Нелепая привязанность

В то время как Торд корпел над лазерными очками в своей мастерской, глубоко под землей, в Лабораторном изоляторе №7, Томас Риджуэлл лежал на своей кровати и смотрел в темноту. Впрочем, «смотрел» было не совсем верным словом — он уже давно ничего не видел. Его глаза, скрытые под белой медицинской повязкой, были бесполезны. Врачи, проводившие ту самую операцию, перестарались: они хотели сделать из него идеального солдата, но вместо этого сделали калеку. И все же Том не жаловался. Он давно привык к темноте. На самом деле, темнота была его спутницей с самого детства. Том никогда никому не говорил об этом — ни Эдду, ни Мэтту, ни тем более Торду — но он родился с редкой особенностью зрения. Ахроматопсия — так, кажется, называли это врачи. Полная цветовая слепота. Мир для него всегда был черно-белым, как старый фильм или угольный рисунок в его скетчбуке. Он не знал, как выглядит зеленая толстовка Эдда, какой оттенок у рыжих волос Мэтта, какого цвета веснушки рассыпаны по его собственному носу. Он знал только яркость и тон, свет и тень, контраст и градиент. Возможно, именно поэтому он так любил рисовать карандашом и углем — черно-белая графика была его родным языком, единственным способом передать мир таким, каким он его видел. Но была одна вещь, которую он запомнил. Одна-единственная вещь, которая выделялась на фоне всей этой монохромной реальности. Красная толстовка Торда. Он не мог видеть её цвет — его глаза были на это не способны, — но он знал, что она красная. Знал с той абсолютной, непоколебимой уверенностью, которая не нуждается в доказательствах. Может быть, потому что Эдд однажды сказал: «Торд вечно ходит в этой своей дурацкой красной толстовке, он в ней как светофор». А может, потому что красный — это цвет опасности, цвет огня, цвет всего того, что Торд привнес в его жизнь. И теперь, спустя годы, эта красная толстовка была единственным цветным воспоминанием в его черно-белой вселенной. Он не мог объяснить этого даже самому себе. Просто запомнил. Просто знал. Красный. Яркий. Как кровь. Как пламя. Как всё, что связано с Тордом Ларссоном. Том медленно сел на кровати. Он знал эту комнату на ощупь — каждый сантиметр, каждую трещинку в стене, каждую неровность пола. За много лет заточения он изучил свое обиталище досконально. Три шага от кровати до двери. Пять шагов до противоположной стены. В углу — маленький столик с миской для еды и стаканом воды. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы причинить вред или стать оружием. Красная армия заботилась о том, чтобы их «неконтролируемый солдат» был максимально безопасен. Для других. И для себя самого. Иногда он ходил по комнате кругами. Шаг, шаг, шаг — стена, разворот, снова шаг. Это помогало не сойти с ума. Иногда он лежал на кровати часами, пытаясь уснуть, чтобы увидеть сны. Сны были его единственным спасением, единственным окном в мир, который он потерял. Во снах он снова был в университете. Снова слышал голос Эдда, рассуждающего о какой-то сложной научной теории. Снова чувствовал, как Мэтт хлопает его по плечу своей длинной рукой и говорит что-то невпопад. Снова слышал шаги за спиной и нахальный голос: «Риджуэлл! Ты что, оглох?» И просыпался с улыбкой на губах, которая тут же гасла, когда он понимал, где находится. Сегодня был день бритья. Том чувствовал легкий зуд на подбородке и знал, что скоро придет Мэтт. Мэтт приходил раз в несколько дней, чтобы помочь ему с гигиеной. Это было странно — когда-то они были просто друзьями, сидели за одной партой, смеялись над дурацкими шутками. А теперь Мэтт, ведущий ученый Красной армии, с механическим глазом и лабораторным халатом, аккуратно водил бритвой по лицу слепого Тома, и в эти моменты между ними повисала тишина, полная невысказанных слов. Мэтт никогда не говорил о войне. Никогда не говорил об Эдде, который теперь был в розыске. Никогда не спрашивал, винит ли Том его за то, что он работает на Торда. Он просто приходил, брил, иногда рассказывал что-то о погоде, а потом уходил. И Том был ему благодарен за это молчание. Он снова лег и закрыл глаза под повязкой. Сон не шел, и мысли сами собой потекли в прошлое — туда, где всё было проще. Или казалось проще. ...