Gwisin

И будет Он освящением, но и камнем преткновения, и скалою соблазна... петлею и сетью для жителей Иерусалима. И многие из них преткнутся, и упадут, и разобьются, и запутаются в сети, и будут уловлены.

— Книга пророка Исаии, 8:14–15

      Дождь лил как из ведра, превращая грунтовую дорогу на окраине Мугёна в сплошное грязное месиво.       Универсал Чимина, тяжело и надсадно урча мотором, замер у покосившихся ворот моего дома.       Фары разрезали штормовую темень, выхватывая из плотного водяного занавеса качающиеся силуэты деревьев.       Чимин сжимал пальцы на руле, не глуша двигатель. Друг то и дело поглядывал в зеркала заднего вида.       — Останусь в машине, — приглушённо выдохнул он, уставившись в лобовое стекло. — Прослежу, чтобы нас никто не заметил.       Я повернулся к нему, чувствуя, как от дикой усталости начинает неметь затылок, и выразительно выгнул бровь:       — Кто нас тут заметит, Чимин? Белки?! Давай, глуши мотор, выходи и помоги мне.       Он выругался, но послушно повернул ключ в замке зажигания. Фары погасли, и салон мгновенно поглотила глухая ночь.       Дверца универсала распахнулась с тяжёлым всхлипом. Обойдя кузов, я полез в полумрак салона. Пленник лежал на сиденье, прерывисто дыша. Когда руки скользнули под его лопатки и колени, внутри неприятно кольнуло: кости обтягивала тонкая кожа, сквозь которую явственно прощупывался каждый сустав.       Прижав ослабленное тело к груди, выбрался наружу под ледяные струи. Чимин прикрыл нас полами взмокшей куртки и, забежав вперёд, взлетел на крыльцо.       — Ключи у меня в кармане!

***

      В доме было холодно. Не сговариваясь, мы двинулись мимо гостиной прямо на второй этаж, чтобы положить парня в спальню родителей.       Чимин нащупал на стене выключатель, и комнату залил мягкий, желтоватый свет. Аккуратно опустил юношу на большую кровать, застеленную плотным покрывалом, но тот даже не шевельнулся. Глубокое беспамятство намертво сковало его сознание, только ресницы едва заметно трепетали.       Друг обессиленно прислонился к косяку.       — Ну и влипли, — тихо сказал он, не отрываясь от бледного лица на подушке.       — Ага, — натянул на гостя тяжёлое шерстяное одеяло до самого подбородка, спрятав его синюшные руки.

