стала сухой. Ужас накатил. Это была не ухмылка Мэдисона и не тот факт, что она явно находилась в какой-то камере, которую она вообразила как комнату для допросов строгого режима. Это были не светящиеся, зловещего вида кандалы, что приковывали её запястья к столь же угрожающему на вид металлическому столу; не совершенное отсутствие чего бы то ни было в этой серой комнате, кроме стола и этого человека, сидящего напротив неё, держащего палочку и смотрящего на неё блестящими, жадными глазами. Это были её волосы. Её волосы, по мере того как они высыхали... и как они вились. Они вились и пушились — всё, чем они больше не должны были быть, — и ещё до того, как этот шок смог полностью охватить её, она посмотрела вниз и увидела кое-что ещё более ужасающее. Её кожу. Линии. Золотые линии были полностью видны, так как на ней больше не было её верхней мантии с капюшоном, что была раньше; её раздели до нижней рубашки и юбки, и она могла видеть их на своём плече и руке, спускающиеся петлями до самых кончиков пальцев на одной стороне, теперь, и там, на её предплечье... Грязнокровка. Ярко-чёрное. Золотые линии всё ещё избегали его, огибая шрам, который оставила ей Беллатриса Лестрейндж, словно боясь его, обрамляя его вместо этого. — Скучала по этому? Что-то звякнуло о стол. Её кольцо. Мэдисон бросил её кольцо на стол, словно монетку, и оно вращалось, вращалось, пока наконец не замедлилось и не опрокинулось, упав на бок. Мэдисон ухмылялся. — И снова здравствуй, Золотая Леди. — Он слегка наклонил голову, затем добавил: — Милые волосы. Волна за волной ужаса омывали её. У Гермионы кружилась голова. Ей казалось, что её может стошнить. — Полагаю, ты чувствуешь себя не очень. То проклятие, которым я тебя поразил, было мощным... но тебе повезло, что тебя достало именно моё проклятие, а не чьё-то ещё. — Повезло? — огрызнулась Гермиона, и хотя её голос прозвучал хрипло, он был резок. — Повезло, что вы меня поймали? — Да, — сказал Мэдисон. — Хотя это была отличная попытка побега, надо отдать тебе должное... но недостаточно отличная. Если бы не я, тебя бы достал Дамблдор. Или тот жутковатый тип Эббот. Но точно не Вильгельмина. Ты в курсе, что чуть не убила Министра грёбаной магии? Его голос, начавшийся достаточно непринуждённо, стал резким на последнем вопросе. Гермиона вздрогнула, когда он закричал, борясь со своими магическими путами. — Чуть... не убила? — спросила она. — Но она в порядке? Все — о Боже, кто-нибудь, кто... Гермиона не смогла закончить озвучивать свои страхи. Мэдисон злобно уставился на неё, молча кипя мгновение, прежде чем сделать глубокий вдох и вернуть самообладание. — Тебе не удалось никого убить тем маленьким трюком, что ты выкинула, хотя ты была чертовски близка, — сказал он. — Что хуже, однако, так это то, что теперь ты также обвиняешься в покушении на убийство. Нескольких людей, но наиболее примечательно — Министра магии. — Он провёл рукой по своим коротким серебристым волосам, натянуто улыбаясь. — Правда, не думаю, что могу переоценить серьёзность этого. Она бы умерла, если бы не чрезвычайно быстрые действия Дамблдора. Ты умудрилась превратить сложность твоего извлечения отсюда из «довольно трудно» в «почти невозможно». Гермиона покачала головой, всё ещё дезориентированная, но пытаясь мыслить здраво. — Что... что случилось? — спросила она. — Кроме того, что ты чуть не убила Министра магии? — произнёс Мэдисон, и его голос дрогнул, почти снова срываясь на крик. Он сделал ещё один глубокий вдох. — Ты попыталась сбежать. Тебе не удалось. Я проклял тебя, пока все остальные перешли в чёртов боевой режим. Никто не умер, но бедняжка Вильгельмина, её сын и один из моих авроров — Алекс, так его зовут, бедолага — не в лучшей