Они жили втроем — он, Эдд и Мэтт. Маленькая квартирка на окраине города, вечно заваленная пустыми коробками от пиццы, чертежами и какими-то деталями от компьютеров, которые Эдд вечно разбирал и собирал обратно. Том спал в угловой комнате, Мэтт — в гостиной, потому что его длинные ноги не помещались на стандартной кровати, а Эдд занимал самую большую комнату, где стояли его компьютеры и серверы. Это был хаос, но это был их хаос. Их дом. И в этот дом однажды ворвался Торд. Том хорошо помнил тот вечер. Был поздний час, за окнами моросил дождь — обычная осенняя морось, которая пробирала до костей. Том сидел на кухне с чашкой остывшего чая и рисовал что-то в своем скетчбуке, когда услышал странный звук. Скрежет. Лязг. Кто-то возился с замком входной двери. Эдд и Мэтт были дома — Эдд сидел в своей комнате, Мэтт смотрел телевизор в гостиной. Значит, это был чужак. Том бесшумно поднялся и подошел к двери. В глазок он увидел знакомую фигуру в красной толстовке. Торд. Он пытался взломать замок. На его щеке красовался свежий пластырь, а выражение лица было... странным. Напряженным. Почти затравленным. Не таким, как обычно — нахальным, самоуверенным, бесячим. Нет, сейчас он выглядел как человек, который убегает от чего-то. Или от кого-то. Том распахнул дверь раньше, чем Торд успел её взломать. — Какого черта ты делаешь? — спросил он, скрестив руки на груди. Торд замер на секунду, но тут же взял себя в руки и растянул губы в привычной ухмылке. Впрочем, ухмылка вышла кривой и неубедительной. — Привет, Томми. Решил зайти в гости. Ты что, не рад меня видеть? — Ты пытался взломать дверь. — Пытался, — легко согласился Торд. — Но ты меня опередил. Молодец, всегда был самым бдительным. — Что с твоим лицом? — Том указал на пластырь. — Побрился неудачно. — Врешь. — Конечно вру, — Торд обошел его и прошел в квартиру как к себе домой. — Я всегда вру. Это часть моего обаяния. Эдд и Мэтт вышли на шум. Эдд посмотрел на Торда, потом на Тома, потом снова на Торда и вздохнул: — Торд, почему ты всегда появляешься в самый неподходящий момент? У нас вообще-то был план на вечер. — Отличный план! — Торд плюхнулся на диван, игнорируя протестующий взгляд Мэтта, который сидел на том же диване. — Я его обожаю. Что за план? Я участвую. — Мы собирались смотреть фильм и есть попкорн, — сообщил Мэтт. — Но на тебя попкорна не хватит. — Тогда я съем твой. Ты все равно слишком худой, тебе вредно. Вечер прошел на удивление мирно. Торд вел себя... обычно. То есть как полный мудак, но в рамках привычного. Он комментировал каждую сцену фильма, спорил с Эддом о научных неточностях, доводил Мэтта до белого каления своими шутками и периодически косился на Тома, который сидел в углу и рисовал, делая вид, что ему всё равно. Но Том видел. Видел то, чего не замечали Эдд и Мэтт. Видел, как Торд иногда замолкал на полуслове и смотрел в одну точку. Как его пальцы нервно постукивали по подлокотнику дивана. Как он вздрагивал от резких звуков. Позже, когда фильм закончился, и все разошлись, Том поймал Торда на кухне. Тот стоял у окна и пил воду из стакана, и его лицо в тусклом свете уличного фонаря выглядело усталым и старым. Не двадцатилетним — а каким-то бесконечно уставшим. — Что случилось? — спросил Том тихо. Торд обернулся, и на мгновение маска снова дала трещину. — Ничего, — сказал он. — Просто... дела. — Ты пришел к нам посреди ночи с пластырем на лице и пытался взломать дверь. Это не «просто дела», Ларссон. Это что-то серьезное. — С каких пор ты так печешься о моем благополучии, Риджуэлл? — Торд попытался ухмыльнуться, но ухмылка снова вышла кривой. — Я думал, ты меня ненавидишь. — Я тебя ненавижу, — подтвердил Том. — Но я не слепой. То есть, — он невольно усмехнулся своему невольному каламбуру, — я не идиот. Ты ведешь себя странно. Что происходит? Торд долго молчал, глядя в окно. Потом повернулся к Тому и сказал: — Ничего такого, о чем тебе стоило бы беспокоиться. Просто... люди, с которыми я связался. Они не очень хорошие. Я пытаюсь выйти из игры, а они не хотят меня отпускать. — И поэтому ты пришел к нам? Чтобы спрятаться? — Нет, — Торд покачал головой. — Я пришел, чтобы... — Он замолчал. — Неважно. Забудь. Он ушел на следующее утро, пока все еще спали. Том слышал, как хлопнула входная дверь, но не стал вставать. А через неделю Торд снова появился — на этот раз с каким-то безумным проектом, который он называл «Гигантский робот». — Ты спятил, — сказал Эдд, когда Торд изложил свою идею. — Это невозможно. Это противоречит законам физики и здравого смысла. — Законы физики — для слабаков! — заявил Торд. — А здравый смысл — это вообще скучно. Представьте себе: огромный боевой робот, который управляется силой мысли! — Чьей мысли? — уточнил Мэтт. — Потому что если твоей, то этот робот развалится через пять минут. Торд в ответ показал Мэтту язык и продолжил расхаживать по гостиной, размахивая чертежами. И, как ни странно, он построил этого робота. Деньги, ресурсы, какие-то мутные связи — у Торда всегда было то, чего не было у других. И робот