***

      — Оставайся на ночь, Чимин. В таком состоянии, как ты сейчас, ехать опасно.       Брюнет, не возражая, кивнул, стягивая с себя мокрую штормовку и бросая её прямо на пол в коридоре.       — Налей мне чего-нибудь выпить. Мозги сейчас просто вылезут через уши.       — Есть сливовое вино, — отозвался я, направляясь к лестнице. — А себе сделаю крепкий чай.       Через несколько минут мы расположились за низким столом на кухне. Домашняя обыденность лишь сильнее подчёркивала абсурдность происходящего. Чимин жадно глотал тёмный напиток из бокала, даже не морщась, а я грел пальцы о глиняную кружку с чаем, глядя на то, как пар поднимается к потолку.       — Давай по порядку, — он стукнул донышком о дерево. Взгляд наконец немного сфокусировался. — Как ты вообще умудрился получить сан, учитывая обстоятельства смерти Намджуна? Я думал, приход закроют.       Горько усмехнулся.       — Старейшина Но прямо сказал, что моё назначение аннулировано. Но акт о передаче пастырского служения Намджун подписал и заверил в пресвитерии четырнадцатого октября. Назначение утвердили раньше, чем он… ну, ты знаешь.       Не смог произнести это вслух.       — Всё равно не понимаю, чем ты апеллировал, — Чимин наклонился ближе, опершись локтями о стол.       — Я сказал, что если они аннулируют заверенную бумагу в обход устава, немедленно подам официальную жалобу в Центральный совет в Сеуле. И намекнул, что столичные журналисты перед Олимпиадой с радостью раскопают, почему региональная пресвитерия нарушает регламенты.       — Допустим. Хорошо, обстоятельства сыграли в твою пользу ещё и за счёт официального «родства» с пастором, династии и прочего, — друг снова пригубил вино, нахмурившись. — Но теперь в подвале… точнее, уже на втором этаже, находится то, что полностью меняет картину. Если Намджун оставил тебе приход, почему не предупредил? Ни единого намёка на сюрприз под алтарём.       Этот вопрос мучил меня больше всего, не давая покоя всю дорогу от церкви.       — Ты прав. Намджун просил приехать и помочь. Зачем ему оставлять такое наследство и кончать жизнь самоубийством? Если пастор сознательно держал кого-то в подвале, он должен был либо поставить меня в известность, либо избавиться от пленника.       — К чему ты клонишь? — Чимин уставился на меня в упор.       — В этой истории что-то не сходится. Если пастор держал человека в клетке, его действия лишены логики. А если ничего не знал, то вообще непонятно…       Друг застыл и прищурился.       — Ты хочешь сказать…       — Посмотри, — начал загибать пальцы, восстанавливая хронологию. — Намджун скончался около месяца назад. Судя по тому, насколько истощён юноша, его держали взаперти давно. Но если бы после смерти пастора туда никто не спускался, вряд ли бы он дотянул до сегодняшнего дня. Значит, кто-то всё же наведывался после похорон.       — Им Пёнхо? — Чимин фыркнул. — Бу-мокса задницу пристраивал в кресло настоятеля пятнадцать лет. Все думали, что после Намджуна кафедра отойдёт ему, если бы не твоё экстренное назначение. У Пёнхо был доступ к кабинету всё то время, пока приход пустовал.       — Пёнхо слишком хитёр, чтобы так подставляться, — покачал я головой, вспоминая мутные, спокойные глаза помощника. — Это не значит, что он ни при чём, но меня до сих пор не отпускает тот факт, что из церковной кассы шли нигде не учтённые переводы на частные счета.       Чимин вздохнул, запустив пальцы в растрёпанные чёрные волосы.       — Переводы… — насупился он, слабо соображая. — Слушай, глаза уже слипаются… Давай о насущном. Если парнишка умрёт до утра?       — Не умрёт. Прослежу и попробую напоить тёплым рисовым бульоном, как только проснётся. Большего его желудок не примет.       Взглянув на друга, предложил ему пойти спать в комнату для гостей. День был невыносимо тяжёлым, а завтра воскресенье. И я уже точно знал, о чём начну говорить с паствой.       — Свяжусь с Юнги, — Чимин с усилием оторвался от стула, цепляясь за край стола. — Мы во всём разберёмся, Тэ. Уверен, без вонючих пятидесятников из «Благодати Сиона» тут тоже не обошлось.       У самой лестницы друг остановился, крепко, по-мужски сжал моё плечо и негромко добавил:       — Держись.       Он ушёл наверх, а я остался на кухне, слушая, как шторм за окном продолжает ломать ветки деревьев.