форме. Но они выживут. А между нами... Он наклонился вперёд, затем прошептал, словно делясь великой тайной: — Мне не очень-то и жаль Алекса. Он подмигнул. Затем снова откинулся на спинку стула, улыбаясь. — Так что ты могла бы сработать и лучше, могла бы и хуже. — Я целилась в Лиама, — пробормотала Гермиона, прежде чем успела себя остановить. К её удивлению, Мэдисон рассмеялся. — А, ну, прицел у тебя был верный. Ты попала в Лиама, в его правое плечо. Как ни странно, огонь, похоже, не причинил ему такого вреда, как остальным. Гермиона уставилась на него, и тут что-то щёлкнуло. То, как Лиам легко управлял огнём, прикуривая сигареты пальцем в Нью-Йорке... Она вспомнила, что Уолтер рассказал ей, и внезапно Лиам приобрёл гораздо больше смысла. — Потому что он частично вейла, — пробормотала она. Глаза Мэдисона расширились. — Так вот оно что? — сказал он. Гермиона предположила, что должна была бы чувствовать себя виноватой за то, что выдала его, но почему-то не чувствовала. — Ха! Это многое объясняет. Ничего себе... посмотрите на это. Одна целая минута разговора с тобой, и я уже сражён наповал. Мэдисон сложил руки на столе, внезапно став серьёзным. — Но у нас нет времени говорить о твоих многочисленных парнях, Джи. — Парнях? — эхом отозвалась Гермиона. — Джи? — Так я решил тебя называть, по крайней мере пока мы не узнаем наверняка, как тебя зовут. Золотая Леди — это немного длинно, нет? Если только ты не предпочтёшь, чтобы тебя называли грязнокровкой... но это звучит не очень-то приятно, и что-то мне подсказывает, что не ты сама нанесла себе эту неприглядную рану. — Он махнул рукой прежде, чем Гермиона смогла ответить, словно отметая всю тему её загадочного и мрачного шрама. — И да, твои маленькие парни. Лиам — отвергнутый мужчина, если я когда-либо таких видел, а ещё был тот блондин, который выглядел так, будто из него выбили всё дерьмо; разве Дамблдор не сказал, что вы пара...? И это не говоря о том темноволосом парне. — Том, — прошептала Гермиона. — Ага, этот самый, — сказал Мэдисон. Гермиона открыла рот, чтобы спросить, как ни боялась она ответа, но Мэдисон снова заговорил прежде, чем она успела. — Его не поймали. Никого из твоих британских дружков не доставили сюда, они все ушли... Большинство из нас было занято ущербом, который ты нанесла Вильгельмине, её сыну и Алексу, а я был занят тобой... Хотя всеми вовлечёнными сторонами были брошены некоторые опасные проклятия. — Его усмешка стала шире. — Ты ходовой товар, Джи. Гермиона издала нечленораздельный звук, средний между смешком и фырканьем. — У нас мало времени, — сказал Мэдисон. Он наклонился вперёд над столом, его глаза отвердели. — Тебе повезло, что тебя достало именно моё проклятие; что Дамблдор был занят собиранием Вильгельмины по кусочкам. Это было проклятие моего собственного изобретения, так что только я знаю контрзаклятие. Я сказал всем, что ты будешь без сознания ещё как минимум несколько часов. Я выиграл тебе немного времени до их возвращения, но лишь немного. Так что мне нужно, чтобы ты была откровенна со мной. У нас нет времени возиться с враждующей ментальной магией, как бы весело это ни было. — Вернутся? — спросила Гермиона. — Что... вы единственный здесь? Где бы «здесь» ни было...? — Не единственный, — сказал Мэдисон, и он выглядел немного самодовольным. — Снаружи дежурят несколько британских авроров, а также мои люди — те, кого ты не искалечила, во всяком случае... но никто из них сейчас не в сознании. Как бы то ни было, мои навыки, хотя и глубоко впечатляющие, сейчас не важны. Министр с сыном восстанавливаются в какой-то больнице — и Алекс тоже, но кому какое дело — так что Эббот и сам Дамблдор прямо сейчас, пока мы говорим, направляются к этой