действительно работал. До определенного момента. До того самого момента, когда он взорвался. Том помнил этот день в мельчайших деталях. Оглушительный грохот. Вспышка — даже его черно-белое зрение зафиксировало её как ослепительно яркое пятно. Крики. Паника. Торд, стоящий в центре управления, когда консоль начала искрить и дымиться. И его лицо — впервые за всё время не нахальное, не самоуверенное, а испуганное. По-настоящему испуганное. «Бегите!» — крикнул он, и это было последнее, что Том услышал перед тем, как всё взорвалось. Они выжили чудом. Том, Эдд и Мэтт — все трое отделались травмами разной степени тяжести. Торд исчез. Никто не знал, погиб ли он в том взрыве или сбежал. Том потратил недели, пытаясь найти хоть какую-то информацию, но безрезультатно. А потом началась война. Сначала маленькие стычки, потом полноценные боевые действия, а потом город пал. Их маленький провинциальный городок превратился в огромный мегаполис Сити, поделенный на сектора, контролируемые разными фракциями. Самая сильная из них — Красная армия — захватила почти всё. И возглавлял её человек с карамельными волосами и шрамом на пол-лица. Торд вернулся. Но это был уже не тот Торд. Том лежал на кровати и вспоминал еще кое-что. Воспоминание, которое он гнал от себя годами, но которое всегда возвращалось в самые темные часы. Ему было тогда двадцать четыре, и Торд — еще молодой, еще не лидер, еще просто парень с безумными идеями — пришел к нему с очередным «экспериментом». В руках у него была пробирка с какой-то фиолетовой жидкостью, которая слабо светилась в полумраке. — Выпей это, — сказал Торд, протягивая пробирку Тому. — Что это за дрянь? — Экспериментальная разработка. Совершенно безопасно. Наверное. — Наверное? — Том скептически поднял бровь. — Ты хочешь, чтобы я выпил какую-то светящуюся фиолетовую жидкость, которая «наверное безопасна»? Ты с дуба рухнул? — Я заплачу тебе двадцать баксов. Том замолчал. Двадцать баксов были двадцатью баксами. Студенческая жизнь не баловала излишествами, а запасы «Смирнофф» имели свойство заканчиваться в самый неподходящий момент. Он посмотрел на пробирку, потом на Торда, потом снова на пробирку. Жидкость булькнула, и по ней пробежали фиолетовые искры. — Ты серьезно? — уточнил Том. — Абсолютно. Двадцать баксов. Прямо сейчас. Том взял пробирку, помедлил секунду и залпом выпил содержимое. На вкус жидкость оказалась отвратительной — что-то среднее между прокисшим виноградным соком и лекарством от кашля. Он закашлялся, вытер губы рукавом и уставился на Торда. — Ну? — спросил Торд, подавшись вперед. — Что-нибудь чувствуешь? Том прислушался к себе. Ничего. Вообще ничего. Никаких спецэффектов, никаких молний из глаз, никакого превращения в Халка. Просто мерзкий привкус во рту и легкое жжение в горле. — Ничего, — сказал он. — Твой эксперимент провалился, Ларссон. Гони двадцать баксов. Торд разочарованно выдохнул и полез в карман за бумажником. На его лице читалась такая искренняя досада, что Тому почти стало его жалко. Почти. — Странно, — пробормотал Торд, отсчитывая купюры. — Должно было сработать. Я проверял формулу трижды. Может, дозировка недостаточная? Или нужен был другой катализатор... — Или ты просто идиот, который тратит деньги на дурацкие эксперименты, — Том взял деньги и сунул в карман. — В следующий раз я возьму пятьдесят. Инфляция. Торд ушел расстроенным. А Том пошел в ближайший магазин за бутылкой водки. И забыл об этом инциденте. Забыл до тех пор, пока... Том резко сел на кровати, прерывая поток воспоминаний. Он не хотел думать о том, что случилось потом. О том, что вещество, которое он тогда выпил, не было безобидным. О том, что оно просто спало. Месяцами. Может, годами. Дожидаясь своего часа. Торд снова уехал куда-то по своим делам, и Том остался один. Ну, не совсем один — с ним были Эдд и Мэтт, но они не могли находиться рядом круглосуточно. И тогда это началось. Сначала — кошмары. Не обычные сны, а что-то темное, первобытное, просыпающееся где-то в глубине подсознания. Он просыпался среди ночи в холодном поту, с колотящимся сердцем и не мог вспомнить, что ему снилось — только размытые образы, огонь, разрушение и чей-то далекий смех, похожий на его собственный, но искаженный, зловещий. Потом началась температура. Она приходила волнами — то поднималась до сорока, то спадала почти до нормы, и врачи только разводили руками, не понимая, что происходит. Патрик — тогда еще не военный медик, а просто заботливый друг — приносил ему какие-то таблетки, делал уколы, но ничего не помогало. А потом пошла кровь из носа. Тонкая струйка, которая появлялась в самые неожиданные моменты