***

      Я неотрывно смотрел на эмалированный ковшик, в котором медленно закипал жидкий рисовый бульон миым. Ложка мерно покачивалась в белой клейкой массе. Мозг, отупевший от усталости, перебирал канонические тексты. Мне нужен был не просто сильный стих для утренней литургии.       За последний час поднимался на второй этаж трижды. Пленник лежал неподвижно, зарывшись носом в шерстяной край отцовского одеяла, и лишь сухой хрип, вырывающийся из груди, доказывал, что он ещё жив.       Ближе к четырём утра силы растворились окончательно.       Вернувшись в свою комнату, прямо в одежде рухнул на узкую кровать, планируя просто прикрыть глаза на десять минут.       Сон был рваным, нашпигованным образами ржавых цепей. Сквозь дремоту до ушей долетел странный звук. Сухой треск. Словно старая проводка внутри торшера в углу не выдерживала напряжения. Старая вольфрамовая нить в лампе накаливания зажужжала, вспыхнула слишком ярко, и в следующую секунду стекло с резким, звонким хлопком разлетелось на куски.       Вскочил на матрасе, мгновенно вываливаясь из сна в реальность. Сердце колотилось в горле. Протянув руку к тумбочке, я включил ночник.       Маленький бумажный абажур отбросил полукруг света на доски пола, и в этот момент дыхание просто застряло у меня в груди.       У самого изножья кровати, прямо на границе тени, стоял Он.       Шатаясь от слабости, едва удерживая равновесие на худых ногах, парень смотрел прямо на меня. В тёмных, огромных глазах ни капли агрессии или страха — только абсолютное, пугающее непонимание. Словно очнулся на другой планете и не помнил, как функционирует собственное тело. Грязные волосы сосульками висели вдоль бледных щёк.       — Эй… — медленно, чтобы не напугать, я спустил ноги с кровати. — Почему ты не в постели?       Юноша ничего не ответил. На моё движение даже не шелохнулся, лишь веки едва заметно дрогнули.       С трудом переставляя ноги, он подошёл к окну, уселся прямо на край постели и уставился в непроглядную ночную мглу за стеклом. Профиль казался вырезанным из мрамора.       — Подожди здесь. Не двигайся, хорошо?       Я сорвался с места, стараясь не шуметь половицами, добежал до родительской спальни, где на столе остывала плошка с бульоном, и вернулся назад.       Парень застыл в той же позе. Вся его фигура дышала глубоким, фатальным отрешением.       Опустившись перед ним на корточки, поднёс глиняный край к потрескавшимся губам. От риса шёл слабый, сладковатый пар.       — Пожалуйста. Выпей немного.       Чуть наклонил посуду, коснувшись его нижней губы. Несколько секунд ничего не происходило. Затем в его горле что-то судорожно сжалось. Юноша приоткрыл рот и послушно сделал три небольших глотка. Больше я давать не стал — побоялся, что вырвет.       — Твоя одежда... — коснулся пальцами грязного, пахнущего подвалом тряпья на чужом плече. Парнишка едва заметно вздрогнул. — Хочешь искупаться? Теплая вода. Понимаешь меня?       Он повернул голову. Сквозь пелену в глазах промелькнул едва уловимый проблеск сознания. Парень слабо, почти незаметно кивнул.       Спускались долго. Практически полностью перенёс его вес на себя, обхватив за исхудавшую талию. Юноша послушно переставлял ноги по ступеням. Чимин в своей комнате спал без задних ног, его монотонный храп доносился даже сквозь закрытые двери.       