Хепзибе домой, чтобы допросить её. Поэтому мне нужно, чтобы ты ответила на мои вопросы честно. Это в твоих же лучших интересах. Я твой единственный шанс выбраться из этой страны и избежать пожизненного в той долбанутой тюрьме, что у них здесь, если не хуже. — Они у Хепзибы, — произнесла Гермиона с пустым ужасом. — Дамблдор у Хепзибы... сейчас. — Да. Но они ещё не знают, что ты проснулась, и не знают, что я вымел пол их жалкими подобиями авроров и разговариваю с тобой. Они думают, что первыми поговорят с тобой. Так скажи мне — найдут ли они больше изобличающих доказательств, когда допросят Хепзибу Смит? Ты совершила здесь ещё преступления, о которых мне следует знать? Его взгляд был пронизывающим, но не прощупывающим в той манере, которая означала бы использование легилименции. Гермиона напрягла мозги на мгновение, но не могла придумать ни одной причины лгать. Если он говорил правду, то Дамблдор, вероятно, прямо сейчас обнаруживал, что с воспоминаниями Хепзибы было совершено вмешательство. Было бы глупо не проверить это после того, как именно в этом преступлении Гермиону обвиняли в Америке. Всё действительно было кончено. — А вы не... не знаю, не беспокоитесь, что они это обнаружат? — спросила она голосом, который был чуть выше обычного, оттягивая неизбежное, хотя бы на мгновение. — Они будут допрашивать меня, когда вернутся. Они могут увидеть, что вы их обманули, придя сюда и допросив меня первой. — Ну и что, плевать на них, — сказал Мэдисон. — Я прошу прощения, а не разрешения — где могу. К тому времени, как они смогут или не смогут вырвать это конкретное воспоминание из твоего разума, в чём я сомневаюсь, так как оно далеко от того, что они будут искать... всё уже будет в движении, так или иначе. Итак, отвечай мне. Будь честна. — Я... да, — тихо сказала Гермиона. — Я сделала это. Я вставила себя в воспоминания Хепзибы, в её жизнь. Я не её племянница на самом деле, она только думает, что я ею являюсь. Я всё это выдумала, я выдумала себя, чтобы иметь состоятельную семью и имя здесь, в Британии. Лиам был прав. Я не Смит. Я — никто. Гермиона чувствовала себя странно, пока говорила; это был одновременно и губительный, и освобождающий опыт — признать это вслух. — Я дала ей воспоминания о сестре, которой у неё никогда не было, и племяннице, а затем я лгала почти каждой ведьме и волшебнику, которых встречала с тех пор. Мэдисон на мгновение застыл. Затем он ударил кулаками по столу, заставив её кольцо заплясать, и заорал: — Чёрт! Гермиона вздрогнула от этого действия, хотя не могла сильно пошевелиться из-за того, что её запястья были скованы. Мэдисон снова провёл рукой по волосам. — Чёрт, Джи, — сказал он гораздо более разумным голосом. — Чёрт. Не знаю... не знаю, смогу ли я вытащить тебя из этой передряги. Он выглядел опечаленным этим. По какой-то причине это заставило Гермиону рассмеяться. — Почему вам не всё равно? — спросила она. — Я заслуживаю этого. Я виновна. Я заслуживаю суда и приговора, который мне назначат. Я нарушала закон... много раз. — Она посмотрела вниз на золотые линии, извивающиеся на её руке. — Много раз, — повторила она. — Отчасти поэтому, и, уверен, ты это знаешь, — сказал Мэдисон, следуя за её взглядом. Он протянул руку, касаясь пальцем одной из сверкающих спиралей. Гермиона отдёрнулась бы, если бы могла. — Ты, возможно, не помнишь тест... но мы помним. Я помню. Он снова заглянул в её глаза, тот жадный блеск сиял в его собственных. Гермиона придала своему лицу пустое, лишённое эмоций выражение. Вот оно. Он скажет мне, что знает, что я путешественница во времени, что я из далёкого будущего, что во мне течёт проклятие разбитого Маховика времени. — У тебя в крови временной песок. Временной песок... Гермиона сохраняла лицо неподвижным, как камень. Она встретила его взгляд не дрогнув и сказала лишь: — ...