и не останавливалась часами. И параллельно с этим — раздражение. Дикое, неконтролируемое раздражение на весь мир. Том, всегда бывший замкнутым и угрюмым, но никогда не агрессивным, вдруг начал срываться на всех. На Эдда, который пытался ему помочь. На Мэтта, который приносил еду. На случайных прохожих, которые просто оказывались не в том месте не в то время. Он пил «Смирнофф» бутылку за бутылкой, пытаясь заглушить то, что просыпалось внутри, но алкоголь не помогал. Наоборот — он словно ослаблял те барьеры, которые Том отчаянно пытался удержать. — Мы друзья, — говорил ему Эдд в те редкие моменты просветления. — Мы должны держаться вместе. Ты, я, Мэтт. Мы одна команда. Помнишь? Что бы ни случилось, мы справляемся вместе. Ты не один, Том. И Том кивал, соглашался, обещал, что больше не будет пить и попытается держать себя в руках. Но потом наступала ночь, и вместе с ней приходили кошмары. Кошмары, в которых он превращался во что-то огромное, мохнатое, одноглазое. Что-то, что извергало огонь и сметало всё на своем пути. Что-то, что было не просто монстром. Что-то, что было им самим. Он никому не рассказывал об этом. Даже Эдду. Даже Мэтту. Даже когда они нашли его утром на полу ванной — бледного, с запекшейся кровью под носом и пустыми глазами. Даже когда Патрик, осматривая его, нахмурился и сказал: «Я не знаю, что с тобой происходит, но это ненормально. Тебе нужно к специалистам». Даже тогда Том молчал. Потому что как объяснить друзьям, что внутри тебя живет монстр? Как сказать им, что ты боишься заснуть, потому что во сне этот монстр берет контроль? Как признаться, что ты уже не совсем человек? Он так и не рассказал. Но это не имело значения. Потому что однажды — уже после захвата города, после того как Торд стал Красным лидером, а Том оказался в изоляторе — монстр всё-таки вырвался наружу. И с тех пор на всей базе знали, что слепой человек в Лабораторном изоляторе №7 не просто бывший враг лидера. Он — самое опасное существо во всем городе. Существо, способное уничтожить всё живое, если потеряет контроль. Том потрогал повязку на глазах. Она была чистой — Мэтт позаботился о том, чтобы у него всегда были свежие повязки. «Чтобы глаза не пострадали», — говорил Мэтт. Смешно. Глаза уже пострадали. Но Том не спорил. Ему было всё равно. Он снова лег, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Может быть, сегодня ему приснится что-то хорошее. Что-то из прошлого. Университетский коридор, залитый неоном. Осенний сквер с желтыми листьями. Или тот вечер, когда они с Тордом шли домой, и Торд нес какую-то чушь, а Том огрызался в ответ. Или момент в медпункте, когда он наклеивал пластыри на лицо человека, которого, по идее, должен был ненавидеть. И почему-то не ненавидел. «Я буду скучать. Береги себя, придурок» — эти слова, которые он когда-то написал Торду в ответ на сообщение об отъезде в Норвегию, всё еще жгли где-то внутри. Он написал их, потому что не мог не написать. Потому что несмотря на всё — на всю вражду, на все драки, на все «ты не мой друг» и «я тебя ненавижу» — он знал, что будет скучать по этому невыносимому человеку. И он скучал. Он скучал все эти годы. Даже сейчас, когда этот человек превратился в Красного лидера и запер его в пустой комнате, Том всё равно скучал по тому Торду, который когда-то догнал его на осенней улице и сказал: «Пошли, показывай, где ты там живешь». Но тот Торд остался в прошлом. А Том остался в темноте. И с каждым днем надежда на то, что когда-нибудь всё станет как прежде, таяла, как утренний туман. Где-то наверху, в своей мастерской, Торд продолжал работать над лазерными очками. Где-то в лаборатории Мэтт готовился к тестированию нейронного интерфейса. Где-то в коридорах базы Пол и Патрик обсуждали стратегию обороны восточного сектора. А Том Риджуэлл просто лежал в темноте и ждал. Ждал сна. Ждал чуда. Ждал того, чего сам не мог себе объяснить. Ждал, что однажды дверь его камеры откроется, и на пороге появится человек с карамельными волосами и скажет: «Я пришел вернуть тебе зрение, Томми. И заодно — извиниться за всё». И тогда, может быть, он наконец сможет ответить на тот вопрос, который когда-то задал Торд: «Почему ты вообще со мной возишься?».