В ванной комнате пахло сыростью. Я повернул вентиль, пуская в глубокую чугунную чашу плотную струю воды. Повернувшись, аккуратно начал снимать с тощего тела лохмотья. Он не сопротивлялся. Руки послушно поднимались, пока стягивал остатки рубахи, голова безвольно наклонялась. Юноша остался полностью обнажённым, и у меня снова перехватило дыхание: под кожей можно было пересчитать каждый позвонок, а между рёбер темнел старый, застарелый шрам.       Когда с моей помощью он перешагнул через высокий бортик и с опаской опустился в воду, его лицо изменилось. Опустив ладони, посмотрел на свои пальцы под водой с таким выражением, словно не чувствовал тепла уже несколько лет.       Схватив с полочки пористую губку, густо намылил её куском хозяйственного мыла и осторожно начал смывать с чужих плеч подвальную грязь. Вода в ванне мгновенно потемнела. Юноша прикрыл глаза, подставляя шею.       И тут в маленькое окошко под самым потолком ванной что-то с глухим, страшным грохотом впечаталось.       Стекло жалобно звякнуло. Мы вздрогнули одновременно. Парень резко распахнул глаза, в панике попытался рвануться вверх, выскочить из воды, но истощённые мышцы подвели; он лишь шумно плеснул водой и бессильно повалился обратно на дно чугунной чаши, тяжело и загнанно дыша.       — Тише, тише, стой, — я с силой прижал ладонь к его мокрому плечу, удерживая на месте. — Всё хорошо. Сейчас проверю. Не бойся.       Ринувшись в полутёмный коридор, я затормозил у деревянной тумбы. Бросив быстрый взгляд через плечо, убедился, что юноша сидит в воде и не пытается подняться.       Пальцы нашарили в ящике длинное сапожное шило с деревянной рукоятью — единственное оружие, оказавшееся под рукой.       Зажав стальное остриё в кулаке, рванул входную дверь и вышел во двор.       Ночной воздух после горячей ванной показался ледяным. Ноги в домашних тапках мгновенно промокли. Двигаясь вдоль стены дома, осторожно обогнул угол и подошёл к выступу ванной комнаты. Прямо под разбитым стеклом, уткнувшись клювом в гравий, лежал мёртвый голубь. Птицу, видимо, дезориентировал шторм, и она на полной скорости врезалась в освещённое окно.       Я облегчённо выдохнул, опускаясь на корточки, чтобы рассмотреть тушку, как вдруг со стороны рощи донеслось низкое, утробное рычание.       Волосы на затылке встали дыбом. Стараясь не делать резких движений, я обернулся.       В паре метров, у самого забора рычал худой, облезлый кобель. Его рёбра торчали наружу не хуже, чем у моего гостя, шерсть свалялась в колтуны, а из полуоткрытой пасти на землю густо капала слюна. Пёс скалился, дико глядя воспалёнными глазами, и явно примеривался для броска, учуяв запах мертвечины.       Понимая, что шилом против бешеной собаки я много не навоюю, свободной рукой нащупал на земле тяжёлый, острый кусок гранита.       Перехватив его поудобнее, замахнулся, всем телом подаваясь вперёд, чтобы вложить в бросок остатки адреналина.       Кобель оказался умнее, чем выглядел. Заметив движение, он резко поджал хвост, глухо тявкнул и, развернувшись, мгновенно растворился в густом тумане между деревьями.       Сердце колотилось в ушах как сумасшедшее.       Я обтёр ладони о брюки, сунул шило в карман и вернулся в дом, наглухо заперев дверь на три оборота.