И? — И мы хотим знать, как ты это сделала, разумеется, — сказал Мэдисон. — Они много чего сделали с песками времени в Тайнах и Секретах, но никто не видел ничего подобного тому, что сделала ты. То, как ты исцеляешь себя, как твоё тело восстанавливается быстрее, чем серьёзнее полученные раны... ну. Конечно, мы хотим это заполучить. И мы не намерены делиться таким знанием, когда оно у нас будет. Гермиона всё ещё не позволяла эмоциям отразиться на её лице. Временной песок. Временной песок в её крови, исцеляющий её... Она сделала серию быстрых, возможно — вероятно, она надеялась, — правильных предположений. У американцев не было Маховиков времени. Однако у них было то, что должно было быть ключевым материалом, используемым в них, — этот временной песок, который, как она могла только предположить, был буквально песчаной субстанцией, висящей внутри песочных часов. Экзаменаторы её экзамена на Окулуса видели, как магия Маховика времени в её крови влияет на её тело, каким-то образом видели все её золотые шрамы и знали, что за это ответственна магия времени. Они использовали этот самый временной песок для аналогичных подвигов — этой переработки времени, на которую намекал Гордан перед её практическим тестом, — но ещё не делали подобного с человеческим телом. Они отчаянно желали этого знания. И, что самое важное... они всё ещё не думали, что она путешественница во времени. Гермиона, возможно, рассмеялась бы, если бы также, за долю мимолётного мгновения, не подумала: Конечно, они не думают, что я путешественница во времени. Конечно, никто так не думает, — осознала Гермиона. Такой уровень путешествий во времени должен быть невозможен по множеству причин. Исследование случая Элоизы Минтамбл было экстраординарным, потому что это был единственный «успешный» случай, и это ещё очень щедрое применение термина. Все остальные, кого когда-либо отправляли назад во времени дальше, чем на несколько часов, просто не возвращались; считались умершими или пропавшими, или, как сказал Холлоуэй, «не наша проблема». Потому что они отправляли других назад, когда только изобрели Маховик времени, до Элоизы, — но они так и не смогли найти тех людей снова, а после того как Элоизу отправили назад и чудесным образом нашли, вернули в её собственное время... после того как они увидели, что произошло и с тканью времени, и с её телом, когда её вернули туда, где ей надлежало быть... Было легко предположить, что все остальные, кого они отправили, либо умерли, либо тоже потерялись в других временных линиях. И в это верили в Департаменте Тайн в её времени, в её родной стране... если американцы ещё не нашли способ использовать временной песок в устройстве, позволяющем индивиду путешествовать очень далеко назад, тогда, конечно, Мэдисон не подумал бы об этом. Никто в его правительстве не подумал бы, что казалось таким глупым — не осознавать, что путешествия во времени станут возможны в будущем, но тогда... Было ли это глупо? Сколько раз они намеренно создавали ситуации, в которые кто-то из будущего в Департаменте Тайн и Секретов знал бы, куда нужно вернуться, как только это станет возможным? И этого не происходило, так почему бы не предположить, что такие путешествия во времени вне области возможного...? Потому что это и должно быть вне области возможного, — подумала Гермиона. — Это вообще не должно быть возможно. Я не должна существовать; даже Департамент, на который я работала в Министерстве, не подумал бы, что я путешественница во времени в том виде, в каком я есть. Потому что, если бы это было так, моё тело уже разрушилось бы... Но она и Драко подготовились. Они