***

Время в подземельях Базы Красного лидера текло иначе, чем на поверхности. Здесь не было ни дня, ни ночи — только бесконечный искусственный свет люминесцентных ламп, гудящих где-то под потолком, да мерное эхо шагов, разлетающееся по длинным бетонным коридорам. Мэтт шагал по одному из таких коридоров, и его механический глаз тихо жужжал, подстраивая фокус при каждом повороте. Он был раздражен. Нет, не просто раздражен — он был в бешенстве, хотя его лицо сохраняло ту особую, почти эльфийскую безмятежность, за которой он научился прятать эмоции за годы службы. Дело было в том, что кто-то — то ли Пол со своей вечной угрюмой безалаберностью, то ли сам Торд с его маниакальным стремлением все контролировать, но при этом постоянно забывающий о логистике, — назначил новое место для хранения редких химических веществ в самой дальней части склада. Той части, которая находилась практически на противоположном конце базы от его лаборатории. Это было не просто неудобно — это было откровенно глупо. Каждый раз, когда ему требовалась какая-нибудь специфическая колба или реагент, он должен был тащиться через полкомплекса, тратя драгоценное время, которое мог бы потратить на исследования. — Идиоты, — пробормотал Мэтт себе под нос, перешагивая через какой-то кабель, змеей протянувшийся по полу. — Я же говорил, что алхимический склад должен быть в смежном с лабораторией помещении. Нет, мы поставим его в другом крыле. Потому что это «стратегически удобнее». Для кого удобнее? Для крыс? Он толкнул тяжелую металлическую дверь с надписью «Склад №4 — Химические реагенты. Посторонним вход воспрещен», и шагнул в темноту. Автоматические датчики среагировали на движение, и под потолком зажглись тусклые лампы, заливая помещение мертвенным желтоватым светом. Склад представлял собой лабиринт из стеллажей, заваленных коробками, ящиками, старым оборудованием и прочим хламом, который кто-то когда-то посчитал «потенциально полезным». В дальнем углу, за грудой сломанных манекенов для отработки ближнего боя, должны были находиться колбы с маркером «V-7» — именно те, что нужны были Мэтту для стабилизации сыворотки, которую он разрабатывал для Тома. Он начал пробираться через завалы, бормоча проклятия в адрес армейской бюрократии. Его длинные пальцы, тонкие и бледные, перебирали коробки, отодвигали старые чертежи, выуживали из-под завалов какие-то пробирки, которые он подносил к свету, проверяя маркировку, и с разочарованием отставлял в сторону. Пыль клубилась в воздухе, оседая на его лабораторном халате, на рыжих волосах, на стеклах очков. Он был так сосредоточен на поисках, что не услышал шагов за спиной. Не услышал дыхания. Не заметил тени, которая отделилась от стены и начала приближаться — медленно, осторожно, как хищник, подкрадывающийся к добыче. Рука легла на его плечо. Мир вокруг Мэтта взорвался алым. Его глаза — оба, и живой голубой, и механический янтарный — вспыхнули ярким, неестественным красным цветом, залив всё вокруг кровавым свечением. Тело среагировало раньше, чем разум успел осознать происходящее — годы тренировок, годы службы в армии, годы выживания в мире, где доверять нельзя никому, сделали свое дело. Мэтт перехватил руку нападавшего, использовал инерцию его движения и одним слитным, текучим движением — прогиб, рывок, бросок — отправил темный силуэт в полет через всё помещение. Человек (или не человек? — эта мысль мелькнула где-то на периферии сознания) пролетел несколько метров и с оглушительным грохотом врезался в многослойную стопку старых газет, сваленных у дальней стены. Газеты взметнулись в воздух, закружились, как гигантские серые бабочки, и медленно осели на пол. Мэтт стоял в боевой стойке, тяжело дыша, и его глаза постепенно гасли, возвращаясь к своему обычному цвету. Сердце колотилось где-то в горле. Адреналин бурлил в крови, разгоняя по венам ту особую, древнюю силу, которую он обычно держал под замком. Он посмотрел на груду газет, из которой已经开始 выбираться его «противник», и вдруг услышал знакомый голос — хрипловатый, усталый, но с неизменной теплой иронией: — Знаешь, Мэтт, — произнес Эдд, отплевываясь от газетной пыли и потирая ушибленное плечо, — когда я говорил, что рад тебя видеть, я не имел в виду, что хочу пролететь через весь склад. Хотя, должен признать, бросок был впечатляющий. Десять из десяти. Мэтт выпрямился, поправил очки на носу и шумно выдохнул. — Эдд, — произнес он с той особой смесью раздражения и облегчения, которую мог вызвать только этот человек. — Ты когда-нибудь слышал о такой вещи, как «предупреждать о своем присутствии»? Или, может быть, о «не подкрадываться к полукровке-вампиру со спины»? Это, знаешь ли, чревато. Эдд наконец выбрался из газетного плена и встал на ноги, отряхивая свою одежду. Выглядел он... постаревшим. Сильно постаревшим. Его карие глаза, когда-то полные юношеского задора и научного любопытства, теперь смотрели из-под набрякших век с той особой, глубокой усталостью, которая приходит только после долгих лет войны и подпольной жизни. Под глазами залегли