***

      В ванной комнате юноша снова дремал, уронив подбородок на грудь, убаюканный теплом остывающей воды. Я домыл его, вытащил из шкафа свои чистые вещи: хлопковые штаны и безразмерную футболку, которая повисла на его худых плечах как парашют. Он двигался словно тряпичная кукла, позволяя продевать руки в рукава.       Уложил в своей комнате. Парень сразу свернулся клубком, подтянув колени к груди, и уткнулся лицом в подушку. Напоследок влил в него ещё две ложки тёплого бульона, который тот сглотнул уже совершенно неосознанно, и слава Богу не захлебнулся.       Сел рядом прямо на пол, прислонившись спиной к деревянному изножью.       Настольная лампа продолжала гореть, рассеивая полумрак. До самого рассвета, пока туман за окном не начал окрашиваться в сизый цвет, я не сомкнул глаз, прислушиваясь к ровному, едва различимому звуку, нарушавшему тишину комнаты. Время шло. Скоро нужно было надевать чёрный каун и идти к пастве.

***

      Даже не понял как отключился. Проснулся от того, что серый рассвет уже вовсю резал глаза сквозь незавешенное стекло.       Взглянул на часы и похолодел: до начала утренней литургии оставалось меньше сорока минут.       Следующую четверть часа носился по дому, на ходу застёгивая пуговицы накрахмаленной белой рубашки и едва не сшибая всё на своём пути, разбудив шумом Чимина. Он выполз из гостевой комнаты, растрёпанный и помятый.       — Чимин, тебе сегодня в редакцию не нужно? — без приветствия спросил я, натягивая тяжёлый шерстяной пиджак.       Друг спросонья моргнул несколько раз, и, кажется, не сразу сообразил, на каком языке я говорю.       — У меня выходной, — хрипло выдавил он, потирая лицо ладонями.       — А можешь…       — Послежу за парнем, конечно.       Я приблизился к нему, хлопнул по плечу и быстро затараторил:       — На кухне рисовый бульон и тёплый имбирный чай. Давай ему буквально по несколько глотков, когда начнёт приходить в себя. В моей спальне, в дорожной сумке на дне шкафа, есть базовая аптечка. Я вернусь…       — Не волнуйся, мам, — брюнет сонно усмехнулся, опёршись плечом о стену. — Разберёмся.       Бросился к выходу, но у самого порога резко затормозил, обернувшись:       — Возьму твою машину? Служебную из пресвитерии выдадут только через пару дней, а пешком опоздаю.       Зевая во весь рот, Чимин поплёлся обратно на второй этаж за ключами, не спеша волоча ноги, и спустя минуту вернулся.       Я буквально выхватил связку, открыл входную дверь и выбежал на сырое крыльцо, услышав в догонку язвительное:       — Спасибо, Чимин! Ты настоящий друг, Чимин! Я привезу тебе хрустящую курочку, Чимин!.. Пожалуйста, пастор Ким, не благодари.