неустанно работали над созданием зелья стабилизации тела, чтобы она продержалась хотя бы несколько часов, что было всем, что ей требовалось. Но затем Меропа ударила её Маховиком времени, и именно поэтому она больше не была в опасности развалиться на части, думала она. Её тело застряло в цикле, постоянно исцеляясь, — самое странное проклятие, о котором она когда-либо слышала. Она сама бы не поверила, если бы это не происходило с ней. Вероятность всего этого была... ну. Этого не должно было случиться. Всё это было настолько же чудесным, насколько разрушительным. Она не должна была существовать в этом времени так, как существовала... конечно, никто не думал, что она путешественница во времени. Ни Мэдисон, ни любое количество авроров, которых она могла встретить, ни Альбус Дамблдор, ни Том Реддл. Сказать, что она Провидица с временным песком в крови, звучало, как ни безумно, бесконечно более вероятно. Мэдисон сложил руки на столе, расположив их близко к её скованным кистям. Гермиона отогнала все свои мчащиеся мысли, резко фокусируясь на его руках. — Помимо этого, я обязан — буквально, связан адским магическим контрактом — сделать всё возможное, чтобы вернуть тебя в Нью-Йорк. Президент хочет заполучить твою магическую кровь, Джи, и он хочет знать, как ты это сделала... я обязан подчиняться. Мускулы на его челюсти напряглись. — К сожалению, я также обязан сделать это таким образом, чтобы не создать непоправимого напряжения с волшебной Британией. Так что, если ты действительно вмешалась в воспоминания этой Хепзибы... — Я вмешалась, — сказала Гермиона. — Это не «если». Я вмешалась. — Она рассмеялась тогда, не в силах остановиться. — Я проделала отличную работу — но если они заглянут достаточно глубоко, они это найдут. Они увидят, что я сфабриковала ложь длиною в целую жизнь, чтобы втереться к ней в доверие. Она рассмеялась громче. — О, чёрт! — выругалась она. Она оторвала взгляд от сложенных рук Мэдисона и уронила голову. Она чувствовала себя в бреду. Может быть, это были последствия его проклятия. Может быть, она просто начинала терять рассудок. — Я в полной заднице. — Возможно, так и есть, — согласился Мэдисон. — Что за абсолютный бардак... Чёрт. Зачем тебе надо было покидать Нью-Йорк? Гермиона перестала смеяться, чтобы злобно уставиться на него. — Зачем вам надо было накладывать на меня кровное проклятие? — Я был обязан, — сухо сказал Мэдисон. — У меня не было выбора. Это и было частью того, что тебя выдало; проклятие особенно жёстко среагировало на слово «Смит»... Чёрт, я надеялся, что это было случайностью. Но, похоже, это и правда не твоя фамилия. — ...Вы не собираетесь спрашивать? — Какая твоя настоящая фамилия? Нет. Полагаю, ты всё равно солжёшь. Это неважно. Ты совершила преступления здесь до того, как вообще попала в Нью-Йорк, и они скоро об этом узнают... Не знаю, много ли я смогу сделать для тебя, когда это выяснится. Но я сделаю всё, что смогу. Он встал. Гермиона фыркнула. — Потому что вы обязаны, — протянула она. — Я чувствую такое утешение. — Потому что это было бы абсолютной растратой — отправить кого-то вроде тебя гнить в том ужасающем месте, что они называют здесь тюрьмой, — сказал он, хотя Гермиона, по крайней мере, могла сказать, что его гнев не был направлен на неё. — Позволять людям угасать, пока дементоры высасывают их мысли? Абсолютно ебануто. Говорите что хотите о МАКУСА — и, поверь, я сказал больше чем достаточно, — но даже они не сделали бы ничего подобного. — Нет, они бы просто сделали меня — как это было? — цепным псом-аврором? Мэдисон сел снова, его лицо внезапно стало гораздо свирепее, когда он наклонился над столом, сверля её взглядом. — Тебе бы так повезло, — прошипел он. — Мне, может, и