темные, почти черные круги — следствие хронического недосыпа и вечного стресса. В его волосах, когда-то темно-каштановых, появилась заметная седина, серебрившаяся на висках и прядями разбегавшаяся по всей голове. Сами волосы были длиннее, чем раньше — лохматые, небрежно подстриженные, явно без помощи профессионала. Одежда тоже говорила о многом: старое, потертое худи, надетое поверх еще более старой футболки, свободные штаны с карманами, и поверх всего этого — длинное черное пальто, явно выбранное не для красоты, а для практичности. Оно было легким, не сковывающим движений, идеально подходящим для быстрых побегов. Эдд стал выше, чем помнил Мэтт — или, может быть, это просто пальто создавало такой эффект. Плечи раздались, фигура стала шире, мускулистее — подпольная жизнь, как ни странно, сделала его сильнее физически, хотя и истощила морально. Но улыбка осталась прежней. Та самая улыбка, которую Мэтт помнил еще с университета — немного кривая, немного усталая, но неизменно теплая. Эдд улыбнулся, глядя на Мэтта, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Мэтт никогда не замечал раньше. Или, может быть, просто не хотел замечать. — Ты стал параноиком, — заметил Эдд, подходя ближе. — Хотя, учитывая обстоятельства, это комплимент. Паранойя сохраняет жизнь. Особенно когда работаешь на Красного лидера. — Я работаю не на него, — поправил Мэтт. — Я работаю на науку. И, отчасти, на Тома. Торд просто... прилагается. — Как и весь этот тоталитарный режим, да? Мэтт не ответил. Он просто смотрел на Эдда, впитывая каждую деталь его облика. Они не виделись уже несколько месяцев — с тех пор, как Эдд в последний раз пробирался на базу, чтобы встретиться с Мэттом в укромном уголке. Каждая такая встреча была риском. Огромным, смертельным риском. Эдд был одним из самых разыскиваемых людей в городе — лидер сопротивления, призрак, которого не могла поймать даже вездесущая Красная армия. Если бы его поймали здесь... Мэтт даже думать об этом не хотел. — Ты с ума сошел, — сказал Мэтт тихо. — Снова пробираться сюда. У них усилены патрули после прошлой тревоги. Если бы тебя заметил кто-то другой, а не я... — Но меня заметил ты, — перебил Эдд. — И бросил в стопку газет. Кстати, спасибо — теперь у меня спина будет болеть неделю. Ты сильнее, чем выглядишь. Намного сильнее. Но это я и так знал. Мэтт вздохнул. Эдд всегда умел переводить серьезные разговоры в шутку. Это было его защитным механизмом — и, пожалуй, одной из причин, по которой Мэтт когда-то начал к нему привязываться. — Как ты вообще сюда попал? — спросил Мэтт. — Восточный вход заблокирован, западный патрулируется каждые пятнадцать минут, а про северный я вообще молчу — там датчики движения. — Ты забыл про южный вход, — Эдд усмехнулся. — Точнее, про то, что вы называете «южным входом». На самом деле это старый канализационный коллектор, который вы заварили три года назад. Но вы заварили только верхний уровень. А нижний остался открытым. — Нижний уровень затоплен. Там по пояс ледяной воды. — Ну да, — Эдд кивнул. — Поэтому я и простужен. Но оно того стоило. Я хотел узнать, как Том. Мэтт молчал несколько секунд. Потом он огляделся, убедился, что они действительно одни, и прислонился спиной к запыленному стеллажу. — Ты каждый раз рискуешь жизнью, пробираясь сюда, чтобы спросить про Тома, — произнес он. — Ты мог бы спросить меня по защищенному каналу связи. Который, кстати, я тебе организовал. — По каналу связи ты не скажешь мне правду, — возразил Эдд. — Ты скажешь то, что должен сказать по протоколу. А я хочу знать правду. Как он на самом деле. Не то, что ты пишешь в отчетах для Торда. А то, что ты видишь своими глазами. Мэтт снял очки и протер их краем халата. Его механический глаз тихо перефокусировался, изучая лицо Эдда в инфракрасном спектре — температура тела, сердцебиение, уровень стресса. Всё это было в норме, насколько могло быть в норме для человека, который только что пролетел через весь склад и приземлился в стопку газет. — Том... стабилен, — начал Мэтт. — Физически. Он ест. Спит. Иногда ходит по комнате. Но... — Но? — Эдд подался вперед. — Но это только днем. Ночью всё хуже. Кошмары возвращаются. И когда они приходят, он... меняется. Мэтт замолчал, подбирая слова. Как объяснить то, что он видел? Как описать трансформацию человека в нечто иное — в существо, которое было больше, чем человек, и меньше, чем монстр? — Это началось примерно месяц назад, — продолжил он. — Сначала просто кровь из носа. Черная, густая, как нефть. Потом — глаза. Из-под повязки начала сочиться какая-то жидкость. Тоже черная. Она течет сама по себе, он не может это