The Night

      Первым просыпается Донсик. Чувство вины и долга сковало его разум, это пятый раз за последнюю пару часов, когда он резко распахивает глаза и остервенело пялится в темный потолок.        Внутренними часами ощущает — скоро рассвет. Джувон в соседей комнате на промятом диване тоже ощущается.        Донсик с полу-стоном поднимается, дезориентированно шаркает на кухню. Его напарник раскинулся на диване в гостиной, свесив одну руку и зацепившись второй за свои же волосы. Видеть Джувона в такой уязвимый момент приятно. Не из-за чувства контроля над ним, а из-за небольшого, но значимого доверия, проявившегося между ними. Из-за того, что Джувон лежит тут, в относительной безопасности и под присмотром, а не блуждает по темным проселочным дорогом, ведущим в никуда — сеульскую квартиру.       Чай заваривать громко: Донсик пока что не такой эгоист, каким кажется в свете дня. Джувон бормочет во сне, переворачивается к спинке дивана, съезжает на узких подушках, будто защищая себя. От внутренних демонов или от Донсика? Скорее всего, он чувствуют себя некомфортно в этом пыльном, раздробленном, как душа Донсика, доме. Но заставил себя остаться на ночь.         Донсик долго трет ребрами ладоней снова слезящиеся (от уходящих сумерек за окном или мыслей?) глаза и пропускает миг, когда Джувон просыпается и тихо садится, сложив руки на колени.        Они одновременно смотрят друг на друга, но ничего не говорят; все и так ясно.        Донсик все же поворачивается к кухонной гарнитуре и включает чайник — теперь можно. Тишину прорезает нарастающий шум, но этот звук не раздражает и не мешает. Он часть начавшегося слишком рано утра.  — Сколько ты спал, Донсик, а? — Джувон спросонья не замечает, как перешел на неофициальный тон, — скажи честно.  — Все это время, — инспектор разливает по чашкам травяной чай, без кофеина, чтобы был шанс доспать.  — Не врите, я вижу, что нет. Иначе бы вы сейчас не стояли здесь! Без трех минут пять утра, Донсик, — Джувон тяжело поднимается, разминая затекшую спину, и направляется к столу. Ему не отвечают, только следят блестящими заостренными глазами.        Донсик водит по ободку чашки пальцем, собирая маленькие капельки, тянет вязкое время внутри старых настенных часов. У обоих не радостные мысли — про комиссара тире отца, про Юен тире сестру, про себя в общем и по-отдельности. Эмоций не осталось, вместо них — отрезвляющая горечь. Как горячий американо, как жженый сахар и лимонная цедра.         У Донсика не остается сил что-либо предпринимать, решать или выпытывать, с этого момента он готов вечно водить пальцем по фарфоровой каемке чашки и сидеть на своей кухне, вслушиваясь в джувоново дыхание рядом и бумканье настенных часов.         Чай стынет, и это совсем не удивительно: проходит около получаса. Джувон оперся щекой на сложенные руки и по очереди приоткрывает глаза, чтобы не вырубиться прямо тут. Донсик понимает, что он ждет его, как примерный напарник. Он слабо улыбается и отодвигает стул, вставая. Джувон тут же поднимает голову и весь будто птичка встрепывается.        Вопросительно смотрит карими глазами, поджимает губы, выдавая свое волнение. За Донсика или за себя?        У самого такие же краснющие глаза, перепутанные волосы, изможденный вид, прям-таки отражение Донсика. От этого мерзко и печально, не нужна такая судьба Джувону, молодому полицейскому.        Донсик потягивается (он напоминает Джувону уличного кота) и кивает на спальню, мол, я пошел. Джувон тоже встает, но цепляет чужую ладонь, когда оказывается ближе, невесомо водит по ней своими тонкими пальцами.        Ладони Донсика испещрены жесткими линиями от вечного копания и в себе, и в земле; кожа погрубела и загорела, теперь она напоминает кожуру от апельсина.       Но Джувон продолжает гладить его, и у Донсика легчает на душе. Да и сам Джувон выглядит так, будто скинул с себя скалу, мягко (Донсик осмеливается сказать «по-домашнему») улыбается в ворот футболки, делясь и забирая их печаль. Теперь она точно поделена на них двоих, более того, скреплена, как две звезды в одном созвездии — Кастор и Поллукс. — Айгу-у, ляжешь со мной? — Донсик вдруг перехватывает руки Джувона, заключая их в теплый замок, — этот диван пора выкинуть на помойку, он ни к черту. А ты мне еще нужен, не забывай. — Инспектор Ли, вы перебарщиваете, — Джувон мягко вытягивает свои руки, обводит глазами комнату, — я не заслужил спать в месте лучше, чем этот старый диван. Вы и так слишком хорошо обращаетесь с таким, как я.  — Боже, что ты несешь, Джувон, — Донсик выученным движением обхватывает твердые плечи и уверенно идет в свою спальню. Парень, разумеется, хочет выпутаться, но Донсик шлепает его по предплечью и велит не рыпаться.        Кровать мягче и уютнее, даже по меркам строгого Джувона. Еще тут теплее, безусловно безопаснее из-за одного человека рядом и пахнет китайскими благовониями. Знал бы Джувон чем кончится его перевод в Маньянский полицейский участок, приехал бы намного раньше.        Донсик ложится на свою половину, отворачивается к стене, подложив ладони под щеку, и желает спокойной ночи. Джувон еще недолго смотрит на волнистые темные пряди, закрытые глаза, и тоже ложится, но не отворачивается. Рассматривает выпирающие сквозь мятую футболку лопатки, позвонки вдоль всего стана. Почему-то, это завораживает.        Он постепенно осознает то, что осознал и Донсик пять минут назад: их судьбы скреплены одним кривым, но упругим швом, и распороть его одним движениям невозможно, только долго тянуть за один конец (или начало?).       Вдруг Донсик оборачивается, хитро смотрит на поробевшего Джувон и подмигивает.  — Спи, Хан Джувон.