не нравится моя нынешняя участь, но она бесконечно лучше, чем сидеть в камере, не делая ничего хорошего ни для кого, медленно умирая в тёмном колодце страданий. Я умоляю тебя, Золотая Леди, молиться любой высшей силе, в которую ты веришь, от моего имени... потому что если я потерплю неудачу, тебе повезёт выбраться из этой передряги с целой душой. Он снова встал. Гермиона почувствовала, как её тело похолодело, словно дементор вошёл в камеру прямо сейчас. — А теперь наше время вышло. Я узнал от тебя то, что мне было нужно, пока что, — сказал он. — Я не очень оптимистичен, но... Его глаза потемнели, выглядя печальными. — Я надеюсь, мы ещё встретимся, — пробормотал он. Он поднял палочку, и прежде чем Гермиона успела издать хоть слово протеста, её мир потерял фокус, и... --- Цветы. Гермиона потянулась, выгибая спину против прекрасного, цветущего поля. Она огляделась. Дикие розы. Бальзамины. Левкои. Цитронеллы. Незабудки. Циннии. Все бабочки были белыми. Интересно. Гермиона счастливо вздохнула и снова потянулась. Было так тепло. Она могла бы оставаться здесь, греясь в этом солнечном свете, вечно. По крайней мере, могла бы, если бы кто-то перестал загораживать ей солнце. Сверкая глазами, Гермиона открыла их. Мальчик. Он выглядел... злым. Ну, я тоже, — подумала Гермиона раздражённо. — Ты не мог бы подвинуться? — спросила она. — Ты загораживаешь солнце. Мальчик не двинулся. Он смотрел на неё сверху вниз чёрными, ледяными глазами. Со своей бледной кожей, тёмными волосами и чёрной одеждой он был антитезой мира, который их окружал, — холодной и бесцветной фигурой в стране солнечного света и тепла. — Где ты? — спросил мальчик. Скорее потребовал. Гермиона переместилась так, чтобы снова оказаться на солнце, больше не пригвождённая его тенью. Так-то лучше. — Где ты? — спросил он снова, более резко. Гермиона возмущённо вздохнула, когда он снова загородил свет. — Я тебя знаю? — спросила она. — Всё это кажется... ужасно знакомым. — Ты... --- Глаза Гермионы распахнулись при тревожном зрелище палочки, направленной прямо между её глаз... палочки, которую держал не кто иной, как Альбус Дамблдор. Бузинная палочка. Она дёрнулась при виде этого и обнаружила, что всё ещё прикована к столу, всё ещё прикручена к холодному металлическому стулу в холодной серой комнате с её шрамами напоказ и её пушащимися волосами, занимающими больше, чем положенную им долю пространства. Её кольцо исчезло. Дамблдор нисколько не походил на старика, которого она знала из своего времени, не считая разницы в возрасте. Она никогда бы не могла вообразить, что её бывший директор может выглядеть таким устрашающим. — С возвращением, — сказал он. — Рад видеть, что это сработало... полагаю, вы в полном сознании? — Дамблдор вглядывался в неё поверх очков, его голубые глаза были остры. — Вы ментально осознаёте себя? Гермиона была ментально осознанной, хотя и немного дезориентированной; она чувствовала, как Дамблдор прощупывает её разум — не грубо, но и не тайно. Она отгородилась от него, сверля его взглядом. — Вполне, — сказала она. — Хорошо. — Дамблдор продолжал держать палочку направленной ей в лицо. — Мэдисон будет так разочарован, узнав, что его проклятия не настолько непроницаемы, как он, кажется, полагает. Гермиона подавила всякое видимое беспокойство, надеясь, что на её лице ничего не отразилось, когда это недавнее взаимодействие всплыло в памяти. Они не знали, что она говорила с ним. Она не могла позволить Дамблдору узнать это, если могла этому помешать. Я твой единственный шанс. — Он действительно кажется довольно высокомерным, — сказала Гермиона, сохраняя голос настолько ровным, насколько могла. — Впрочем, вы — Альбус Дамблдор, так что... Дамблдор тонко