***

      У ворот ебэдана толпились первые прихожане. Старушки в платках, опираясь на палки, тихо перешёвывались. После того как кто-то разнёс все подробности нашей стычки с пятидесятниками, на меня смотрели иначе. В этих взглядах больше не было жалости к сироте, появилось осторожное, боязливое почтение.       Пока шёл по гравийной дорожке, вежливо кланяясь пастве, холодный, трезвый расчёт вытеснял из головы все другие мысли.       Внутренний притвор встретил привычным запахом воска. У расписания дежурств, скрестив руки на груди, стоял Им Пёнхо. На его губах застыла та самая ядовитая ухмылка, с которой он провожал меня каждый раз.       — Доброго утра, дамним-мокса, — бу-мокса выделил последнее слово с едва уловимым сарказмом. — Весь уезд только и говорит о вашей беседе с пастором Ли. Смело. Старейшины Данхве, правда, считают, что устраивать теологический диспут в ресторане — это урон для пресвитерианского престижа, но... молодости свойственна горячность.       — Слово Божье звучит там, где в нём нуждаются, бу-мокса Им, — ответил я, проходя мимо него к ризнице. На секунду остановился, заглянув тому прямо в зрачки. Мутные, спокойные. — Надеюсь, вы подготовите отчёт по кассе к среде?       — Разумеется, — Пёнхо даже не моргнул. — Всё в полном порядке.       — Сомневаюсь.       Я зашёл в ризницу и закрыл дверь на защёлку. Руки слегка потряхивало. Пёнхо? Или кто-то из почтенных джанро, чинно занимающих передние скамьи?

***

      Когда зазвучал первый аккорд органа, я уже стоял за кулисами, облачённый в тяжёлый чёрный каун.       Открыв Библию, в последний раз пробежал глазами строчки.       В первом ряду, прямо напротив меня, сидели Данхве — благочестивые, суровые старцы с каменными лицами. Господин Хан, друг отца, чуть правее, мерно перебирая чётки. Им Пёнхо устроился на судейском стуле у стены, сложив ладони на коленях.       Я положил руки на края кафедры.       — Сегодняшнее чтение, — мой голос разнёсся под высокими сводами, плотный, лишённый малейшей дрожи, — из Евангелия от Луки, глава двенадцатая, стих второй.       Сделав долгую, давящую паузу, я осмотрел взглядом присутствующих, впиваясь глазами в каждое лицо на передних скамьях.       — «Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы».       По залу пролетел едва слышный шёпот. Глаза Пёнхо сузились. Один из джанро, старик с окладистой седой бородой, сидевший слева, глубоко вздохнул и поправил воротник пиджака.       Я подался вперёд, уменьшая расстояние между мной и паствой, фиксируя каждое микродвижение в зале.       — Братья и сёстры, природа человеческого греха такова, что он всегда ищет темноты. Нам кажется, что если мы запрём свои пороки в самый глубокий ящик, скроем их за благочестивыми улыбками и прилежным посещением церкви, то они перестанут существовать. Мы строим стены вокруг своих тайн. Мы думаем, что если обманули соседей, обманули друзей, обманули собственную семью, то обманули и Создателя.       Повысил голос заставляя его вибрировать в ушах прихожан.       — Но Господь предупреждает! Архитектура человеческой лжи эфемерна. Вы можете копать глубоко, вы можете прятать свои преступления под землю, под бетонные плиты, под авторитет вековых традиций. Вы можете находить сообщников, которые за долю от вашей неправедной прибыли будут молча охранять секреты!       На слове «сообщники» я резко впился глазами в Им Пёнхо.       — Настанет день, и то, что вы шептали на ухо в потаённых комнатах, будет провозглашено с кровель. Тот грех, который вы считали похороненным навсегда, поднимется из темноты и посмотрит вам прямо в лицо. И горе тем, кто думает, что избежит Божьего правосудия!       Перевёл взгляд на старейшин Данхве.       — Молитесь! Молитесь о том, чтобы ваши тайны не стали приговором. Ибо час откровения уже близко.       Зал взорвался нестройным, испуганным гулом тонгсонг-кидо. Десятки людей запричитали, качаясь на скамьях, но моё внимание было приковано только к переднему ряду.       В левом углу сидел молодой человек, и записывал что-то в блокнот. Подняв голову и заметив мой взгляд, он тут же зашевелил губами.