контролировать. А потом началась... трансформация. Частичная, не полная. Как будто его тело пытается превратиться во что-то, но не может довести процесс до конца. Руки покрываются черной... субстанцией. Она твердая, как хитин, и идет от кончиков пальцев до локтей. Однажды он разнес кровать в щепки. Эдд слушал молча. Его лицо оставалось спокойным, но Мэтт видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край пальто. — Это та сыворотка, да? — спросил Эдд тихо. — Та, которую Торд дал ему когда-то. Я помню. — Да, — Мэтт кивнул. — Она спала в нем годами. А потом что-то её активировало. Стресс? Операция на глазах? Или просто время пришло. Мы не знаем точно. Но теперь она проявляется. И с каждым разом трансформации становятся... сильнее. Дольше. Опаснее. В прошлый раз он едва не проломил стену камеры. Если бы не подавители, встроенные в изолятор... — Подавители? — Эдд нахмурился. — Торд приказал установить их после третьего инцидента. Они излучают низкочастотные волны, которые подавляют активность... существа. Но это временная мера. Рано или поздно монстр адаптируется. И тогда... Мэтт не закончил фразу. Ему не нужно было заканчивать. Они оба знали, что случится тогда. Эдд долго молчал, переваривая информацию. Потом он вдруг усмехнулся — грустно, криво, совсем не весело. — Знаешь, что самое смешное во всем этом? — спросил он. — Самое смешное — что Торд, который во всем этом виноват, теперь пытается его спасти. Лазерные очки, эксперименты, бессонные ночи в мастерской. Как будто он может всё исправить. Как будто можно повернуть время вспять. — Ты и это знаешь? — Мэтт приподнял бровь. — Про очки? — Я много чего знаю, — Эдд пожал плечами. — У меня везде есть глаза и уши. Даже здесь. Даже на этой базе. — Он помолчал. — Но очки не помогут, если Том превратится в монстра окончательно. Если он потеряет себя. Ты это понимаешь? — Понимаю, — Мэтт вздохнул. — Поэтому я и работаю над стабилизирующей сывороткой. Если я смогу подавить мутацию, не убивая при этом Тома... может быть, у нас появится шанс. Маленький, призрачный, но шанс. — Ты хороший человек, Мэтт, — сказал Эдд неожиданно мягко. — Знаешь это? Работаешь на безумного диктатора, прикрываешь подпольщика, пытаешься спасти друга-монстра. И при всем этом умудряешься сохранять рассудок. Я бы так не смог. — Ты тоже много чего делаешь, — отозвался Мэтт. — Руководишь сопротивлением. Скрываешься от патрулей. Пробираешься через ледяную воду в канализации, чтобы спросить про друга. И при этом не теряешь своей дурацкой улыбки. Это тоже чего-то стоит. Они посмотрели друг на друга, и на несколько секунд между ними повисла та особенная тишина, которая говорила больше, чем любые слова. Та тишина, в которой два человека, прошедшие вместе через ад, понимают друг друга без объяснений. — Кстати, о дурацкой улыбке, — Эдд вдруг прищурился, и в его взгляде мелькнул знакомый озорной огонек, который Мэтт не видел уже много лет. — Ты так и не рассказал, как у тебя дела на личном фронте. Всё еще одинок? Или, может быть, какой-нибудь симпатичный ученый из твоей лаборатории наконец-то оценил твои эльфийские уши? Мэтт фыркнул. — Мои уши тут ни при чем. И, нет, никакого симпатичного ученого нет. Я слишком занят, чтобы думать о... подобных вещах. — О, конечно, — Эдд картинно закатил глаза. — «Слишком занят». Классическое оправдание трудоголика. Знаешь, я помню времена, когда ты говорил, что эльфы живут по триста лет и не заводят отношений до ста пятидесяти. Ты всё еще придерживаешься этого графика? — Я полукровка, — напомнил Мэтт. — Моя вампирская половина мешает эльфийской. У меня ускоренный метаболизм и, вероятно, сокращенная продолжительность жизни. Так что твой график не работает. — О, точно. Вампир-полукровка. Сильный, но худой, с тонкой талией и слабыми на вид руками. Прямоходячее противоречие. — Эдд откровенно стебался, но в его голосе не было ни капли злобы. — Знаешь, я до сих пор помню, как ты впервые показал свою силу. Это было, кажется, на втором курсе? Когда какой-то парень попытался украсть твой обед в столовой. Ты схватил его за шкирку и поднял над столом одной рукой. Одной! А весил он килограмм девяносто, не меньше. — Я был голоден, — лаконично ответил Мэтт. — И это был мой последний сэндвич с тунцом. — Святое, — согласился Эдд. — На сэндвичи с тунцом покушаться нельзя. Даже я это понимал. Они оба рассмеялись — негромко, осторожно, памятуя о том, что где-то за стенами склада ходят патрули, но все же искренне. Этот смех был крошечным островком нормальности в море хаоса, в котором они жили. Напоминанием о том, кем они были до войны. До всего этого. — Ладно, — Эдд