улыбнулся. — Лесть, хоть и ценна, но, увы, вас никуда не продвинет, мисс... Он склонил голову набок, анализируя её. — Как же мне называть вас в настоящее время? Американцы были правы... вы не Смит. Гермиона не видела смысла отрицать это. — Что... Где я? — спросила вместо этого Гермиона, и вопрос сорвался с её губ, словно её заставили его задать. Затем, потому что она осознала, что не должна ничего знать: — Что случилось? — Неразглашаемое место, — сказал Дамблдор. — В настоящее время вы удерживаетесь Министерством магии, так как обвиняетесь в нескольких преступлениях. Очень серьёзных преступлениях. Перечислить их все, прежде чем мы продолжим? Он переменил позу, устраиваясь немного удобнее, но всё ещё не опуская палочку. — Вмешательство в воспоминания нескольких лиц, как в Британии, так и в Америке — хотя здесь вас, по общему признанию, не обвиняют в последнем. Однако вы также чуть не убили Министра магии, её сына и трёх авроров, находясь на британской земле. Вы несомненно виновны по всем пунктам. Ваш суд назначается прямо сейчас, пока мы говорим. — Суд? — повторила Гермиона. — Я... суд... но... вы сказали «чуть не убили». Не убили. Никто не умер, я не... — Вы обнаружите, что Министерство едва ли с большим сочувствием относится к покушению на убийство, чем к самому убийству, особенно когда покушение направлено против Министра и её единственного ребёнка, — холодно перебил Дамблдор. Немного безумный смешок вырвался из уст Гермионы, прежде чем она успела остановиться. — Чёрт, это логично, — сказала она, затем снова рассмеялась. Дамблдор не нашёл это забавным. — До вашего суда, — продолжил он, — вы будете содержаться здесь. Мне была предоставлена привилегия допросить вас самому тем временем. Я искренне надеюсь, что вы будете сотрудничать, как ради вас самой, так и ради меня. Это сделает всё гораздо лучше для всех. Гермиона встретила его взгляд, который, что впечатляло, смягчился на долю. Он одновременно и хороший полицейский, и плохой полицейский, — с весельем подумала она. — Пришли предложить мне сделку о признании вины, если я скажу вам всё, что вы хотите знать? — Возможно, — сказал Дамблдор. — Вам следует знать... я допросил вашу предполагаемую тётю. Она была весьма возмущена, когда ей сказали о вашем аресте, очень настаивала, что это всё, должно быть, серьёзное недоразумение... весьма пылко. Как и её домовой эльф. Хоки, кажется. Попытка Гермионы сохранить лицо настолько бесстрастным, насколько возможно, провалилась; она быстро отвела взгляд. Хоки. Она ахнула, потому что не подумала о том, что знала Хоки... Что было так глупо, потому что Хоки была ключом к тому, что Дамблдор узнал, что случилось с Хепзибой в её времени, когда именно Реддл вмешался в её воспоминания! Хоки. Хоки знала... слишком много. Домовой эльф Хепзибы следил за ней, без ведома Гермионы в то время, когда она и Реддл ходили в тот паб... она последовала за ней до самой квартиры Реддла, где... Где я нашла его дневник, — с ужасом подумала Гермиона. И она знала, что Хоки видела это, потому что она сама это видела... Ей, Гермионе, нужно было изменить именно это воспоминание, чтобы Хоки ничего не знала о секретном дневнике Реддла, спрятанном под половицами его кладовки в проклятой шкатулке со змеёй на ней... Если Дамблдор погрузился в воспоминания Хоки — а у неё не было сомнений, что он это сделал, судя по тому тёмному выражению на его лице, которое она могла видеть боковым зрением, — тогда он увидел и это. Он знал, где живёт Реддл. Он видел дневник. Он видел, как Гермиона лжёт Реддлу и шипит на парселтанге, чтобы получить его, и он видел, как она делает подделку, прежде чем украсть его. Что означало, что он также, несомненно, видел, как они целовались в его