***

      — Очень тревожная проповедь, мокса-ним, — говорили прихожане, покидая церковь. Я останавливался для коротких бесед, но заметив, как высокий брюнет с блокнотом движется к двери, бросился следом. Поймал за локоть прямо на выходе.       — Прошу прощения…       Юноша низко поклонился:       — Здравствуйте, мокса-ним. Прекрасная служба.       Несколько секунд изучал чужое лицо.       — Вы делали пометки?       — Э… да, всегда записываю интересные для размышления моменты. Хотите взглянуть?             Закивал, а в груди завибрировало странное предчувствие.       — Если вы не против.       — Конечно нет, — протянул блокнот, и полистав страницы, я заметил множество записей.       — Похвально. Как вас зовут? Не припоминаю…       — Джиха. Обычно в церкви яблоку негде упасть, а сегодня было посвободнее, что даже не пришлось стоять.       Вернув блокнот, вздохнул.       — Совсем скоро установят дополнительные скамьи. Не ожидал, что паства расширится настолько.       Джиха едва заметно дёрнул уголком губ.       — С вашим приездом многое изменилось.       Молодой человек снова сделал поклон и удалился, пока я параноидально следил за удаляющейся фигурой.

***

      Запер дверь кабинета изнутри. Бу-мокса стоял у окна, заложив руки за спину. Завеса тумана за стеклом рассеивалась, открывая вид на раскисший церковный двор. Пёнхо выглядел собранным.       — Присаживайтесь, бу-мокса Им, — прошёл за массивный дубовый стол Намджуна и опустился в кресло.       Пёнхо не спеша повернулся, оправил лацканы пиджака и сел напротив. Между нами легла тяжёлая тишина. Он рассчитывал, что начну с теологии или утренней темы, но времени на предисловия не было.       Открыл нижний ящик стола, достал плотную кожаную папку-портфель, в которую собрал все скрытые транзакции, и с глухим стуком толкнул по лакированному дереву прямо к его рукам.       — Что это, дамним-мокса? — Пёнхо даже не прикоснулся к коже, бегло посмотрев на папку.       — Аудит церковной кассы за последние полгода, — ответил, откидываясь на спинку кресла и сплетая пальцы в замке. — Откройте. Там выписки по неофициальным транзакциям. Каждый месяц из фонда пожертвований и целевых грантов пресвитерии Санджу уходили крупные суммы. И все они оседали на счетах в банке Тэгу. Вы, как второй человек в приходе, контролировали каждую копейку. Объясните характер этих переводов.       Пёнхо медленно протянул руку, раскрыл папку и принялся изучать документы. Сначала делал это с напускным безразличием, но по мере того, как он вчитывался в даты, номера счетов и суммы, маска благочестивого циника дала трещину. Брови поползли вверх. Зрачки расширились, округляясь от неподдельного удивления. Несколько раз перелистнул один и тот же лист туда и обратно, словно проверяя, не оптический ли обман.       — Это... этого не может быть, — выдохнул он, и голос впервые потерял ядовитую бархатистость, став сухим и надломленным. — Сто сорок миллионов вон за полгода? Да на эти деньги можно было построить новый притвор...       — Жду объяснений, Пёнхо.       Бу-мокса захлопнул папку и поднял глаза. В них больше не было сарказма — только испуг человека, который внезапно обнаружил под ногами мину.       — Пастор Ким, клянусь Богом и кафедрой — не имел к этому никакого отношения! — его ладони с силой вжались в край стола. — Да, вёл текущую бухгалтерию, собирал десятину, фиксировал расходы на коммунальные нужды. Но эти счета... спецфонды вели заочно. Намджун лично забирал квартальные книги. Сам увозил отчёты в окружную пресвитерию и сам общался со старейшинами Нохве. Я не имел доступа к личной печати и фондам!       Говорил быстро, почти без запинки, и любая судейская комиссия поверила бы на слух. Удивление выглядело абсолютно правдоподобным. Человек не способен так сыграть, если только он не гениальный актёр.       Пятнадцать лет делить один кабинет с Намджуном. Знать каждый шаг пастора, караулить кресло, фиксировать каждого прихожанина, и не заметить, как из общины утекают миллионы? Это было физически невозможно для такого хваткого и подозрительного человека, как Им Пёнхо.       — Хотите сказать, что покойный пастор обкрадывал приход в одиночку? — спросил с иронией. — За кого вы меня принимаете, бу-мокса? За дурачка?       — Тэхён, послушай, — Пёнхо впервые перешёл на личности, забыв про уважительные титулы, и дыхание стало прерывистым. — Намджун в последние месяцы был сам не свой. Закрывался здесь сутками. К нему приезжали люди из «Благодати Сиона», безумные пятидесятники, о чём-то спорили за закрытыми дверями. Думал, теологические разногласия. Если бы я знал про деньги, неужели не замёл бы следы, зная, что ты приедешь?       Логичный аргумент. Сваливал всё на покойника и пятидесятников, выводя себя из-под удара.       Я протянул руку, забрал папку обратно и запер в ящик.       — К среде нужен полный, детальный реестр всех визитеров, которые были у пастора Кима с августа по октябрь, — сказал я, поднимаясь с места и давая понять, что аудиенция окончена. — Включая старейшин Данхве и представителей других конфессий.       Пёнхо встал. Поправил пиджак, но пальцы слегка подрагивали. Мужчина посмотрел долгим взглядом, в котором удивление переплавлялось в холодную злость.       — Хорошо, дамним-мокса, — тихо произнёс он, вернув официальный тон. — Подготовлю список. Но помните: раскапывая могилу старого пастора, можете вытащить наружу то, что похоронит этот приход вместе с вами.       Он поклонился и вышел, прикрыв за собой дверь. Я остался один в кабинете.