наконец стал серьезным. — Мне пора. Я и так задержался дольше, чем планировал. Патрули сменятся через двадцать минут, и если я не успею выбраться до этого... — Я знаю, — Мэтт кивнул. — Иди. Я прикрою тебя, как всегда. Скажу, что на складе было ложное срабатывание датчиков. Или что я случайно уронил стеллаж. — Ты всегда меня прикрываешь, — Эдд посмотрел на него долгим, странным взглядом. — Спасибо. — Ты мой друг, Эдд, — просто сказал Мэтт. — Друзья прикрывают друг друга. Даже если один из них — разыскиваемый преступник, а второй — ведущий ученый вражеской армии. — Да, — Эдд улыбнулся своей кривой улыбкой. — Странная у нас дружба. Он повернулся и направился к двери, но на полпути остановился и обернулся. — Мэтт? Береги его. Тома. И себя береги. Ты... ты важен. Для многих. — Он запнулся, словно хотел сказать что-то еще, но передумал. — Для сопротивления. Ты важный информатор. — Информатор, — повторил Мэтт с легкой усмешкой. — Конечно. Информатор. Иди уже, пока тебя не засекли. Эдд кивнул и скользнул в темноту коридора — бесшумно, быстро, как тень. Мэтт остался стоять среди пыльных стеллажей, глядя ему вслед. Его механический глаз фиксировал удаляющийся тепловой след, а живой — просто смотрел в темноту, где исчез человек, который когда-то был его лучшим другом. И оставался им до сих пор. Несмотря ни на что. Эдд пробирался по коридорам базы с ловкостью, отточенной годами подпольной жизни. Он знал каждый поворот, каждый закуток, каждое слепое пятно в системе наблюдения. Мэтт снабжал его схемами патрулирования, и он выучил их наизусть. Но сегодня его мысли были далеки от конспирации. Он думал о прошлом. О том времени, когда всё было иначе. ...Флешбэк накрыл его, когда он скользнул в вентиляционную шахту и начал долгий, утомительный путь на поверхность. Перед глазами встали картины из университетских лет — яркие, живые, как будто это было вчера. Он помнил, как они с Мэттом тусили вместе. Это было странное сочетание — серьезный, погруженный в науку Эдд и немного тормозной, витающий в облаках Мэтт, который мог десять минут рассуждать о том, почему консистенция кетчупа не соответствует стандартам, а потом выдать гениальную идею для лабораторной работы. Они проводили вместе часы — в библиотеке, в кафе, на крыше, куда иногда забирались, чтобы смотреть на звезды. Мэтт рассказывал о своем эльфийском и вампирском наследии с той же простотой, с какой другие рассказывали о погоде. Эдд слушал, впитывал, запоминал каждую деталь. Он не заметил, когда именно это произошло. Не было какого-то определенного момента, внезапного озарения, вспышки молнии. Это случилось постепенно, медленно, как смена времен года. Сначала он просто ценил его компанию. Потом — ждал встреч с нетерпением. Потом — начал замечать мелочи: как солнечный свет играет в рыжих волосах Мэтта, как его заостренные уши слегка дергаются, когда он сосредоточен, как его голубые глаза загораются, когда он находит решение сложной задачи. А потом — понял, что думает о нем постоянно. Что его день не полон, если они не поговорили. Что его сердце бьется быстрее, когда Мэтт улыбается. Эдд Гоулд, рассудительный и прагматичный, влюбился в своего лучшего друга. Тихо, безнадежно, без единого шанса на взаимность — так он считал. Мэтт никогда не подавал никаких знаков. Он оставался всё тем же немного рассеянным, немного чудаковатым другом, который мог забыть, что у них была назначена встреча, но потом прийти с коробкой любимых конфет Эдда в качестве извинения. Который мог не понять шутку, а потом, спустя час, вдруг рассмеяться, когда до него доходил смысл. Который был рядом — всегда, неизменно, надежно. И Эдд решил, что этого достаточно. Лучше быть лучшим другом, чем никем. Лучше оставаться рядом, чем рискнуть и потерять всё. Поэтому он молчал. Годами молчал. Даже когда они оказались по разные стороны баррикад — Эдд в сопротивлении, Мэтт в Красной армии, — он продолжал любить его. Издалека. Тайно. Безнадежно. И каждая их встреча на базе — короткая, опасная, украденная у войны — была для него и пыткой, и благословением одновременно. Видеть Мэтта, слышать его голос, знать, что он жив и относительно здоров — это давало силы двигаться дальше. Но осознание того, что между ними никогда не будет ничего большего, чем эти тайные встречи и дружеские подколы, разбивало сердце снова и снова. Эдд выбрался на поверхность через старый коллектор, промокший до нитки, продрогший до костей, но живой. Он стоял в темном переулке на окраине города, глядя на возвышающийся вдалеке комплекс Базы Красного лидера, и думал о том, что где-то там, в подземной лаборатории, работает человек.