квартире, прежде чем Хоки наконец показалась... Дамблдор, возможно, тоже не знал и не думал о ней как о путешественнице во времени, но он знал слишком много. — Излишне говорить, — сказал Дамблдор, — я узнал многое во время своего визита. Он не сказал больше ничего, позволяя весу его слов тяжело висеть в воздухе. Гермионе пришлось напомнить себе дышать. Дыши. Дыши. Помни свою тренировку. — Понимаю, — наконец сказала она, отводя взгляд от его лица. — С Хепзибой всё в порядке? Она... когда вы сказали ей, что я сделала... Она... в порядке? — Нет... она не в порядке. И это, кажется, было всё, что он собирался сказать по этому поводу. Гермиона чувствовала себя ужасно так, как никогда раньше, — так, что у неё не было времени зацикливаться на этом прямо сейчас. — Мисс... ах. Загадка. Как же мне называть вас во время нашего разговора? Называть вас ложным именем кажется мне очень неправильным, признаюсь. Гермионе пришлось удержаться, чтобы не сказать ему называть её «Джи». Дамблдор одарил её задумчивой улыбкой, продолжая: — Такой интересный вопрос для решения... знаете, Золотая Леди — неплохо; это, конечно же, подходит к этим захватывающим шрамам, которые вы приобрели — о да, у меня есть вопросы и о них, как и о том ужасно оскорбительном на вашем предплечье, — но не знаю... лично я не фанат. Как насчёт чего-то другого, но связанного? Такого как... Смертельно Золотая? Он улыбнулся достаточно широко, чтобы Гермиона видела это уголком глаза. — Я так люблю хорошую анаграмму, — пробормотал он. И без того тяжёлое сердце Гермионы, казалось, упало ещё глубже, исчезая в какой-то тёмной бездне. — Нет, — просто сказала она. Она решила, что не стоит притворяться, играть в какую бы то ни было извращённую игру, которую Дамблдор, несомненно, готовился начать. Он видел воспоминания Хоки. Он знал, что она близка с Реддлом, хоть иногда и противостоит ему. Он знал, что она знает о его бывшем студенте больше, чем он сам, и они оба осознавали, что он хотел эту информацию. Дамблдор увидел возможность уничтожить Тома Реддла, студента, которого он всегда подозревал в совершении убийства в своей школе, сейчас. Она никогда ему её не предоставит. — Нет? — тихо повторил Дамблдор. — Я ничего не спросил, Смертельно Золотая... знаете, это звучит ещё не совсем завершённо. Но если мы добавим к этому... возможно, если мы предположим, что работаем с фразой «Я — Золотая Леди», тогда у нас будет больше вариантов... «Смертельно Золотая Я»? Ах, простите, это не очень креативно... Может быть, нам расширить горизонты? Начать смотреть на другие языки, такие как французский, возможно...? Это было бы гораздо более романтично... — Прекратите! — наконец рявкнула Гермиона, обрывая его. — Прекратите, — повторила она, более тихо. — Я не буду. Я ничего не скажу вам о нём. О нём. Двусмысленная, но совершенно известная сущность, присутствующая здесь, в комнате с ними. Том Марволо Реддл — Я Лорд Волдеморт — был тенью на полу, отбрасываемой металлическим столом, свечением кандалов, сковывающих её запястья. — Понимаю, — сказал Дамблдор. — Вы даже не заинтересованы услышать, что я могу предложить вам взамен? — Нет, — сказала Гермиона, и она никогда ни в чём в своей жизни не была более уверена. — Нет. Дамблдор не стал больше тратить время на уговоры. — Тогда, боюсь, я должен буду прибегнуть к более решительным мерам, — сказал он. Он поднял палочку чуть выше. — Это ваш последний шанс добровольно подчиниться, — предупредил он. Пальцы Гермионы проскребли по поверхности стола, сжимаясь в кулаки, хоть и скованные. Она посмотрела прямо в его глаза, чувствуя себя смелой, дерзкой и более чем немного дикой. — Сделайте всё, что в ваших силах, — прошипела она. Дамблдор улыбнулся. — Легилименс.