***

      На обратном пути завернул в небольшой ресторанчик на окраине и забрал коробку с хрустящей, обжаренной в масле курицей. Из дефлекторов машины вместе с горячим воздухом тянуло густым запахом чесночного соуса и специй.       Когда подъехал к родительскому подворью, ноги сами потянулись к тормозу. Универсал тяжело замер, не доехав до ворот метров десять.       Прямо у поваленного забора, в густой дорожной грязи, кишела стая. Пять или шесть бродячих, костлявых псов с ободранными до крови боками, остервенело рвали друг друга. Грызлись с каким-то первобытным, безумным ожесточением, рыча и впиваясь зубами в загривки. По воздуху летели клочья шерсти.       Внутри всё сжалось. Липкий ужас родом из глубокого детства, когда огромная собака едва не перекусила мне горло у ручья, мгновенно сковал пальцы. Дыхание перехватило. На секунду показалось, что если заглушу мотор, свора бросится на лобовое стекло.       Выдохнул, навалился всем весом на руль, вдавливая клаксон.       Автомобиль разразился пронзительным, режущим уши гудком.       Один раз, второй, третий.       Самый крупный, с порванным ухом, обернулся и посмотрел на машину. Снова нажал на сигнал. Огрызаясь и хромая, свора начала расползаться в сторону рощи.       Подождал пару минут, пока сердце перестало выбивать чечётку в грудной клетке.       Нужно будет позже обязательно осмотреть территорию вокруг забора. Собаки не устраивают такую бойню на пустом месте, где-то явно валяется тушка какого-то животного. И, судя по ночному голубю, мертвечина в Мугёне начала плодиться слишком быстро.       Заглушив двигатель, перемахнул через грязь, забрал с сиденья пакет и быстро взлетел на крыльцо, запирая дверь на все задвижки, но поганое ощущение так и не исчезло.       В гостиной непривычно шумно. На старом диване сидел Чимин, листая газету, а из кухни тянуло сладковатым ароматом свежего имбиря. Нашёлся даже старый обогреватель-рефлектор.       — Живой, пастор? — Чимин поднялся навстречу, но стоило поймать носом донёсшийся чесночный шлейф, как глаза мгновенно округлились. Молча протянул другу шуршащий крафтовый пакет. Чимин выхватил его с таким лицом, словно только что забрал главный приз национальной лотереи. Запустил руку внутрь, достал ещё горячую коробку и заулыбался как ребёнок. Друг обожал вкусно и сытно поесть.       — Ты поистине святой человек. Официально заявляю, сан дали не зря, — блаженно зажмурился брюнет, вдыхая аромат. — Горячая! Корочка хрустит!       — На здоровье, — улыбнулся, чувствуя, как плечи ноют от напряжения.       — У меня хорошие новости. Твой миым сработал. Наш гость сегодня выпил почти всю плошку бульона, и имбирный чай принял без капризов. Желудок держит, не тошнит. Думаю, через пару дней сможем потихоньку вводить нормальную еду.       Глубоко вздохнул, прислонившись спиной к косяку. Хоть что-то шло правильно.       — Чимин, спасибо. Я в долгу перед тобой.       — Брось, — друг махнул рукой, облизывая испачканные в соусе пальцы, но тут же взгляд стал более мягким, удивлённым. — Слушай, он сегодня даже на ноги вставал без стонов. Сам. Я держал под локоть, чтобы выйти на задний двор. Буквально на пять минут, подышать воздухом. А потом, когда обратно шли, повернулся ко мне и выдал такое протяжное: «Гу-у-у». Мычал минуты две, пока на кровать не лёг. В общем, решил, что буду звать его Гу.       — Гу… — повторил про себя, и перед глазами снова встал пустой, лунатический взгляд юноши у изножья постели. — Хорошо. Пусть будет Гу. Пока не узнаем настоящее имя.       Чимин бережно отложил коробку с недоеденной курочкой, приблизился и заговорил тише, косясь на потолок:       — Но есть и хреновые новости, Тэ. Проводка в доме полетела к чертям. Днём попытался включить свет в коридоре и лампа бахнула так, что осколки до кухни долетели. Предохранители старые, всё искрит. Если остался план постройки, чертежи или схемы, отдай мне. Знакомый электрик по старой дружбе глянет, переберёт тут всё.       Нахмурился, непроизвольно скрестив руки на груди. Перспектива пускать чужого человека сейчас казалась тревожной.       — Не думаю, что это хорошая идея, — произнёс, качая головой. — План… Его, скорее всего, вообще нет. Этот дом строил отец.       — Ладно, — Чимин недовольно поморщился, но настаивать не стал. — Жить при свечах так себе перспектива. К слову, о перспективах. Как дальше? Оставлять Гу одного здесь, пока ты в церкви, нельзя. Что думаешь делать?       Прошёл к столу, бессильно опустившись на стул, и запустил пальцы в волосы. Усталость, временно отступившая, навалилась с новой силой.       — Не знаю. Завтра понедельник, утренний разбор катехизиса со старостами, потом визиты к больным прихожанам. Если закрою Гу здесь, а сам уеду на весь день…       Чимин дошёл до кухни, звякнул чайником и вернулся, неся две кружки с горячим имбирным наваром.       Одну поставил передо мной и уселся напротив, снова потянувшись к ароматной коробке.       — С понедельника возьму больничный, — твёрдо сказал брюнет, глядя прямо в глаза.       Я поднял голову, опешив:       — Что? Чимин, в редакции тебя сожрут, у вас же сдача номера перед Олимпиадой…       — Пусть жрут, — жёстко перебил друг, отправляя в рот очередной хрустящий кусочек. — Скажу, что подхватил грипп после ночного шторма в уезде. Главный поворчит, но подпишет. За неделю парень хотя бы немного окрепнет, начнёт нормально ходить и, может, заговорит.       В горле встал ком. Посмотрел на довольное, испачканное соусом лицо друга и кивнул, сжав пальцы вокруг горячей кружки. Чимин остался единственным, кто удерживал на плаву.       — Понял, — тихо ответил. — Спасибо.